Бывшая жена

– Давай-ка лучше ко мне. Выпьем чего-нибудь прохладительного. Послушаем симфонию на фонографе. Гораздо приятнее и спокойнее.

У меня не нашлось никаких возражений. Было довольно рано, и спать мне еще не хотелось.

Рики смешивал джин с тоником. Какое-то время мы сидели на широком низком подоконнике, любуясь Вашингтон-сквер. Рики ставил пластинки, продолжал смешивать джин с тоником. Мы говорили о Голсуорси, Уэллсе и Беннетте, насколько я помню. Мне очень нравился Рики.

А потом – то ли дело было в летней ночи, то ли в физическом влечении, то ли в коктейлях – в Рики проснулся пещерный человек. Сперва меня его поведение ошарашило. Затем я, разозлившись, сказала:

– Сию же секунду прекрати, Рики.

Это было, когда он, оторвавшись от моих губ, начал целовать шею.

Он замер на минуту, обхватив меня за плечи. Я снизу вверх посмотрела ему в лицо. Он был выше меня примерно на фут. Приятный молодой человек с каштановыми волосами.

– Извини, – сказал он.

– Не напускай на себя такой трагический вид, Рики. Твоя несчастная физиономия вовсе не тешит мою гордость.

Он рассмеялся и снова поцеловал меня. А через мгновение повторилась пройденная уже сцена. С той только разницей, что на сей раз у меня пропала охота противиться. Любопытство? Желание? Чувство, что я имею право на авантюру, раз Питер уже позволил себе похожий эксперимент? Не могу теперь вспомнить. Так много всего было потом.

Проснулась я в шесть утра. Рики мирно спал. Под каким углом я ни смотрела на его привлекательную голову, она вовсе не казалась головой злодея.

Я вспомнила о Питере и подумала, что меня сейчас стошнит. Поэтому, встав тихонько, приняла душ и оделась. Рики по-прежнему спал. Я оставила ему записку. Помню ее наизусть.

«Рики, я не бьюсь в истерике, но чувствую, что не смогу придумать, о чем говорить за завтраком. Звякни нам как-нибудь».

Истерика не замедлила накатить, едва я вернулась домой. Поколения моих добродетельных прародительниц сидели вокруг, проклиная меня. Затем мысли о проблеме с Питером вызвали новый приступ истерики.

Ощутив себя страшно голодной, я пошла в кофейню к Элис Маккалистер и плотно позавтракала.

Питер должен был прибыть в шесть вечера, но я уже к четырем поняла, что не смогу ему признаться. Поставить своего теоретически современного молодого мужа перед фактом измены жены было выше моих сил.

Поэтому я решила проблему с Питером по-другому. Снова помылась (на сей раз не под душем, а приняв ванну), тщательно накрасилась и встретила его вместо признания чаем с булочками.

Ужинать мы пошли в ресторан, и там нам случайно встретился Рики. Они с Питером устроили вечер воспоминаний – «когда мы играли в одной команде». Я слушала, про себя отмечая, что жизнь не так уж проста. Кажется, именно тогда я задумалась об этом в первый раз.

И еще поняла: даже рассказав Питу об измене, я нипочем не призналась бы, что это был Рик. Жена и лучший друг… Шаблонная до вульгарности ситуация. А если Питер к тому же еще посчитает, согласно шаблону, что человеку, сбившему с пути истинного его жену, необходимо как следует врезать? Но Рик ведь сильнее и больше Пита. Ему с ним не справиться. Он только испытает еще большее унижение.

Знаю, выглядит это абсурдно. Можно подумать, что я воспринимала ситуацию как фарс. Но это далеко не так. Были и мучения, и сожаление, и растерянность. Все это прошло. Я только помню свое удивление от того, что все теории о естественности сексуальных экспериментов с целью приобретения разнообразного опыта, теории, которые воспринимались как абсолютная норма в связи с приключениями друзей и знакомых, полностью потеряли свою привлекательность, стоило делу коснуться нас с Питером.

Сюрпризом стало для меня и то, что после двух лет замужества я ни в малейшей мере не представляла себе, как может он воспринять возникшую ситуацию. Застрелит меня (не очень возможно), расстанется со мной навсегда (гораздо более вероятно) или придет к выводу, что все сложилось очень удачно (современные отношения).

Прошла неделя. Я купила Питеру шляпу, которая ему нравилась. Днями писала тексты. По вечерам танцевала. Пыталась быть с Питом «хорошей». Подавала ему на завтрак то, что он больше всего любил. Выбор ресторанов для ужина предоставляла ему.

И всякий раз, когда он меня целовал, едва удерживалась от слез.

Поэтому в конце недели я ему сказала. Я не дожидалась подходящего момента, который, конечно же, никогда бы не наступил. Рассказала ему, когда мы заканчивали приятно неторопливый воскресный завтрак. В тот момент мне казалось: что бы ни случись, все будет лучше, чем прикидываться по-прежнему, будто ничего не произошло; я даже была сравнительно весела.

Я доела вафлю (сделала вафли, потому что Пит их любил). «Уверена, больше ни одной вафли никогда в жизни не съем», – пронеслось в голове. (И правда – я их больше не ем.)

Наливая Питеру вторую чашку кофе, подумала: «Руки у меня холодные, но не дрожат». А прикуривая сигарету, отметила: «Хорошо, когда есть комната для завтрака».

Настенное зеркало отражало нас с Питом. Пит светловолосый, поджарый, был очень хорош в потертом шелковом халате лилового цвета. Я маленькая, темноволосая, белокожая и, можно сказать, нарядная в пеньюаре из бирюзового атласа. Оба мы, на мой взгляд, выглядели превосходно.

Я и сейчас могу представить себе, как мы там сидим, только совсем по-другому – словно разглядывая двух незнакомцев с другой стороны широкой улицы, сквозь пыльное оконное стекло и дверной проем.

Мне удалось изобразить легкомыслие:

– Питер, перехожу к сцене «Полное признание жены».

Он выглядел невозмутимо:

– О, дорогая, ты никак прикупила шубу и мне придется оплачивать счет?

– Гораздо хуже.

– Потеряла работу и нам предстоит возвращение к честной бедности?

– Не издевайся, Пит.

– Извини, Петти, – сказал он серьезным тоном. – В чем дело? Не смотри так встревоженно. Ведь я тебя бить не стану.

Я глубоко вздохнула.

– Я была тебе неверна.

(«Неверна»… Как странно звучало само это слово.)

Я не могла посмотреть на Пита. Затем все же пришлось. Его самообладание меня восхищало. Он сидел теперь с совершенно бесстрастным видом, разве только до ужаса неподвижно.

– Петти… Это шутка?

– Нет. – (Что я наделала?.. О чем он думает?)

– Как это случилось? – Голос его стал очень тихим.

Я не могла рассказать ему о Рики. И так как заранее не обдумала, что именно буду говорить, то растерялась.

– Ну… Я напилась, Питер.

Так себе объяснение. Ему было прекрасно известно, что я до такой степени не напиваюсь.

Он переключился на другое:

– И кто этот мужчина, Петти?

(Потянуть время? Вдруг телефон зазвонит или еще что-нибудь и у меня будет несколько минут подумать.)

– Я же тебя не спрашивала, кто та женщина, у которой ты оставался.

(Нужно мне было спрашивать… Сама знала.)

– Это же совершенно другое.

И правда другое, раз он так считает.

(Нельзя отвечать ему: «Рики!» Пусть это лучше будет кто-нибудь из тех, кто исчез навсегда… Нет, вообще никаких имен!)

– Кто это, Петти? Скажи мне.

Они с Рики знали друг друга пятнадцать лет… Он был его самым лучшим другом, после меня. По мне, так пусть Рики бы тоже куда-то исчез или вообще умер. Без разницы. Он меня не волновал. Но я не могла так унизить Пита.

Он взял меня за руку:

– Не смотри так испуганно. Я постараюсь понять, дорогая. – (Какой старый голос!) – Но скажи мне, кто этот мужчина? Ты должна. У меня будет к нему разговор.

(Нужно время… Время подумать.)

– Ты ведешь себя так старомодно, Пит.

(Не слишком уместное замечание.)

– Похоже, что да. Пожалуйста, можешь не уходить от ответа?

Я потеряла голову. Как типичный убийца из таблоидов, мне даже померещились звуки выстрелов.

Я услышала, как говорю:

– В этом нет смысла. Видишь ли, это было не один раз.

Он сбил со стола свою кофейную чашку.

– Извини, – сказал. – Неуклюже с моей стороны. Продолжай. Что ты там говорила?

– Ты, Питер, не в курсе, но я на этих вечеринках, когда слишком много выпью… Все становится для меня как в тумане, и мне порой не особенно удается себя контролировать. Это происходит уже некоторое время. Собиралась раньше тебе рассказать, но никак не могла решиться… И конечно, уеду теперь или дам тебе развод… Как захочешь.

(О, пусть же он мне поверит. Нет, пусть не поверит.)

Пит скривил рот, словно от острой физической боли.

– Не тараторь так, Петти.

Я перестала говорить вовсе. Он всерьез мне собрался поверить. Как обычно. Раньше-то я никогда ему не лгала.

Встав, он сказал отстраненным тоном:

– Я всегда считал тебя самым чистым созданием на свете.

Я начала плакать – не потому, что это могло бы помочь, а просто не было сил сдержаться.

– Брось, Петти, – сказал он с внезапной нежностью. – Ты не могла бы кое-что для меня сделать?

Я ответила:

– Да.

– Можешь сесть, как примерный ребенок, с книжкой и почитать?.. Все в порядке… Мне просто надо побыть сейчас одному.

Я села. Он пошел в спальню и закрыл дверь. Я лила слезы на ротогравюры в книжке, понимая, как это глупо.

Внезапно подумалось: а не решил ли он там убить себя? Срочно пойду и ему помешаю. Я тихонько открыла дверь в спальню. Он не слышал меня, потому что всхлипывал, лежа вниз лицом поперек кровати.

Это был единственный раз, когда я видела Питера плачущим. Я не осмелилась войти, вернулась в гостиную и уставилась там на стену цвета сливок. Кажется, пора было ее перекрасить, но это могло подождать. Чуть погодя я услышала, что Питер принимает душ. Выглядел он, войдя в гостиную, совершенно нормально. Ну или почти нормально.

– Слушай, Пет. Буду краток, и не перебивай меня, дорогая. Ты молода и невероятно желанна, а я никогда не следил за тобой. Позволял тебе пить и другое… В том, что случилось, моя вина. Говорить мы об этом больше не станем, но… Ты ведь больше такого не сделаешь, правда?

– Нет-нет-нет! – воскликнула я. – Никогда! И ты не виноват. Ты доверял мне.

– Было бы лучше, если бы я хоть немного приглядывал за тобой. Ладно, милая. Прими душ. Оденься, а я пока смешаю коктейли. Выпьем парочку и пойдем наносить визиты. Интересно, что там Рики поделывает?

Я оделась. Мы выпили по два «манхэттена» и пошли к Рики. Он принялся смешивать в высоких стаканах виски со льдом и содовой. Я выпила порцию, и Питер забрал у меня стакан:

– Рик, это дитя умерилось с выпивкой. Она плохо влияет на ее нервы.

Рики удивился, но ничего не сказал. Они с Питером сильно напились и разговаривали о футболе.

Две недели спустя я сказала Питеру:

– Слушай, если ты хочешь, чтобы я из-за всего этого уехала домой или еще что, решение за тобой.

Он ответил:

– Забудь об этом, мой ангел. Я забыл.

Он не забыл, но тема была с тех пор закрыта.

Последовали три очень спокойных месяца. Изменились лишь кое-какие мелочи. Питер следил внимательно, что и сколько я пью. А когда Билл Мартин, бостонский мой ухажер, приехав в Нью-Йорк, пригласил меня потанцевать на крыше, Питер сказал, что он против.

Меня это не задевало. Я любила Питера до того, что случилось, и полюбила вдвое сильнее после. Он, на мой взгляд, замечательно себя повел. До сих пор так считаю.

Мне хотелось загладить вину перед ним, всегда оставаясь уравновешенной, стараясь выглядеть как можно лучше, внимательно выслушивая все его истории и больше не выкидывая ничего экстравагантного. Я чувствовала себя очень взрослой.

Однажды Питер сказал:

– Знаешь, ты становишься самой прекрасной женщиной, на которой можно быть женатым. Просто идеальной женой.

И тогда я вновь стала по-настоящему счастлива.

Через неделю после этого в Нью-Йорк приехала Хильда Джарвис. Любое определение, которое я попытаюсь дать ее характеру, наверняка окажется не совсем точным. Однажды она была так любезна, что принялась мне объяснять, почему я не пара для Питера. У меня, по ее словам, отсутствовали моральные устои, и по этой причине мне никогда не понять людей, у которых они есть.

А я ей ответила, что, возможно, и так, зато большой палец на моей левой ноге понимает мужчин куда лучше, чем все ее стосорокапятифунтовое тело.

Все наши прочие разговоры оказывались столь же необязательными и злыми, как этот. Наши взгляды на вещи решительно не сходились. Прежде, в Бостоне, когда жили мы по соседству, несходство взглядов особенного значения не имело, поскольку говорили мы только о книгах, одежде и ее мучениях с тетей Женевьевой. К своей тете Женевьеве она относилась чудесно.

Попробую еще раз… Хильда была несколько скована как в суставах, так и в душе. Хорошо сложена, руки ловкие, ноги проворные. У нее были длинные и прямые каштановые волосы. Голубые глаза, которые казались бы ярче, чуть подрумянь она щеки, чего она никогда не делала. Девушка исключительно строгих нравов. Выйти бы ей замуж за какого-нибудь простого человека… Он приобрел бы себе хорошую жену. Правда, родив парочку детей, она стала бы очень толстой.

Да, она мне действительно не нравится. И на ее примере я убедилась, что добродетель – понятие относительное. Иными словами, если женщину позвали в двадцать постелей и в девятнадцати случаях она устояла, то добродетели в процентном соотношении у нее куда больше, чем у женщины, которую позвали только в одну постель, куда она сразу отправилась.

Хильда не была замужем, потому что болезненная тетушка не отпускала ее от себя, и возможности встречаться с мужчинами у Хильды отсутствовали. Она была бесплатной сиделкой, компаньонкой, секретаршей и вела дом этой тети. При такой скучной жизни мое приглашение пожить у нас три месяца в Нью-Йорке ее страшно обрадовало. (Тетю пригласили на это время во Флориду, а Хильду – нет.)

Заработки наши с Питером увеличились и достигли такого уровня, что мы смогли позволить себе квартиру с дополнительной спальней. Тогда я и пригласила Хильду, ставшую первой и последней гостьей в этом доме.

Вначале мы оба вызывали у нее некоторое неодобрение. Наши коктейли, сигареты. Темы разговоров. Питеру, помню, ее общество быстро наскучило. Стоило нам, однако, сводить ее в пару симпатичных итальянских ресторанов, как ей показалось, что она приобщается к жизни. После двух бокалов красного вина она на глазах расцветала. «Мило и трогательно, – думала я, – сразу видно, как мало у нее было развлечений».

Однажды вечером Пит неожиданно обнаружил, что она превосходно читает вслух французские стихи. Это очень его обрадовало. Французская поэзия была его страстью. Я тоже могла читать по-французски, но, по вине скверных учителей, произношение у меня было ужасное. Поэтому они прекрасно проводили время, начав с Франсуа Вийона и двигаясь дальше, по два-три вечера в неделю, пока я работала. (Взяла на стороне несколько рекламных статей, чтобы скопить на бобровую шубу, так что по вечерам временно была занята.)

За декламацией французских поэтов Хильда влюбилась в Пита. Мне показалось это вполне понятным, и я не встревожилась. Она никогда не проводила столько времени ни с одним мужчиной, а Пит был очарователен. К этому моменту она начала ему даже нравиться. Такая спокойная, приятная, с хорошими манерами.

Я собиралась сделать хитрый ход: прикинула, кто среди наших знакомых вероятнее всего сочтет ее привлекательной и не слишком скучной; решила почаще его приглашать, а там, глядишь, и получится безболезненно перенести на него те чувства, которые она испытывала к Питу.

Вполне могло получиться, если бы не моя вечная занятость и усталость, из-за которых осуществление плана откладывалось, и ситуация оказалась отпущенной на самотек. А Хильда тем временем все сильнее влюблялась в Пита, о чем я могла судить по тому, как она вела себя со мной. Все чаще имела наглость высказывать недовольство количеством помады на моих губах, или глубиной декольте, или длиной моих юбок. Меня это раздражало, но я была слишком занята, чтобы обращать на это внимание.

Однажды дождливым пятничным вечером передо мной возникла дилемма: участвовать в очередных чтениях французской поэзии или поужинать в обществе Рика – единственного теперь мужчины, с которым Питер разрешал мне развлекаться без него. Самый старый и близкий друг, которому он доверял абсолютно.

Мы с Рики преодолели период возникшей между нами неловкости. Улучив первый же подходящий момент, он за какие-то десять минут четко обозначил мне свою позицию. Ему, мол, неизвестно, что я рассказала мужу и рассказала ли что-то вообще, но лично он предлагает, во имя их дружбы и доверительных отношений, считать случившееся досадным эпизодом, который отныне и навсегда забыт. И нам снова стало легко общаться.

Мой выбор между ролью слушательницы на поэтическом вечере и ужином в компании Рика склонился к последнему. Я позвонила Питеру и сказала, что буду около одиннадцати. Питер повел Хильду ужинать.

К одиннадцати часам вечера она ухитрилась натянуть мою жизнь мне на уши, абсолютно уверенная, что следует своему христианскому долгу. Хотя я убеждена, что она просто беззастенчиво воспользовалась оружием, которое оказалось у нее в руках во время ужина, чтобы добиться желаемого.

Примечания