- -
- 100%
- +
© Ольга Усачева, 2026
ISBN 978-5-0069-9042-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Путешествовать дорого! Страшно и опасно!
Июньское солнце безжалостно плавило шиферную крышу Дома культуры. Жара стояла такая, что даже мухи, залетавшие в окна репетиционного зала, казались пьяными – они кружили медленно, сбивались с курса и с глухим стуком врезались в подоконники, покрытые облупившейся краской.
Людмила стояла во втором ряду, как всегда, чуть сбоку, чтобы не слишком выделяться. В руках она держала партитуру, но пальцы ее сжимались так крепко, будто от этого листка с нотами зависела вся ее жизнь. В зале было душно. Окна выходили на южную сторону, и солнце, пробиваясь сквозь занавески в горошек, рисовало на полу желтые круги, похожие на те, что остаются от донышек стаканов.
– Ну что, девоньки, с начала давайте, с начала! – дирижер Вера Павловна взмахнула руками, и Люда, вздрогнув, поднесла ноты ближе к глазам, хотя слова и ноты песни она знала наизусть уже лет десять.
Хор «Беседушка» был для села Боровое тем же, чем для большого города театр или филармония. Только вместо мрамора и хрустальных люстр здесь были крашеные полы, которые Люда вместе с другими мыла перед каждым концертом, старый пианино «Аккорд», у которого две клавиши не звучали, и портрет Льва Толстого на стене, глядевший на поющих с таким выражением, будто он тоже хотел подпевать, но стеснялся.
В хоре пели двадцать женщин. Самой младшей – Надьке из сельпо – было пятьдесят два, самой старшей – бабе Шуре – перевалило за семьдесят. Люда с ее сорока годами была здесь почти «девочкой», и это обстоятельство одновременно радовало ее и тяготило. Радовало, потому что рядом с ней стояла мама – Наталья Петровна, стройная, подтянутая женщина с аккуратными седыми кудряшками и всегда накрашенными губами. А тяготило, потому что в этом возрасте, глядя на соседок, которые уже давно стали бабушками и обсуждали на репетициях внуков да огороды, Люда начинала чувствовать себя какой-то… неправильной. Недостроенной, что ли.
– Люда! Ты где витаешь? – голос Веры Павловны вывел ее из задумчивости. – Я понимаю, что ты у нас молодая, вся в делах и заботах, но у нас репетиция ответственная. Давай, соберись!
– Простите, Вера Павловна, – Люда покраснела, чувствуя, как жар заливает щеки. Она ненавидела, когда на нее обращали внимание. Лучше быть незаметной, как та муха на подоконнике.
Пропели «За тихой рекой» два раза, потом «Тонкую рябину», потом вернулись к новому репертуару. Вера Павловна, маленькая, сухая, с вечно растрепанными волосами и блестящими глазами, носилась между рядами, как торпеда: то одной рукой приподнимет подбородок бабе Шуре, то другой махнет в сторону Надьке – шире, мол, пой, чтобы в грудном регистре звук шел, а то у тебя голос, как у комара.
– А летом-то выступим на фестивале! – объявила Вера Павловна, когда репетиция подошла к концу. – Приглашение уже прислали. В районном центре, сцена большая, профессиональная. Надо показать себя!
Женщины загудели, заулыбались. Баба Шура, которая любила прихвастнуть своей молодостью, заявила, что в ее семьдесят два она голосом молодух за пояс заткнет, потому что «у нас, советской закалки, голоса такие, что без микрофона можно петь, не то, что эти задохлики современные».
Люда улыбнулась краешками губ. Она любила этих женщин, хотя никогда не могла быть с ними такой же раскованной, такой же громкой. С мамой они переглянулись – Наталья Петровна, стоявшая рядом, подмигнула дочери, и Люда почувствовала привычное тепло в груди. Мама всегда была рядом. С детства. И когда отец ушел, когда Люда не поступила в институт, и когда вернулась в Боровое и устроилась в библиотеку, когда все ее ровесницы уже давно вышли замуж и обзавелись детьми – мама была рядом. Иногда Люде казалось, что они с мамой – это одно целое. Два дерева, сросшиеся корнями.
– А я вам хочу рассказать! – голос Тамары, полной, румяной женщины с густыми черными бровями и вечно мокрыми от пота ладонями, перекрыл общий гомон. – Девчонки, я такое сейчас покажу!
Тамара завозилась в своей сумке – огромной, плетеной из соломки, в которой она носила всё: от носовых платков до пирожков. Из недр этой сумки она извлекла несколько ярких, глянцевых брошюр и начала раздавать их по рядам.
– Смотрите! – Тамара развернула одну из них и подняла над головой, как знамя. – Дети нам с мужем поездку подарили! На двадцать пять лет свадьбы. В Дагестан! На Кавказ!
Люда, сидевшая на своем привычном месте, увидела брошюру, когда та дошла до нее по цепочке. На глянцевой обложке синело небо такой густоты, какого она никогда не видела, вверх уходили острые скалы, похожие на застывшие волны, а на переднем плане, на фоне пропасти, стояла женщина в ярком платье, раскинув руки, будто собиралась взлететь.
– Ой, Тамара, красота-то какая! – ахнула баба Шура, прищурив подслеповатые глаза. – Это ж где такое?
– В Дагестане, говорю же! – Тамара, раскрасневшаяся, счастливая, присела на край стула и начала рассказывать, жестикулируя так энергично, что с ее плеча сползла косынка. – Там, девоньки, горы – выше некуда! Говорят, выше облаков! Дороги серпантином вьются, а внизу – пропасть. Дрожь берет, но красиво. И водопады, и реки горные, и деревни старинные, где люди живут так же, как сто лет назад. Я в одноклассниках уже все группы обошла про Дагестан, все видео пересмотрела. Там суп такой есть – хинкал называется, это не то что наши хинкали, это куски теста в бульоне с мясом и чесноком. И лепешки! Говорят, такие лепешки, что пока съешь – язык проглотишь! И баранина, и чай с чабрецом, и ковры, и серебро…
Тамара говорила, а Люда смотрела на брошюру, которая задержалась в ее руках. Она перелистнула страницу. Там был снимок старинной крепости на скале, потом – мужчины в папахах, танцующие лезгинку, потом – озеро изумрудного цвета, зажатое между горами.
– А сколько это стоит? – спросила Надька из сельпо, и в голосе ее послышалась не столько зависть, сколько любопытство.
– Дети, говорят, тысяч сорок отдали за двоих. Какой-то горящий тур. – Тамара понизила голос, будто речь шла о чем-то неприличном. – Но это с перелетом, с экскурсиями, с питанием. Я считала – за такие деньги в санаторий наш местный съездишь, а тут Кавказ! Экзотика! Другие люди, другая вера, горы…
– Страшно, поди, – покачала головой баба Шура. – Чужая земля. Мало ли что.
– А чего бояться? – Тамара махнула рукой. – Там сейчас для туристов все сделано. И люди добрые, говорят. Главное – уважать их традиции. Я уже все изучила: женщинам нельзя в коротких юбках, в обтяжку, платок надо носить, когда в мечеть заходишь. Да я и не носила эти юбки короткие отродясь.
Люда слушала, и внутри нее поднималось странное, незнакомое чувство. Оно было похоже на то, что она испытывала, когда в детстве смотрела на девочек, катающихся на новых велосипедах, – и одновременно было другим, более острым, более колючим. Она поняла, что это зависть. Белая, чистая, но от этого не менее горькая.
Тамара, с ее громким голосом, с ее мужем-трактористом, с ее взрослыми детьми, которые подарили ей такую поездку, – Тамара полетит в эти горы, увидит это небо, попробует этот хинкал. А она, Люда, останется здесь. В душном репетиционном зале. В селе Боровое. В своей жизни, которая не менялась уже двадцать лет.
Люда опустила глаза, пытаясь спрятать то, что в них, наверное, сейчас читалось. «Ну и что? – подумала она привычно, машинально, как включают выключатель. – Ну и что, что Тамара едет? Это ей. А тебе? Тебе это не нужно. Тебе страшно. И дорого. И маму не с кем оставить. И вообще – кто ты такая, чтобы куда-то ехать? Библиотекарь из сельского клуба. Всю жизнь нигде не была. И не надо. Там, говорят, люди пропадают. Там тебя обманут, обворуют. А то и хуже. Вон в новостях каждый день…»
Она подняла голову и улыбнулась Тамаре той улыбкой, которую научилась надевать на лицо много лет назад. Улыбкой, которая говорила: «Я рада за тебя. Я не завидую. Мне ничего не надо».
– Счастливого пути, Тамара Ивановна, – сказала она ровно, вернула брошюру и сложила свою партитуру.
– Спасибо, Людочка! – Тамара снова сверкнула глазами. – Я вам фотографии в Одноклассниках вышлю. Вот увидите – я теперь тоже туристкой стану!
– Туристкой! – фыркнула баба Шура, но беззлобно. – Всю жизнь в деревне сидела, а теперь туристка. Да куда ж тебя, корову, эти горы пустят?
– А вот и пустят! – Тамара уперла руки в бока. – Я, может, еще и на лошади покатаюсь! И в платье их национальном сфотографируюсь!
Женщины засмеялись. Вера Павловна объявила, что репетиция окончена и в следующий раз будут учить новую песню, «Как у наших у ворот», но это если успеют разучить к фестивалю. Наталья Петровна подошла к Люде, взяла ее за руку, как в детстве, и спросила тихо:
– Ты чего, дочка, притихла?
– Да так, мам. Жарко просто.
– И, правда, жарко. Пойдем домой, я окрошку сделаю.
Люда кивнула, взяла сумку и пошла к выходу. Она старалась не смотреть на брошюру, которая лежала теперь на стуле Тамары, – на эти горы, на это небо, на эту женщину, которая раскинула руки, будто собираясь взлететь. «Страшно и дорого», – повторила она про себя, как заклинание. – «Страшно и дорого. Не для меня».
Но где-то глубоко внутри, там, где жили детские воспоминания о Москве, о метро, о Красной площади, о запахе жареных каштанов, которые они с мамой покупали на Арбате, – там что-то шевельнулось. Тихо, осторожно, будто только что проснувшись после долгой-долгой спячки.
Люда шагнула в душный коридор Дома культуры, и солнечный свет, пробивающийся сквозь пыльные окна, на мгновение показался ей другим. Слишком ярким. Слишком горячим. Слишком похожим на тот, что сиял на обложке дагестанской брошюры.
***
Домой они шли молча. Мама – впереди, прямая, быстрая, с неизменной хозяйственной сумкой через плечо. Люда – чуть позади, стараясь ступать в тень, чтобы не напекло голову. Июньское солнце стояло в зените, и воздух над деревенской улицей дрожал, как над печной заслонкой.
– Ты чего притихла? – спросила Наталья Петровна, не оборачиваясь. – Опять переживаешь?
– Нет, мам. Жарко просто.
– Жарко ей. А Тамаре, думаешь, не жарко? Вон, в Дагестан собралась. Там, говорят, еще жарче будет.
Люда промолчала. Она знала, что мама сейчас скажет дальше. Каждый раз, когда речь заходила о чьих-то поездках, Наталья Петровна произносила одну и ту же фразу. И сейчас она не изменила себе:
– Деньги, конечно, у людей лишние появились. А мы в их годы… – она не закончила, махнула рукой, но Люда и так все поняла.
Мысль о деньгах – точнее, о том, что их никогда не бывает достаточно, а тратить их можно только на самое необходимое – въелась в сознание Люды с самого детства. С тех самых девяностых, которые она помнила не по телевизору, а кожей.
Тогда они с мамой жили в стареньком доме на окраине Борового, который отапливался маленькой печкой. Зимой Люда спала в пальто, под двумя одеялами, а утром бежала в школу с такой скоростью, чтобы не замерзнуть по дороге. Еды было в обрез. Мама работала у частника бухгалтером, но зарплату задерживали месяцами, и они выживали на картошке с огорода да на то, что Наталья Петровна пекла по ночам пирожки и продавала в ближайшем городке. Люда тогда была маленькой, но запомнила на всю жизнь, как мама, вернувшись с работы, пересчитывала мелочь на столе и говорила своим тихим, усталым голосом:
– Людка, у нас сегодня только на хлеб. Но мы справимся. Мы всегда справлялись.
Они справлялись. А потом грянул дефолт, и частник закрыл свои магазины. Мама устроилась на пекарню – вставать в четыре утра, месить тесто, носить тяжелые формы. У нее разболелись руки, потом спина, но она никогда не жаловалась. Только иногда, по вечерам, когда Люда уже ложилась спать, Наталья Петровна сидела на кухне и тихонько растирала пальцы, скукоженные непосильной работой.
– Деньги даются тяжелым трудом, – говорила она дочке, когда та просила купить новую куклу или яркую заколку, как у одноклассниц. – Их нельзя тратить на всякую ерунду. Каждая копейка должна идти на нужное.
Это правило стало законом. Сначала маминым, потом – Людиным. И она привыкла. Привыкла, что новая кофта – это роскошь, что в отпуск ездить некуда и незачем, что главное – это дом, работа, мама, чтобы все было тихо, спокойно, без лишних трат. Так надежнее. Так безопаснее.
«Путешествовать дорого», – думала Люда, глядя на мамину спину. – «Опасно. Страшно».
Она знала это наверняка. Разве не так ей внушали всю жизнь? Разве не об этом говорили все вокруг?
Но где-то глубоко, там, куда она сама себе запрещала заглядывать, жило другое чувство. Оно появилось давно, когда она была еще маленькой девочкой с косичками и веснушками на носу, и с тех пор никогда не умирало, только затихало на время, чтобы потом проснуться с новой силой.
Тогда, в раннем детстве, у Люды было главное сокровище – библиотека.
Впервые она переступила ее порог в пять лет. Баба Таня, библиотекарша, такая же старая и мудрая, как сами книги, спросила у мамы: «Неужто читать уже умеет?» Мама кивнула. И тогда баба Таня достала с полки тоненькую книжку, на обложке которой был нарисован мальчик в шляпе с пером.
– «Приключения Тома Сойера», – прочитала Люда по слогам и в ту же секунду провалилась в другой мир.
Дальше было всё. Жюль Верн, которого она проглотила за одно лето, когда ей было двенадцать. «Дети капитана Гранта» – и Люда вместе с пассажирами «Дункана» бороздила океаны, искала пропавшего капитана и открывала для себя Южную Америку, Австралию, Новую Зеландию. «Таинственный остров» – она знала наизусть, как инженер Смит добывал огонь, как они строили мельницу и приручали орангутанга Юпа. «Вокруг света за 80 дней» – Филеас Фогг казался ей самым смелым человеком на свете, хотя мама, заглянув в книгу, только хмыкнула: «И что, правда кто-то на пари в путешествие отправился? Ерунда какая».
Потом были Майн Рид и Фенимор Купер с их бескрайними прериями и отважными охотниками. Люда скакала по дикому Западу вместе с Кожаным Чулком, выслеживала бизонов, сидела в засаде вместе с индейцами. В седьмом классе она открыла для себя Джека Лондона – и пропала. «Белый Клык», «Зов предков», «Мартин Иден» – она перечитывала их по несколько раз, и каждый раз у нее перехватывало дыхание от суровой красоты Аляски, от запаха костров и собачьих упряжек.
– Ты бы лучше уроки учила, – ворчала мама, заставая дочь за книгой далеко за полночь. – Голову забиваешь всякой ерундой. Эти твои путешествия… Понапридумывают же.
Но Люда не могла остановиться. В их сельской библиотеке, маленькой, с низким потолком и вечно скрипучими половицами, хранились настоящие сокровища. Она прочитала всё. Всё, что было про путешествия, приключения, дальние страны.
А потом, в старших классах, она нашла книгу, которая перевернула всё. Тура Хейердала – «Путешествие на Кон-Тики». Люда прочла ее за ночь, а утром вышла из дома с горящими глазами и сказала маме:
– Понимаешь, он построил плот из дерева и переплыл океан! Просто чтобы доказать, что древние перуанцы могли добраться до островов Полинезии!
Наталья Петровна посмотрела на дочь, как на сумасшедшую.
– И что, утонуть не боялся?
– Боялся! Но он всё равно поплыл!
Мама покачала головой и пошла месить тесто для пирожков. А Люда в тот день впервые поняла, что где-то там, за горизонтом, есть мир, который она никогда не увидит. Потому что она – это она. Деревенская девочка из Борового. У которой нет денег, нет возможности, нет… смелости?
К пятнадцати годам она перечитала всё, что было в библиотеке. А потом перечитала заново. И тогда же приняла решение, которое показалось ей единственно правильным: она будет работать в библиотеке. Рядом с книгами. Рядом с этими мирами, которые стали для нее родными.
– Библиотекарем? – удивилась мама, когда Люда сказала ей об этом. – Зарплата там – смех. Училась бы лучше на бухгалтера, как я.
– Я хочу работать с книгами, мам.
– Ну, работай, – Наталья Петровна вздохнула. – Дело твое.
И Люда осталась. Окончила библиотечный техникум в районном центре, вернулась в Боровое, приняла библиотеку у ушедшей на пенсию бабы Тани. И вот уже двадцать лет она сидит за этим столом, заполняет формуляры, выдает книги, принимает обратно, советует, что почитать, спорит с местными любителями детективов о том, кто лучше – Маринина или Донцова.
И главное – она видела весь этот огромный мир. Она была на всех континентах, переплыла все океаны, прошла через джунгли и пустыни, поднималась на самые высокие горы и спускалась в самые глубокие пещеры. Она знала, как пахнет саванна после дождя, и как скрипит снег на Аляске, и как плещутся волны Тихого океана о борт утлого плота. Она знала всё это.
На страницах любимых книг…
Библиотека стала ее миром. Уютным, безопасным, предсказуемым. Здесь не надо было никуда ехать, ничего бояться, ничего не знать. Здесь всё было знакомо, понятно, под контролем. Люда выдавала книги, и каждый раз, когда читатель возвращал путеводитель по Италии или альбом с видами Крыма, она чувствовала легкий укол – где-то в груди, не больно, но ощутимо. Как будто иголочка. Маленькая. Острая.
– Люда, а ты сама-то где была? – спрашивали ее иногда.
– Да нигде, – отвечала она с привычной улыбкой. – Нам, сельским, это не по карману. Да и зачем? У нас и дома хорошо.
И все кивали. Понимали. Соглашались. Потому что так думали многие. Путешествия – это для богатых, для молодых, для тех, у кого нет проблем.
Сейчас, шагая следом за мамой по раскаленной улице, Люда снова почувствовала этот укол. Тамара поедет в Дагестан. Тамара увидит горы. Тамара попробует хинкал и сфотографируется в папахе. А она, Люда, придет домой, нальет себе окрошки, сядет у окна и будет смотреть на пыльную дорогу, по которой проедут чужие машины в чужие края.
«Страшно и дорого, – повторила она про себя, как заклинание. – Опасно. Не для меня».
Но где-то в глубине души, там, где жили Том Сойер и капитан Немо, где плот «Кон-Тики» бороздил океан, а Филеас Фогг выигрывал свое пари, – там что-то зашевелилось. Тихо. Робко. Как будто кто-то маленький и очень настойчивый прошептал: «А что, если попробовать? Что, если это всё – неправда? Что, если не страшно?»
Люда тряхнула головой, отгоняя наваждение. «Глупости, – сказала она себе строго. – Всё это глупости».
Она вошла в калитку, прошла по дорожке к дому и вдруг остановилась. На крыльце, принесенная ветром, лежала веточка. Обычная, сухая. Но Люда почему-то не прошла мимо. Она нагнулась, подняла ее и, сама не зная зачем, положила в карман. Просто так. На память.
В доме пахло окрошкой и свежим хлебом. Мама уже гремела тарелками на кухне.
– Садись, дочка, – позвала она. – Обедать будем.
Люда вошла в прохладную комнату, села на свое место у окна и посмотрела на улицу. Солнце все так же палило, воздух дрожал, на дороге было пусто. Никто не ехал в Дагестан. Никто не собирался в путешествие.
«Мое место здесь», – подумала Люда и взяла ложку. – «Здесь. И больше нигде».
***
После обеда Люда ушла в свою комнату. Мама осталась на кухне – слышно было, как она гремит посудой, вытирает стол, потом, по привычке, заводит разговор сама с собой: «Куда ж это я тряпку положила? Ах, вот она. Ну, слава тебе господи. Огурцы бы сегодня полить, засохнут совсем…»
Люда прикрыла дверь, села на кровать и огляделась. Комната была маленькой, но уютной. На окне – герань в горшках, на стенах – вышитые мамой салфетки, на тумбочке – стопка книг. Ее книги. Самые любимые, самые дорогие, перечитанные столько раз, что у некоторых корешки треснули, а страницы держатся на честном слове.
Она взяла верхнюю – «Путешествие в Москву» Владимира Гиляровского. Старое издание, еще бабы Тани, с пожелтевшими страницами и запахом нафталина. Люда открыла наугад и провела пальцем по строчкам:
«Москва – не город, а целый мир. И мир этот живет своей особенной жизнью, которую не поймешь, если не видел ее своими глазами».
Она вздохнула и отложила книгу на колени. Взгляд скользнул по комнате, задержался на окне, на герани, на пыльной дороге за стеклом, и мысли сами собой потекли куда-то далеко. В то лето. Ей тогда было одиннадцать.
…Колхоз «Путь Ильича» в тот год получил путевки в Москву. Для передовиков. Мама тогда работала бухгалтером, но колхоз был другой организацией, однако путевку дали и ей – то ли по знакомству, то ли потому, что мама считалась уважаемым человеком в селе. Наталья Петровна долго сомневалась: «А как же Людка? С кем оставить?» Но взять дочку разрешили. Доплатить только за питание.
Люда помнила, как собирались. Мама достала с антресолей чемодан – фибровый, коричневый, с медными защелками. В него аккуратно уложили Людино платье в горошек, новые сандалии (купили специально к поездке), три пары носков, мыло в бумажке и полотенце с вышитой буквой «Л».
Ехали на поезде. Почти три дня. К Москве подъезжали ночью. Люда не спала, прилипнув к окну, смотрела на проплывающие огни, на станции, на темные леса и вдруг возникающие из темноты города. Это было похоже на волшебство. Огромная страна, о которой она читала в книгах, вдруг стала настоящей. Она двигалась, дышала, жила за стеклом вагона.
Люда не могла дышать. Ей казалось, что воздух здесь другой – гуще, слаще, важнее. Вокзал – огромный, гулкий, с людьми, которые неслись в разные стороны, с голосами, которые сливались в один сплошной шум. Мама крепко держала ее за руку, боялась потерять, и Люда была благодарна за это – иначе ее унесло бы, закружило, завертело в этом человеческом водовороте.
Их поселили в пансионате в Малаховке. Двухэтажное здание с колоннами, чистое, светлое, с коврами на полу и огромными люстрами. В комнате стояли две кровати с белыми покрывалами, тумбочка с лампой и графин с водой. Люда тогда подумала: «Прямо как в кино». В пансионате жили другие женщины из колхозов – все такие же, как мама, уставшие, немного растерянные в этой московской чистоте, но довольные. Они сидели вечерами на скамейках, обсуждали своих мужей, детей, урожай, а Люда слушала и впитывала этот новый для нее мир взрослых разговоров.
Каждый день были экскурсии.
Сначала Красная площадь. Люда помнила, как вышла из автобуса и замерла. Собор Василия Блаженного – как пряник, разноцветный, нарядный, совсем как на картинке в букваре. Спасская башня с часами, которые она видела только по телевизору в новогоднюю ночь. Брусчатка, по которой ступали ноги царей, полководцев, Гагарина. Люда стояла посреди площади, задрав голову, и чувствовала себя песчинкой. Маленькой, ничтожной, но – счастливой. Потому что она здесь. Потому что это – Москва.
Потом было метро. О, это было отдельное приключение! Люда помнила, как они спускались на эскалаторе, и у нее закружилась голова. Мама испуганно прошептала: «Господи, куда это мы едем?» А Люда смотрела на мраморные колонны, на бронзовые люстры, на мозаику на потолке. Станции были одна другой удивительнее: «Маяковская» с ее стальными арками, «Кропоткинская» с огромными колоннами, «Комсомольская» – как дворец. Люда потом долго рассказывала одноклассникам, что в московском метро можно жить, не выходя наверх, там все есть.
Были музеи. Исторический музей на Красной площади – там Люда впервые увидела настоящую карету, расшитую золотом, и доспехи русских воинов. Был ВДНХ с его золотым фонтаном. Был зоопарк, где они с мамой час стояли у клетки с белым медведем, и он ходил туда-сюда, большой, мохнатый, и Люда шептала: «Мама, он как настоящий!» – «А он и есть настоящий», – смеялась мама.
Был Арбат. Старая улица, где продавали мороженое, пряники, сувениры и… жареные каштаны. Люда впервые попробовала их и запомнила этот вкус на всю жизнь – чуть сладковатый, рассыпчатый, теплый. Мама купила ей маленький пакетик, и они шли по Арбату, жевали каштаны и смотрели на художников, которые рисовали портреты, на музыкантов, которые играли на гитарах, на иностранцев, которые говорили на непонятных языках. «Вот это жизнь», – подумала тогда Люда. – «Вот это настоящая жизнь».