Несмертие
- -
- 100%
- +
Вызволение военнопленных стало последней каплей: Кривошеев твëрдо решил, что выбирает себя окончательно и бесповоротно. Он больше не станет рисковать своей безопасностью и с завтрашнего же дня завязывает партизанить.
Через четверть часа на дороге появился третий охранник, который куда-то отлучался. Но он не успел ничего предпринять. Точный выстрел в сердце пригвоздил его к сырой земле. Пулю в него пустил Кривошеев, и вздрогнул, когда подоспевший на звук выстрела Романченко одобрительно похлопал его по плечу:
– Молодец, Глеб! Знал, что на тебя можно положиться!
Кривошеева охватила волна стыда за свои недавние мысли. Может, просто накатило? Всю обратную дорогу, а точнее, бегство из лагеря, он судорожно размышлял, как поступить. Но так ничего и не решил даже к рассвету, когда, уютно устроившись на топчане, на кухне у одного своего товарища, дожидался долгожданного сна. Впервые у него было так тревожно на душе и сердце. Он стоял на перепутье, и каждую из предложенных судьбой дорог скрывал туман неизвестности.
***
Концентрационный лагерь возле станции Вельяново, из которого подпольщики освободили узников, был не единственным в Свердловском районе. К концу декабря 1942 года их в Свердловске насчитывалось пять. Один из них нелюди, словно в издëвку, организовали на площади Ленина. В нём томились, в основном, красноармейцы. Днëм их отправляли на тяжëлые каторжные работы: рытьë окопов и возведение фортификационных сооружений на подступах к городу. Краткие передышки по ночам, больше похожие на обмороки, не восстанавливали силы. Измождëнные голодом и тяжелой работой пленные каждый день гибли пачками, а на их место привозили новых. Их поток не заканчивался, и вскоре оккупационное руководство вынуждено было открыть ещё один лагерь. Но тот, на площади Ленина, был самым страшным. Заключëнных там не просто морили голодом и заставляли работать, но ещё и пытали. За малейшую провинность сильно избивали дубинками, а если пленный огрызался в ответ, к нему применяли, поистине, чудовищные меры усмирения.
Однажды в декабре, проходя мимо лагеря, Лида увидела то, что отозвалось в её сердце диким ужасом. Открывшаяся картина навсегда запечатлелась в её памяти, и ещё несколько дней после увиденного девушка не могла спать, постоянно вздрагивая от малейшего шороха.
Во дворе лагеря стояла подвода, на которой лежали связанные красноармейцы. Рядом стояла огромная бочка с водой. Полицаи с непроницаемыми лицами поливали спины заключëнных до тех пор, пока они не превратились в ледяные изваяния.
Всë внутри неё кричало: «Беги! Беги отсюда! Спасайся, пока можешь!» Но Лидия не могла сдвинуться с места, будто пригвождëнная, – так и стояла за забором, едва прикрытая еловыми ветвями, в немом ужасе наблюдая за экзекуцией. Ей казалось, что ледяные статуи рассматривают еë, и в их замëрзших глазах читается укор: «Почему вы не освободили нас? Почему не помогли?»
В тот же день она рассказала об увиденном брату, и на собрании штаба в доме Романченко все вместе решили, что они должны во что бы то ни стало освободить пленных из «ленинского» лагеря, а его сровнять с землёй.
Лида работала медсестрой в госпитале, и иногда к ним поступали заключëнные из лагерей, но обычно спасти их не удавалось, либо они всë равно вскоре умирали в заключении из-за истощения и побоев.
Подготовка заняла около двух недель, а перед самым Новым годом, в лунную морозную полночь 28-го декабря, молотовцы отправились освобождать заключённых. Это было совсем не женское дело даже для таких воинственных храбрых девушек, как Лидия и Полина, поэтому они остались дома слушать ночные сводки Совинформбюро.
Естественно, стрелять было нельзя. Бабарицкий и его товарищи орудовали только ножами. Им крупно повезло в ту ночь – лагерная охрана держалась лишь на троих полицаях, а немцы… Немцы, потоптавшись до десяти вечера, благополучно свалили с дежурства на чей-то день рождения. Недалеко от площади Ленина в угловом доме ярко горел свет, а из распахнутого окна доносилась музыка и гомон пьяных голосов. Из того дома, в котором, предположительно, веселились нацики, лагерь хорошо просматривался. Надежда была лишь на то, что перепившие немцы так и не вспомнят о своих служебных обязанностях.
Колючую проволоку партизаны перекусили плоскогубцами и быстро оказались на территории лагеря. Двор был совсем маленьким. В лицо били прожектора. Их жёлтые лучи размазывались в морозном воздухе, словно краски по серому холсту, но отчётливо обрамляли тени шестерых отважных людей, дерзнувших явиться в логово зла.
Подкравшись со спины, Игорь молниеносно устранил первого охранника. Жирный, коренастый, неповоротливый; этот мужик жил на той же улице, что и Бабарицкий, на Ленина, только через три дома от комиссара. Игорь знал, что он служит полицаем, но за ним, вроде, не наблюдали никаких бесчинств – он просто караулил военнопленных в «ленинском» лагере. Лишь только поэтому он до сих пор оставался жив, а тех полицаев, которые зверствовали в городе, издевались над женщинами и стариками, подпольщики выслеживали и устраняли как можно быстрее. Ещё свежи в памяти горожан были лица трёх повешенных в городском парке. У каждого на груди была приколота табличка: «Я добровольно служил оккупантам. Я предал Родину. Вечный позор мне и моей семье!»
Трупы провисели неделю, и, казалось, даже забавляли самих немцев. Лишь когда запах разлагающихся тел стал совсем невыносим, фрицы приказали снять их. К счастью, убийц полицаев никто не искал.
Лидия Бабарицкая, работавшая в госпитале, наладила связь с заключёнными, проходившими лечение. Так подпольщики вышли на лагерный комитет и через него передали всем военнопленным готовиться к побегу в условленный день.
Ещё одного охранника убрал Григорий, но он успел заорать перед смертью. Автомат его чудом не выстрелил, в последний момент его выхватил у него из рук Звягинцев, однако после отчаянного вопля предателя, в угловом доме воцарилась тишина. Как раз в тот момент Игорь обнаружил, что третий полицай уже валяется со вспоротым брюхом у входа в барак. Товарищи Бабарицкого оказались так скромны, что после операции никто так и не признался, кто убил третьего.
Из барака тянуло сигаретами и загноившимися ранами. Узники были собраны. Сидели наготове и ждали своих освободителей. Но не у всех хватило бы сил к бегству. Самых слабых и травмированных было решено нести на импровизированных носилках; их смастерили из ошмётков шинелей, веток и мешков.
Весёлый гул из углового дома возобновился, и комиссар вздохнул с облегчением, отпирая деревянную дверь барака. Десятки голодных, лихорадочно блестящих в полумраке глаз ждали его.
«Только быстрее, умоляю вас!» – произнёс комиссар: на сантименты не осталось ни времени, ни сил. Исхудавшие тени себя прежних начали покидать барак. Некоторые похудели настолько, что казалось, острые рёбра вот-вот проткнут их кожу и ненавистную лагерную форму. На безразличных лицах, давно разучившихся верить и ждать, освободители не заметили ни тени эмоций. Пройдя через нечеловеческие муки, пленные ещё до конца не осознавали, что ад остался позади. А в целом, в «ленинском» лагере всё было точно так же, как и в других подобных лагерях – не хватало только знаменитой таблички на входе: «Arbeit macht frei»9.
Немцы в угловом доме продолжали гоготать, петь и орать. Они упились похлеще свиней. Пара из них уже валялись прямо в снегу в отключке.
«Кинуть бы в окно гранату!» – со злостью думал Бабарицкий, сжимая кулаки. И он кинул бы в иных условиях, но на нём лежала ответственность за пленных. Он должен был провести их всех по лезвию бритвы и проследить, чтобы никто не сорвался вниз, потянув за собой остальных.
Удача в ту ночь была на их стороне. Пока надсмотрщики пьянствовали до самого утра, партизаны практически под носом у них вывели из барака всех заключённых (около тридцати) и рассредоточили по заранее обговорённым адресам. Простые русские люди, не мнящие себя героями или святыми, не за деньги или награды соглашались спрятать у себя бежавшего из лагеря смерти красноармейца и готовы были отдать последнее ради его спасения.
Тогда Игорь ещё раз убедился, что добра на Земле всё-таки больше, чем зла – в первые же дни оккупации, когда немцы безнаказанно свирепствовали в городе, а местные предатели массово шли служить в полицаи, он думал ровно наоборот.
Глава IV
Несколько дней перед главным праздником 7 ноября – 25-й годовщины Октябрьской революции, Полина и Лидия провели за занятием, доставившим им особую радость и вдохновение. Девушки сшивали белые простыни в плотные полотна, а затем красили их в красный цвет. Краситель изготовили сами на основе свеклы и красного вина. Полученные полотна по несколько часов вываривали на слабом огне в большом чане, чтобы пищевая краска хорошо взялась. Брат Григория, Иван, выстругал три крепких флагштока для стягов. Идея вывесить советские флаги в оккупированном городе принадлежала не Бабарицкому и не членам штаба «Молота». Такое задание они получили от связного Ворошиловградского подпольного обкома партии. Неделей ранее высокий худощавый человек в широкополой шляпе, наполовину скрывавшей его лицо, постучался в калитку у дома Романченко. Ваня, которому, как самому младшему поручали стоять у дверей часовым во время собраний членов штаба, дёрнулся было в дом, чтобы предупредить ребят, но услышал вдруг от незнакомца:
– У вас продаётся каустическая сода?
Паренёк мгновенно обернулся и смело спросил:
– А зачем?
– Мыло варить!
– Придёт хозяин – поговорите.
Пароль был правильный. Иван отворил калитку и пустил гостя во двор. Очень удачно он прибыл во время собрания штаба: так подпольщики смогли получить не только партийное задание, но и обменяться новостями.
Связной пришёл из Ворошиловграда пешком. Он зашёл в город со стороны шахты №5 – «Центросоюз» – там было меньше всего немецких патрулей, и незамеченным добрался до Шарапкино10. На всякий случай взял с собой игральные карты, чтобы, если вдруг нагрянет полиция, притвориться игроком, пока будет передавать подполью ценные сведения.
Обстановка в Ворошиловграде была удручающей. Партизанский отряд под руководством Ивана Яковенко11 уничтожили ещё на исходе лета, а новый собрать так и не удалось. Но подпольный горком КПУ держался и передавал задания через связных партизанам из других городов.
Флаги решили установить на самых высоких зданиях в городе: здании треста «Свердловуголь», в котором теперь находилась ненавистная биржа труда, над военным госпиталем, в котором проходили лечение эсэсовцы из боевых дивизий. О, это была бы особая издёвка над ними – пусть бы полежали милые в госпитале под советским флагом. Третий вариант предложила Светлана, хотя здание школы, в которой она училась, не было самым высоким в Свердловске, но девчонка так горячо жаждала, чтобы и над любимой школой взвился красный флаг, как символ победы, символ несломленного русского духа, так настойчиво убеждала брата, что она сама сможет всё сделать, и у неё всё получится, что Игорь сдался.
– Ладно! Только сама ты никуда не пойдёшь! – Строго сказал Бабарицкий. – С тобой отправятся Сердюков и Пономарёва. Будешь слушаться их. Они и установят знамя.
– Но я хочу сама! Пожалуйста, Игорь! Я ловкая, я не боюсь высоты!
– Нет! Я и так рискую, отправляя тебя на это задание.
– Да школа совсем не охраняется – я же знаю!
Комиссар остался непреклонен, но смягчился по отношению к младшенькой, обнял её за плечи:
– Светонька… У тебя ещё будет много шансов проявить себя, но такие задания…
– Ты просто боишься отца – что он тебе голову оторвёт, если со мной что-то случится!
– Знаешь, что? Я сам себе тогда голову оторву! Не дай Бог!
– Со мной ничего не случится! Обещаю! Я буду стоять на страже и следить, чтобы нас никто не засёк! Я справлюсь! Мне бы только… Мне бы только первой увидеть знамя! Только бы коснуться его! – запальчиво тараторила младшая сестрёнка.
***
Поздним вечером 6-го ноября, когда яркие красные стяги уже были натянуты на флагштоки и аккуратно свёрнуты, три вооружённые группы подпольщиков выдвинулись в глухую ночь из дома Романченко. Они ушли с интервалом в полчаса и рассредоточились по самым тёмным закоулкам, чтобы не нарваться на полицаев. Отважные юноши и девушки несли с собой гораздо более смертоносное оружие, чем пистолеты и гранаты – оружие идейное. Красный советский флаг в тот момент стал бомбой замедленного действия. Она бы непременно возымела эффект – только увидело бы флаги как можно больше людей. Патрульные заметили б их с рассветом и сразу же сняли. Григорий придумал заминировать основания флагштоков. Заминировать по-настоящему, а не просто повесить табличку «Заминировано», как планировали сделать краснодонские молодогвардейцы. Конечно, взрывчатки было в обрез, и тратить её вот так, практически на пустом месте, было расточительно, ведь немцы бы обязательно вызвали сапёров, прежде чем снять стяги. Зато так они бы провисели достаточно долго. Но взрывчатка нужна была для подрыва немецких машин и поездов. И всё-таки Романченко настоял на своём:
– Заминируем по-настоящему. Может, какой-нибудь немец или полицай на ней и подорвётся в честь праздника.
К зданию треста удалось подобраться незамеченными. Бережной быстро взобрался по пожарной лестнице на крышу, пока Григорий караулил внизу. Он ступил на покатую крышу и начал приматывать проволокой флагшток вместе со взрывчаткой к козырьку слухового окна.
Беспробудная осенняя ночь вспыхивала отблесками далёкого артиллерийского огня на северо-востоке. Даже птицы умолкли. Их не было слышно уже несколько месяцев. Фронт приближался к Донбассу, но обычный день в условиях войны был равен неделе, а то и месяцу в восприятии изменённого сознания человека. И для Бережного время тянулось медленно-медленно. В условиях опасности и нервного напряжения ему казалось, что он делал всё ужасно медленно; ему казалось, что на улице вот-вот рассветёт, и их засекут охранники. Он отвлёкся всего на мгновение, засмотревшись на пурпурный горизонт, от которого концентрическими кругами расходилось кровавое военное зарево, и не заметил, как моток с проволокой выскользнул из его околевших рук. К счастью, он бесшумно упал в пожухлую траву, а не на асфальт, но пришлось спускаться за ним, так как Романченко не мог покинуть пост наблюдения.
Он заметил двух пьяных фрицев, бредущих по улице мимо биржи. Они цеплялись друг за друга, чтобы не упасть и орали всякий бред.
«Этого ещё не хватало! Не дай Бог, поднимут сейчас переполох!» – с досадой подумал Григорий.
И он не ошибся. Пьянчуги из-за чего-то сцепились с двумя охранниками биржи, которые стояли, курили у ворот. Начался скандал.
– Жора! Быстрее! Чувствую, сейчас тут будет жарко! – поторопил он товарища.
Начавшаяся драка на улице отвлекла внимание охранников, но на шум прибежали остальные, которые находились в здании, начали просвечивать периметр фонарями, рыскать по двору. Романченко вжался в стену.
– Жора!
Бережной ещё возился наверху. Ему оставалось лишь примотать взрывчатку. Флаг уже стоял на месте, развивался красными всполохами в промозглой ноябрьской ночи.
– Ладно, брось уже её! Спускайся!
– Нет! Я доведу дело до конца!
Георгий успел спуститься и скрыться вместе с Романченко ровно за несколько мгновений до того, как из-за угла вынырнули охранники.
Двое пьяных валялись на лавочке скрученные. Они крепко матерились на немецком языке, а иногда в их бессвязной речи проскальзывали и русские словечки. Дежурившие в ту ночь, боясь получить взбучку от начальства, решили на всякий случай проверить всю территорию вокруг биржи. Ещё бы секунда задержки, и Романченко вместе с Бережным пришлось бы оправдываться в гестапо.
Красный советский флаг освобождения ещё скрывала непроглядная осенняя ночь, лишённая лун и звёзд. Немцы его не видели. Спустя полчаса в трёх километрах от него над военным госпиталем взвилось такое же яркое полотнище, а ещё через сорок минут над зданием школы, в которой училась Светлана Бабарицкая, а её брат Игорь до оккупации преподавал французский язык и географию, тоже запылал алый советский стяг.
***
Лидия отправилась в госпиталь вместе с Дмитрием Калашниковым и Дмитрием Звягинцевым. Госпиталь охранялся так же серьёзно, как и биржа, но Бабарицкая знала, как пробраться незаметно мимо охранников. Они её знали, и пока она их отвлекала, Звягинцев с Калашниковым пронесли флаг и взрывчатку через задний двор и полезли по пожарной лестнице на крышу.
Раненые спали, охранникам было скучно, и тут на пороге появилась очаровательная медсестра. Она сказала, что у неё сегодня день рождения, а ей не с кем его отпраздновать, так как вся её семья в эвакуации за Уралом. Она принесла варёную картошку, хорошую бутылку самогона и рюмки. Официально пить на службе было запрещено, но раз такое дело… Фрицы попали под очарование Лиды и уже не контролировали себя, развлекая её шутками и отхлёбывая из рюмок душистое пойло.
Они слишком сильно шумели, разбудили какого-то майора. Невыспавшийся, злой, как сто чертей, вермахтовец спустился на первый этаж и устроил охране взбучку.
А затем он оценивающим хищным взглядом прошёлся по Лиде, так, что её бросило в холодный пот. Но, решив что-то про себя и недовольно хмыкнув, развернулся и, прихрамывая, зашагал обратно свою в палату. В ушах Бабарицкой ещё долго стоял звонкий стук его трости. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Лида бросила взгляд на настенные часы: ребята уже должны были справиться с заданием. Нужно было уходить. Притихшие, но пьяные охранники никак не хотели её отпускать. Они начали дёргать её за руки и шептать непристойности. Лида поцарапала одному из них лицо и вырвалась.
– Ай, дрянная русская девка! – распалился нацик, входя в азарт. – Ну, я тебе задам!
– Да оставь её! Сейчас весь госпиталь разбудим! – вмешался напарник. – Иди отсюда! – с пренебрежением бросил он девушке и замахал на неё руками.
Бабарицкая выбежала из госпиталя, будто из полыньи, и всё никак не могла отдышаться, облокотившись о стену. И тут, будто вспомнив настоящую цель своего прихода, она отошла от здания и взглянула вверх.
Над острым козырьком развевался во тьме красный советский флаг. Сердце Лидии сразу же наполнилось надеждой и такой теплотой, что от прежних горестей не осталось и следа. Счастливая и окрылённая она торопилась домой, позабыв об осторожности и комендантском часе. Она не подозревала, что всю дорогу за ней следила пара цепких расчётливых глаз.
Предатель, как и любое зло, никогда не дремлет, лишь ждёт удобного момент, чтобы ударить в спину исподтишка. Та ночь ещё не была последней. Предатель отпустил подполью ещё немного времени.
***
Школа, в которой училась Светлана Бабарицкая, действительно, не охранялась. Сторож-алкоголик пил ночи напролёт, а потом заваливался на топчан у себя в каморке и спал мёртвым сном, так, что и артиллерийский выстрел его бы не разбудил. Многие учителя, как и Игорь, уволились, не захотели учить детей при нацистском режиме, ведь сразу стало понятно, что́ именно их обяжут преподавать. Детей тоже осталось мало. Многие эвакуировались вместе с родителями. А большинство старшеклассников просто бросили учёбу и пошли работать, потому что нечего было есть.
Сторож дрых мёртвым сном, как и говорила Светлана. И школа была мертва, она словно стала олицетворением того дикого античеловечного режима, которому вынуждена была временно подчиниться. Тёмные провалы окон будоражили взгляд… Нигде ни одного огонька. Вымерший, словно от чумы, город. И над ним, как слабенькие ростки, развеваются два красных флага. От них исходит надежда. Они – последний шанс на спасение.
Задняя дверь школы даже не была заперта. Разиня-сторож, которому уже давно было наплевать на всё, даже не удосужился запереть замки, прежде чем сесть пьянствовать.
Школа была двухэтажной. Светлана Бабарицкая, Ирина Пономарёва и Александр Сердюков поднялись на второй этаж, а затем через чердак оказались на крыше. Светлана всё-таки упросила старших товарищей, чтобы ей разрешили установить знамя, хотя Игорь наказывал, вообще, оставить младшую сестру внизу, чтобы она наблюдала за операцией со двора. Но храбрая девчонка была так настойчива, что взрослые взяли её на крышу.
– Брату чтоб ни слова! И никому не вздумай хвастаться! – «Строго» пригрозил Сердюков. Но это было совершенно лишнее предостережение: никто из семьи Бабарицких не имел такой привычки.
Ирина и Светлана держали флагшток, пока Саша приматывал его проволокой к козырьку, а затем он начал возиться с взрывчаткой и велел девушкам уйти с крыши от греха подальше. Светлана так и не успела налюбоваться делом рук своих. Но мысль, что и она внесла свой вклад в Победу, грела её сердце в ту студёную, почти зимнюю ночь.
«Игорю ни слова!» – конечно, она ничего не скажет брату, да он и сам догадается обо всём по её счастливому виду. И, может, вообще, запретит ей выходить из дому за самовольство, устроит выговор, отстранит от написания листовок. Ну это будет потом, а пока… Пока у неё есть одна ночь или даже несколько часов, чтобы насладиться своей личной победой. И вообще, раз взяли её с собой, пусть теперь за всё отвечают взрослые!
***
Сапёров пришлось ждать целый день. Айхлер, вне себя от злости, метался по комендатуре, он готов был бросить на разминирование даже своих тыловиков:
– Жирные штабные крысы! Ну, ничего! Я ещё научу вас работать! Дождётесь у меня, что отправлю на передовую под Сталинград!
Он наорал даже на свою любимицу-переводчицу, которая отважилась принести начальнику кофе.
– А вы, Fräulein12? Вы скажете мне, как наши олухи могли проморгать эту идеологическую бомбу? Как это произошло – я вас спрашиваю?
Молодая светловолосая женщина вся сжалась, втянув голову в плечи. Она боялась поднять глаза на разъярённого коменданта.
– А! Ничего вы не знаете! Идите отсюда! – нагрубил Айхлер.
Флаги провисели до вечера. Сапёры приехали только к пяти, когда до комендантского часа оставалось всего ничего. И горожане, вдоволь налюбовавшиеся красными знамёнами, зажёгшими в их сердцах надежду, и недовольными рожами фрицев, разбрелись по домам.
К большому неудовольствию Романченко и его товарищей, при разминировании никто из немцев так и не подорвался, но, действительно, эти три идеологические бомбы выполнили иную задачу, как и планировали подпольщики.
Свердловцы поняли, что они не одни, что их не бросили, Москва стои́т, и Красная Армия стремительно прокладывает себе путь на запад. Зачумленный, забитый город ожил и заговорил тысячами голосов. Те, кто раньше могли лишь молчать, потянулись к свету. Теперь каждый верил, что спасение возможно и оно уже близко.
Глава V
Рудольфу Мейеру ещё не исполнилось даже двадцати пяти, но выглядел он на сорок. Вот так состарился с 1939-го, проживая год, как семь лет, словно кот. На фронте он успел насмотреться многого и прочувствовать на себе и своих товарищах. Он привык терять их легко, словно пять копеек, выпавшие из кармана. Так что мучения пленника, тело которого было жестоко изломлено резиновыми плетями, его ничуть не трогали. Вообще, Мейер был танкистом, но после ранения и переформирования его дивизии, попавшей в котёл под Сталинградом, ему предложили должность в жандармерии, и он с радостью согласился, лишь бы оказаться подальше от Восточного фронта и от танковых войск. За несколько лет ему надоело практически каждый день видеть «траки в крови», стандартно, раз в неделю, чистить гусеницы от кусков человечины, выгребать из сгоревших машин куски обуглившихся тел своих товарищей, и прочее и прочее, к чему на войне быстро привыкаешь.
Запах горелого мяса и потоки партизанской крови на полу отдела окружной жандармерии города Свердловска Мейера ничуть не заботили. Заботил обеденный суп, который сразу показался ему несвежим, а теперь неприятно царапал стенки желудка. А Рудольф не железный! Ему эти житейские мелочи осточертели, и он готов был выместить злобу за недоделанную стряпню своей квартирной хозяйки на ком угодно: хоть на этом молчуне-комиссаре, сущем дураке, бьющемся у него в кандалах в пыточной.