Медаль Героя

Введение

Эта книга – художественное произведение. Сюжеты, имена и детали – плод воображения автора; любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны. В то же время ни одна выдуманная сцена не отменяет исторической правды: Великая Отечественная война – не сюжет для романа, а реальность, пережитая живыми людьми, семьёй за семьёй, деревней за деревней, городом за городом.

Пусть художественный ход – внезапный прыжок во времени, вымышленный герой и выстроенная вокруг него цепь событий – служат только инструментом. Через них мы пытаемся говорить о том, что было общим для миллионов: страх и надежда, малые доблести и великие жертвы, простые бытовые поступки, которые вместе составили победу. Здесь нет цели приписать себе подвиг или переснять историю под собственный образ. Есть стремление напомнить: за каждой строкой летописи войны стоят судьбы людей – от юноши, который впервые взял в руки ружьё, до старушки, прятавшей хлеб; от бесшумного связного до командира, чьё имя занесено в сводки.

Читатель, прошу помнить: это – всего лишь книга. Но в ней отражено уважение к тем, кто жил, сражался и терпел. Если страницы этой истории помогут вам мысленно подойти к могиле неизвестного солдата, заглянуть в глаза ветерану или просто задуматься о цене мира – значит, она выполнила свою задачу.

Чтите память. Помните людей. И помните, что победа создаётся не только героическими эпизодами, но и миллионами тихих, нужных усилий. Вечная слава героям, павшим на полях сражений. И вечная благодарность тем, кто ковал победу в тылу, кто голодал, мерз, но не сдавался перед лицом неминуемой гибели. Их жертва не должна быть забыта, их имена должны жить в памяти поколений. Не ради громких речей или возведения в культ, а ради простого и важного понимания: их подвиг – это наша возможность жить сегодня.

Мы должны помнить не только о том, как сражались и умирали, но и о том, как любили, мечтали, строили планы на будущее. Война отняла у них все это, но не смогла лишить их человечности, доброты и веры в победу. Именно эти качества помогли им выстоять и победить в самой страшной войне в истории человечества.

И пусть эта книга станет ещё одним кирпичиком в стене памяти, ещё одним напоминанием о том, что война – это зло, которое нельзя допустить. Пусть она поможет понять, что мир – это хрупкое сокровище, которое нужно беречь и защищать. Пусть она вдохновит на добрые дела, на проявление милосердия и сострадания к ближнему.

Мы не имеем права забывать уроки истории. Мы обязаны передать их своим детям и внукам, чтобы они знали, какой ценой была завоевана свобода. Чтобы

они понимали, что такое патриотизм и как важно быть достойным гражданином своей страны. Чтобы они никогда не допустили повторения трагедии войны

Глава 1. Медаль Героя

Деревенский автобус, видавший виды, неторопливо полз по разбитой дороге, соединяющей несколько затерянных в лесах поселков. Вячеслав, водитель лет тридцати пяти, с усталым, но добродушным лицом, знал каждого своего пассажира в лицо. Кому сумку помочь вынести, кому до крыльца подвезти – не впервой. Работа не сахар, зато люди свои, родные.

В этот раз настроение ему изрядно подпортил старик, ветеран. Сгорбленный, с потухшим взглядом, он всю дорогу бубнил что-то себе под нос. Видно, совсем жизнь достала.

– Слышь, водила, – проворчал старик, когда подъехали к его деревне. – Ты что, специально меня на двадцать метров дальше увез? Я тебе что, враг?

– Да вы чего, Михал Степаныч, – попытался оправдаться Вячеслав. – Конечная остановка тут, все вышли. Я ж не виноват, что у вас дом дальше.

– Все вы… молодые… лишь бы побыстрее, лишь бы отвязаться, – буркнул ветеран и, кряхтя, поковылял прочь.

Вячеслав только вздохнул. Ну что с него взять, старика? Обидно, конечно, но понять можно. Когда все пассажиры вышли, он, по привычке, обошел автобус, проверяя, не забыл ли кто чего. И вот – под сиденьем, где сидел ветеран, блеснул краешек металла. Медаль «Звезда Героя».

Вячеслав нахмурился. Возвращать? Да ну его… После того, как старик на него наорал? Не обеднеет. Бросил медаль на панель приборов, где она тут же затерялась среди вороха бумажек и талонов.

До гаража оставалось километров двадцать по глухой лесной дороге. Лето выдалось на редкость жарким, но, как это часто бывает, погода испортилась в мгновение ока. Небо затянули черные тучи, и на землю обрушился настоящий тропический ливень. Грохот грома оглушал.

Пришлось остановиться. Приспичило, да и перекурить не мешало. Вячеслав заглушил мотор, выскочил из автобуса и, матерясь сквозь зубы, побежал в ближайшие кусты. Молнии сверкали одна за другой, словно кто-то испытывал на прочность небесный свод.

Закончив свои дела, Вячеслав уже собирался вернуться в автобус, когда раздался оглушительный треск. Казалось, сама земля содрогнулась. Прямо перед ним в автобус ударила молния.

Вячеслава отбросило ударной волной на обочину. В ушах звенело, в глазах плясали черные точки. А автобус… автобус горел. Ярко, жарко, безнадежно. Пламя пожирало его, словно голодный зверь.

Вячеслав с трудом поднялся на ноги. Тело ломило, голова раскалывалась. Контузия, наверное. Он сделал несколько шагов к догорающему автобусу. В голове была только одна мысль: "Что теперь делать?"

И тут он почувствовал жгучую боль в ладони. Вячеслав разжал пальцы и увидел ее Медаль «Звезда Героя». Раскаленная докрасна, она словно прикипела к его коже, оставив на ладони уродливое клеймо.

Вячеслав закричал от боли и отчаяния. Он огляделся вокруг. Лес. Дорога. И догорающий автобус. Все было как прежде… Или нет?

Боль постепенно отступала, оставляя после себя лишь ноющую пустоту. Вячеслав судорожно дышал, пытаясь прийти в себя. В голове все еще гудело, а перед глазами мелькали размытые картины горящего автобуса. Нужно встать, нужно что-то делать…

С трудом поднявшись на ноги, Вячеслав огляделся. Лес казался каким-то чужим, незнакомым. Вроде бы те же березы и сосны, но что-то изменилось. Воздух был другим – более свежим, насыщенным каким-то терпким запахом трав и дыма. Не дыма гари, а дыма костра, словно где-то неподалеку кто-то развел огонь.

Автобус догорал. Весь в огне, он трещал и стонал, словно живое существо, умирающее в муках. Жара от пламени обжигала лицо, заставляя отступить дальше на обочину. От автобуса почти ничего не осталось – только искореженный металлический остов, сквозь который пробивались языки пламени.

Вячеслав машинально похлопал себя по карманам. Документы, ключи от квартиры, зажигалка… Телефон! Он судорожно вытащил его из кармана. Экран был треснут . "Вот черт," – пронеслось в голове. Он попробовал позвонить – безрезультатно. Связи, разумеется не было. Глушь.

Он снова огляделся. На дороге – ни души. Только лес, догорающий автобус и он – посреди всего этого, растерянный и испуганный. А еще… звуки. Звуки, которых он не слышал уже очень давно. Где-то вдалеке ржали лошади, скрипели телеги. И еще… голоса. Неразборчивые, но явно человеческие.

Прислушавшись, Вячеслав различил отдельные фразы. Слова были знакомыми, русскими, но говорили на них как-то иначе, нараспев, с каким-то странным акцентом.

"…далеко ли до Смоленска-то?"

"…говорят, немцы уже близко…"

Немцы? Смоленск?

Вячеслава словно ледяной водой окатили. Немцы под Смоленском? Он же помнит из учебников истории… 1941 год. Начало войны.

Он снова посмотрел на свою руку. Ожог от медали. Клеймо в виде звезды. Неужели… Не может быть…

Он сделал несколько шагов в сторону голосов. Сквозь деревья он увидел дорогу. И по ней, скрипя колесами, медленно двигалась телега, запряженная лошадью. На телеге сидели двое мужчин в каких-то странных одеждах – холщовые рубахи, лапти на ногах.

Один из них, заметив Вячеслава, удивленно остановил лошадь.

– Эй, служивый! Ты что тут делаешь? – крикнул он, щурясь от солнца. – Ты откуда такой взялся?

Вячеслав замер, не зная, что ответить. Служивый? Он? В джинсах и футболке? Что он скажет этим людям? Что он – водитель автобуса из 2026 года, которого забросило сюда ударом молнии?

– Я… Я… – запнулся Вячеслав. – Я заблудился…

Мужики переглянулись.

– Заблудился, говоришь? – усмехнулся один из них. – А одет-то как… Немец, что ли?

Сердце Вячеслава бешено заколотилось. Он понял. Ему не поверят. Никто не поверит. Он чужой в этом мире. И теперь ему нужно как-то выжить.

Вячеслав глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в коленях. Бежать? Куда бежать? Он в незнакомом лесу, без еды, воды и связи. Лучше попытаться поговорить с этими людьми. Может, они помогут ему добраться до ближайшей деревни. Главное – не говорить о том, что он из будущего. Это точно не поймут.

Собравшись с духом, Вячеслав двинулся навстречу телеге, стараясь говорить как можно спокойнее и увереннее.

– Здравствуйте, – сказал он, подойдя ближе. – Я… Я местный. Просто немного заблудился в лесу. Автобус сломался… Вон, видите, горит.

Мужики смотрели на него с подозрением. Тот, что был постарше, с густой бородой, прищурил глаза.

– Автобус, значит, сломался? – протянул он недоверчиво. – А одет-то как франт. Небось, из города какого?

– Да я… – Вячеслав старался подобрать слова. – Я из… из Малого. Там у нас автобаза. Ехал в Смоленск по работе, а тут… гроза эта. Автобус загорелся. Чудом спасся.

– Малые… – протянул мужик, словно припоминая. – Далеко отсюда Малые-то. Верст тридцать будет. А в Смоленск зачем ехал?

– По запчасти, – быстро выпалил Вячеслав. – Нужны были срочно.

Мужики снова переглянулись. Было видно, что они ему не верят. Но, кажется, и особого зла не затаили.

– Ладно, – сказал бородатый, вздохнув. – Вижу, что дело худо. Садись на телегу, подвезем до нашей деревни Макеевка. Там разберемся.

Вячеслав почувствовал облегчение.

– Спасибо вам огромное! – воскликнул он, залезая на телегу. – Я вам должником буду.

– Поживем – увидим, – буркнул молодой мужик.

Телега тронулась, медленно покачиваясь на ухабах. Вячеслав сидел, съежившись, и старался не смотреть на попутчиков. Он чувствовал их настороженные взгляды.

– А чего это у тебя рука-то такая красная? – вдруг спросил молодой мужик, указывая на обожженную ладонь Вячеслава.

– А… это… – Вячеслав снова запнулся. – Огонь. Когда из автобуса вылезал, обжегся.

Мужики молча переглянулись. Вячеслав понимал, что они ему не верят. Но пока молчат. И это – главное.

До деревни добрались к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Деревня встретила их тишиной и запустением. Изредка слышался лай собак и голоса женщин. Мужчин почти не было видно – все на фронте.

– Ну вот, приехали, – сказал бородатый, останавливая телегу у покосившейся избы. – Стой тут, я сейчас старосту позову.

Мужик спрыгнул с телеги и скрылся в избе. Вячеслав остался один на один со своим страхом и неизвестностью. Он знал, что сейчас решится его судьба. Поверят ему или нет? Помогут или отправят в НКВД?

Глава 2. Недоверие

Изба старосты стояла у самой дороги, чуть в стороне от общей деревни, на небольшом пригорке. Дом был крепкий, с покосившейся печной трубой и измазанными белой глиной стенами – как осколок прежней жизни, до войны и до всех этих бесконечных тревог. Возле крыльца кто‑то подметал, кто‑то сушил на веревке рубашки; несколько женщин переговаривались, глядя на телегу, у которой остановился Вячеслав. Вечер был сырой и тягучий: дождь отступил, но земля еще парила, и от изб клубилась угольная дымка печей.

Когда бородатый мужчина вернулся и позвал старосту, из дома вышел человек лет пятидесяти. Его лицо было вытертым, загорело и морщинисто, в глазах – осторожность. Его звали Иван Савич.

– Вот он, – сказал бородатый, указывая на Вячеслава. – Сам прибился. Говорит, автобус горел. Говорил, что из Малого, с автобазы.

Иван Савич посмотрел на мужчины в странной одежды, затем на молодого, натерявшегося от тяжелого дня, но чужого человеку, сидящего на телеге. Он прищурился, оглядел одежду – джинсы, футболка под рубашкой, на ногах – какие‑то синтетические кроссовки, вся эта «городская мода», которой здесь не знали.

– Ты что, городской? – сухо спросил он, глядя прямо в лицо. – Покажи документы.

У Вячеслава затряслись руки. Документы были в кармане куртки, но куртка сгорела вместе с автобусом. Он почувствовал, как отступает всякое спокойствие. Он попытался объяснить, но слова вязли в горле.

– Я водитель, – выпалил он в конце концов. – Автобус… загорелся… Меня подвезли.

– Водитель, говоришь, – повторил староста. – Да не мне твои слова судить. Ничего не понял я. Где ваши – «автобазы» у нас тут? Как вас зовут?

– Вячеслав… Вячеслав Козлов, – сказал он, ловя дыхание. – Из Малого. Сегодня выезжал рано, возвращался вечером. Дорога, гроза…

– Козлов, – Иван Савич медленно произнес фамилию, будто придираясь к каждому звуку. – Малое? – Он задумчиво поморщился. – А где это Малое, ветка какая, район?

– Да… я не так… – Вячеслав заметил, как его голос стал тоньше. – Это недалеко, от нас… в стороне. Я… не знаю точно. Автобус… я работаю на маршрутке.

Собравшиеся у крыльца стали переговариваться, шепот усиливался, чувствовалось напряжение, будто одна неверная нота могла превратить этот вечер в кошмар.

Иван Савич присел на низкую лавку у крыльца и посмотрел на «городского» с прищуром, который был больше тревогой, чем подозрением. Он понимал – в его деревне сейчас каждая посторонняя тень могла обернуться бедой: немцы на фронтах, партизаны в лесах, скрытые пленные и «двухсторонние» люди, которых нельзя было подпускать близко.

– Слушай, парень, – сказал он наконец. – Ситуация у нас такая: мужчин почти нет – всех забрали. В деревне старики, женщины и дети. Каждую постороннюю личину мы смотрим трижды. Кто ты вообще такой и зачем пришел?

– Я… мне нужно переночевать, – промямлил Вячеслав. – Я не хочу проблем. Я не враг.

– Ночевать? – усмехнулся староста. – Нам тут полгода назад сам господь порешил, кому ночлег давать. А кто ты по профессии? Ты водитель – говоришь. Покажи, как водить: манипуляции с колесом и все такое. – Он хмыкнул, но в голосе слышалась попытка разрядить обстановку.

Вячеслав еле улыбнулся и помотал головой. Он не мог показать ни документов, ни лицензии, ни автобуса. Все, что у него было – выгоревшая одежда, обожженная рука, и еще одна вещь, что он до сих пор держал в кармане: сложенная в тряпичный мешочек медаль. Когда он слышал, как староста спрашивал про имя и происхождение, в голове снова мелькнула мысль – вернуть медаль старому ветерану, Михалу Степанычу. Но медаль, хоть и обожженная, лежала в его кармане как тяжесть.

Молодые мужики из деревни, что привезли его, подошли поближе и начали его щупать как подозрительный груз. Кто‑то нашел зажигалку – сверкающую, металлическую, с надписью. Кто‑то показал на синтетические кроссовки.

– А что это за штука? – спросил кто‑то из толпы, держа зажигалку перед глазами старосты. – Модная, да?

– Зажигалка, – пробормотал Вячеслав, пытаясь улыбнуться. – Я – курю. Вот.

Ему казалось, что каждый жест оборачивается против него: зажигалка – значит город, значит «свои», значит подозрительный; джинсы – значит «чужой», значит «немецкий агент». Он слышал, как одна из женщин шепнула: «А вдруг он немец… маскарад какой…» И тогда в воздухе повисла вовсе не гроза, а молчание, наполненное опаской.

Иван Савич нахмурился. В таких обстоятельствах слова весили больше, чем крики.

– Слушай меня внимательно, – сказал он. – Я могу тебя приютить. Но я не могу не спросить: ты знаком с местными порядками? Как к нам полагается приходить, кто у нас староста, кто – председатель? Ты помнишь, как здороваться с женщинами, как опускать шапку перед старухой? Мы у себя в деревне блюдем порядок, и чужаков без спроса тут не держим.

– Я… я не знал, – признался Вячеслав. Он понимал, что должен действовать мягко, но правда слишком прозрачна. – Я просто… выбрался из автобуса. Просто спасся.

– Нравится тебе тут жить? – сурово спросила одна из женщин. – А если к нам придет немец? Знаешь, что будет?

– Я знаю, – сказал Вячеслав, и в его голосе прозвучала та самая дистанция между временами. – Я знаю, что немцы – это плохо. Я знаю, что город – в опасности…

Его слова, вместо того чтобы успокоить, почему‑то вызвали ещё большее недоверие. Староста покачал головой:

– Кто знает, кто ты на самом деле. Люди говорят, что в окрестностях бродят предатели, шпионы. Сколько их видали – никто не скажет. Мы берегли свою Землю, и тех, кто предаст, у нас не любят.

Он встал и шагнул к двери, как бы подразумевая: «Решайся». Потом повернулся и добавил более мягко:

– Ладно. Потому что у нас мало мужчин, у нас голову и сердце люди держат в кулаке. Ты будешь ночевать в избе, но под присмотром. Положи вещи на лавку и не ходи по двору после захода солнца.

Его слова звучали как приговор и как обещание одновременно. Для деревни сейчас шаг в сторону от правил означал смерть, и он это знал. Он не мог допустить, чтобы чужак провоцировал гнев немцев или ставил под угрозу всех, кто здесь оставался.

– И еще, – добавил он, гладя бороду. – Завтра утром придет главный. Он видел людей, он знает порядки. Мы спросим его.

Вячеслав облегченно вздохнул, но его облегчение было осторожным, как слух у зверя в ночи. Он понял: на несколько часов его судьба была в руках этого человека. Пока что – руки не связали и не повели на допрос в партию или к немцам, но это была не свобода; это был временный контракт на выживание.

Ему позволили умыться в корыте и пересесть на скамью в сенях – там стояла простая лавочка с покрывалом и несколько старых ладоней. Ему предложили еду – черствый хлеб, кусок сыра и кипяченое молоко. Женщина, что принесла это в миске, посмотрела на его обожженную ладонь и отвела глаза.

– Что с ним такое? – спросила она шепотом у старосты.

– Автобус, – ответил тот. – Загорелся в грозу.

– А медаль? – произнесла женщина, и у всех в голосе прозвучало вопросительное: медаль? – Я слышала, что в его кармане блеснуло что‑то… Звезда, было видно.

Староста вцепился в край платка, будто раскладывал карты перед концом игры.

– Будут вопросы завтра. Поживем – увидим.

Ему отвели угол с соломенной подстилкой в доме одной из женщин – там будет спать, пока решается, что с ним делать. Вячеслав улегся, но засыпать было невозможно: обгоревшая ладонь пульсировала, а в мозгу все время метались фразы, словно птицы в клетке. Что делать завтра? Как доказать, кто он? Как объяснить синтетические кроссовки и зажигалку, которые оказались для них чужими предметами? Как вернуть медаль ветерану и не вызвать лишних вопросов?

Он думал о том, что достигнет конца этого теста – и откроется новый, куда более суровый: война, партизаны, подозрения. Он думал о Михале Степаныче. Старик, уходивший со своего двора в ту ночь, когда Вячеслав прежде сидел в автобусе, казался теперь маяком – человеком, которому, возможно, стоило отдать медаль и сказать правду. Но правда в 1941 звучала иначе – не как откровение, а как опасный огонь.

Вячеслав схватился за руку и почувствовал шрам в форме звезды, едва различимый под обугленной кожей. Медаль, что лежала в его кармане, была теплая и тяжелая, а ее лицо представлялось ему как зеркало – в нем отражалось одновременно и прошлое, и будущее. Он понял, что сегодня его простят за обгоревшую одежду и зажигалку. Но завтра вопросы станут острее, и тогда потребуется не просто слова, а поступки.

Ночь опустилась над Макеевкой, и в ней раздался тихий лай собак. Избы затихли, и только где‑то вдалеке, за деревьями, слышался одинокий ручей, уносящий разговоры и страхи прочь. На улице холодело. Вячеслав лежал и думал о том, как странно складывается судьба: автобус, молния, медаль и вот – он оказался на чужой земле, среди людей, которые могли либо принять, либо уничтожить его. Он надеялся на лучшее, но готовился к худшему.

За стеной кто‑то шептал молитву – старые слова, которые звучали так же, как и много лет назад, когда в их домах не было войн. Вячеслав прислушался и, как в детстве, начал повторять про себя: «Не быть беде». Он не знал, к кому именно он обращался – к Богу, к времени, к тем, чья память была запечатлена в медали, что лежала у него в кармане. Но вся его сущность кричала одно: выжить.

Ранним утром староста приказал поставить чайник на огонь и велел разбудить главного. Решение о том, что будет с ним дальше, обещали принять после того, как начнутся разговоры у печи – у тех самых разговоров, которые могли стать началом доверия или, наоборот, окончательным подтверждением чужака. Ветер за окном шевелил сушеные листья. На душе у Вячеслава было холодно, но где‑то внутри теплилась надежда: если он сумеет доказать, что не представляет угрозы, может быть, судьба даст ему шанс. А пока он смотрел в стену и вспоминал стихотворные строки из школьной программы, которые теперь казались далекими, как другой мир.

Глава 3. Ночлег в избе

Когда староста махнул на него рукой и отвёл в самый тёмный угол избы, Вячеслав почувствовал, как земля уходит из-под ног. В этот уголок уже были принесены простая соломенная подстилка, вытертая овчиной и грубая лохматая простыня. Над печью висела икона, рядом – древний лоснящийся самовар и миска с оставшейся после ужина кашей. Всё было на своих местах для этой деревенской жизни – тесно, пахло дымом, сеном и старым сукном.

Первое, что поразило – тишина. Это не та шумная гулкая тишина провинциального района его города; здесь тишина была тяжёлая, уплотнённая звуками: хриплый свист печки, редкие вздохи спящих, чавканье коровы в приоткрытых воротах, скрип половиц. Каждое движение казалось громче обычного, и Вячеслав наполнял собой этот звук, словно чужеродное тело. Он сел на край подстилки и долго всматривался в тусклое язычок света, которым местами освещалась комната; глаза медленно привыкали к углам, и в них, как в старой книге, появлялись знакомые сцены: кружка с остатками чая, деревянная ложка, изношенные лапти у двери.

Привычные удобства из прошлого – холодная вода в кране, ванна, мягкая постель, электрическая лампа – в избе отсутствовали как нечто из другой жизни, как сон. Вячеслав попытался представить себе вечер, какой был вчера: душ, горячий кофе, телевизор. Здесь же ему предложили простую еду – кусок чёрного хлеба, горсть крутого затвердевшего супа, чашку тёплого чая. Он ел медленно, не торопясь, и каждый кусок казался испытанием: зубы работали иначе, горло ощущало грубость пищи. Было чувство, что весь мир уместился в этой маленькой трапезе и от него теперь зависит куда больше, чем живому человеку полагается знать.

Люди в избе обходились без разговоров – короткие вопросы, тёплые жесты, простой обмен нуждами. Никто не делал из него зрелища, но и не хлопотал. За столом старшая женщина – хозяйка, не слишком разговорчивая – показала место, куда можно было лечь, и кивнула так, будто ничего необычного не происходило: чужак перебрался в их дом и останется до утра. В этом кивке было одновременно и добро, и граница: помощь, но без лишних слов, как если бы у них всегда было мало слов и они берегли каждый из них для действительно важных случаев.

Лёжа на соломе, Вячеслав впервые ощутил физическую боль от неудобства, от неумения лежать иначе, чем в привычной кровати. Колени утыкались в твёрдую солому, плечи – в сырую овчину; холод пробирался под одежду, несмотря на шерстяной платок, который ему дали. Дым печи щекотал горло, и он кашлял – вдоль стены спал маленький мальчик, закутанный почти по уши; из-под его пальцев выглядывали тонкие ладошки.

Ночь тянулась медленно. Он слушал: кто-то за стеной ворочался, собака рыкнула – и его сердце вздрагивало так, словно в его ушах – кроме этих звуков – слышался другой, внешний мир, с машинами и светом, который теперь казался почти миражом. Он пробовал заснуть, но каждое воспоминание о доме рвало нить; он считал в уме маршруты до работы, имена коллег, запахи кухни, пробки на мостах – и все эти образы становились чуждыми, как фильмы о другой эпохе.

Иногда свет от печи бросал на потолок тени, которые казались движущимися фигурами. Вячеслав понимал, что это трещины и сучки в потолочных бревнах, но в темноте они обрели форму людей, историй, переживаний. Ему приходила странная мысль: если представить, что каждая из этих тёмных фигур – это жизнь, прожитая кем-то другим, то его собственная сейчас висит на краю, почти неразличима. Он попытался упорядочить свои мысли, вспомнить точную дату, хотя бы месяц – и обнаружил, что время тут течёт по-другому: дни и ночи складены плотно, один на другой, без привычной состыковки с календарём.

В первой ночи в прошлом было и другое – простая человечность, не требующая слов. Кто-то тихо подошёл, прикрыл его тонким одеялом, положил рядом кружку с тёплой водой. Их прикосновение было деликатным, почти деловым, но в нём была забота. Это ощущение тепла – почти физическое подтверждение того, что, несмотря на всю чуждость, он не один.