- -
- 100%
- +
– Тётя Лена добрая, – неожиданно твёрдо сказала Настя.
Федя улыбнулся.
– Вот видишь, ты уже поняла. Ну что, пойдём гостинцы смотреть? А то заяц там один скучает, тебя ждёт.
Настя подумала, слезла с кровати и осторожно, мелкими шажками, пошла за Федей на кухню.
Дальше был час разглядывания сокровищ. Федя доставал вещи из пакета, показывал, рассказывал, где что купили, примерять пока не заставлял, просто давал трогать. Настя гладила мягкие кофточки, разглядывала узоры на колготках, прижимала к себе зайца и не верила, что всё это – ей.
Потом Елена накормила их обедом, и Настя ела, сидя рядом с Федей, и уже не забивалась в угол, а даже улыбнулась пару раз, когда он рассказывал смешные истории про своих детей.
А вечером, когда Настя ушла в детскую играть с новыми игрушками, Федя и Елена сидели на кухне, пили чай и говорили.
– Мам, ты как? – спросил Федя, глядя на неё внимательно.
Елена задумалась. Вроде бы устала, вроде бы спит мало, дел прибавилось – а на душе легко.
– А я и не знала, сынок, что мне этого так не хватало, – сказала она тихо. – Я ведь уже и жить переставала. Дом – работа, работа – дом. А тут… она. Маленькая, несчастная, а внутри – огонёк. Хочется его раздуть, чтобы горел.
Федя смотрел на мать и видел то, чего не замечал уже несколько лет: глаза её горели. Не потухший взгляд, не усталость, а жизнь. Мать ожила.
– Я рад за тебя, мам, – сказал он просто. – И за неё рад. Хорошая девочка, видно. Оттает.
– Дай Бог, – вздохнула Елена.
Они ещё долго сидели, говорили обо всём – о Фединой службе, о внуках, о жизни. А из детской доносился тихий голосок – Настя разговаривала с новым зайцем, рассказывала ему что-то про своё, детское, тайное.
И в этом доме, где ещё недавно было так пусто и тихо, теперь жила жизнь.
***
31 декабря 2005 года
Елена суетилась с утра как угорелая.
Настя крутилась под ногами, наблюдая за приготовлениями с тем особенным выражением, которое Елена уже научилась читать: девочка не понимала, что происходит, но чувствовала – что-то важное.
– А чего это? – спросила Настя, когда Елена достала с антресолей большую коробку с ёлочными игрушками.
– Новый год сегодня, – ответила Елена. – Ёлку будем наряжать. Ты когда-нибудь ёлку наряжала?
Настя помотала головой.
– А что такое Новый год?
У Елены внутри всё оборвалось. Ребёнку семь лет, а она не знает, что такое Новый год.
– Это… это праздник, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Самая волшебная ночь в году. Приходит Дед Мороз, подарки приносит. Ёлку наряжают, огоньки зажигают. Мандарины едят.
– Мандарины? – переспросила Настя. – А это что?
Елена молча встала, достала из холодильника сетку с яркими оранжевыми плодами, положила один на тарелку, очистила. Протянула дольку Насте.
– Попробуй.
Настя взяла, понюхала, осторожно положила в рот. И замерла. Глаза её расширились, на лице появилось выражение такого чистого, такого детского удивления, что у Елены защипало в носу.
– Вкусно? – спросила она, хотя ответ был очевиден.
Настя закивала, быстро схватила ещё дольку, потом ещё. Елена смотрела и думала: Господи, ну почему? Почему дети должны расти в аду, когда вокруг столько простых радостей? Мандарины, ёлка, огоньки – для кого-то обыденность, а для этой девочки – целый новый мир.
– Вечером ещё будет. Сразу много нельзя, живот заболит с непривычки. – сказала она мягко. – А сейчас пойдём ёлку наряжать.
Они достали искусственную ёлку – Елена давно купила, но не каждый год наряжала – не для кого было. Настя сначала просто стояла и смотрела, как Елена расправляет ветки. Потом осторожно протянула руку, потрогала колючую зелень.
– Она настоящая? – спросила девочка.
– Нет, искусственная. Но красивая, правда?
Настя кивнула. А когда Елена раскрыла коробку с игрушками, девочка замерла. Там были шары – красные, золотые, синие, стеклянные сосульки, смешные фигурки зверей, дождик, мишура. Для любого ребёнка это сокровище, а для Насти – чудо из чудес.
– Можно? – спросила она, показывая на золотой шар.
– Можно, – улыбнулась Елена. – Только осторожно, стеклянные, разбить можно.
Настя взяла шар обеими руками, поднесла к свету, рассматривая, как переливаются блёстки. И вдруг улыбнулась – впервые так открыто, без страха.
– Красиво, – сказала она.
Они наряжали ёлку вдвоём больше часа. Елена вешала игрушки повыше, Настя – те, до которых могла дотянуться. Девочка то и дело отходила, чтобы посмотреть на результат, и глаза её сияли.
– У нас дома никогда не наряжали, – сказала она вдруг. – Там всё равно всё ломали, когда пьяные были.
Елена прикусила губу, чтобы не разреветься, и притянула Настю к себе.
– Теперь будет, – сказала она твёрдо. – Каждый год будет. Обещаю.
***
К вечеру начали съезжаться гости.
Первыми приехали Федя с семьёй. Машина набилась битком: Федя за рулём, на заднем сиденье Аринка, Вероника с младшим на руках, и куча пакетов, сумок, свёртков.
– С приездом! – Елена выскочила на крыльцо, забыв про тапки.
Аринка выскочила первой, повисла на шее, тараторя без умолку про какие-то свои девчачьи секреты. Ванятка спал на руках у Вероники – раскрасневшийся, но уже без температуры.
Настя стояла в прихожей, вцепившись в косяк, и смотрела на это нашествие круглыми глазами. Елена подвела её ближе:
– Знакомьтесь. Это Настя.
– Привет, – Аринка подошла сразу, без страха, как умеют только дети. – Ты Настя? А мне шесть. А тебе сколько? А ты в какие игры играешь? А у тебя куклы есть?
Настя сжалась, готовая убежать. Но Аринка взяла её за руку и потащила в комнату:
– Пойдём, я тебе игрушки свои покажу, я много привезла!
Елена хотела вмешаться, но Вероника остановила:
– Пусть, идут. Дети сами разберутся.
И они разобрались. Через полчаса из детской доносился такой гвалт, что Елена не сразу поверила своим ушам. А когда заглянула – увидела, как Настя, её Настя, забитая, молчаливая, испуганная, носится по комнате с Аринкой, пытаясь поймать Ваньку, и смеётся.
Смеётся!
Елена прислонилась к косяку и слушала этот смех, как самую лучшую музыку.
Вероника подошла, встала рядом.
– Хорошая девочка, – сказала она тихо. – Видно, что натерпелась. Но душа живая.
Вечером, когда накрывали стол, Вероника достала отдельный пакет.
– Это Насте, – сказала она. – Я подумала, ей в школу скоро, надо готовиться.
Там были книжки – красивые, с яркими картинками, азбука большая, раскраски, карандаши. Настя смотрела на это богатство и не верила глазам.
– Это мне? – переспросила она. – Всё мне?
– Тебе, тебе, – засмеялась Вероника. – Будешь учиться, читать научишься. Хочешь?
Настя кивнула, прижимая к себе азбуку, как самую большую драгоценность.
***
Мария приехала последней, когда уже стемнело.
Елена вышла встречать, и сердце её дрогнуло. Маша была красивая, ухоженная, городская – пальто дорогое, сапожки на каблуках, причёска уложена. Она чмокнула мать в щёку, скользнула взглядом по дому и спросила:
– Ну и где она, наша новая родственница?
– В детской, с детьми играет, – ответила Елена. – Ты только осторожнее с ней, она пугливая.
– Да понятно, – Мария сбросила пальто и прошла в дом.
Елена заметила её взгляд, когда они вошли в детскую. Мария посмотрела на Настю, на её худенькую фигурку, на старенькое платьице, которое Елена пока не успела сменить на новое, и в глазах дочери мелькнуло что-то… Елена не разобрала. То ли жалость, то ли пренебрежение. А может, показалось.
– Привет, – сказала Мария девочке. – Ты Настя? Я Маша, твоя сестра. Ну, так… сестра Феди.
Настя спряталась за Аринку и только кивнула.
Мария пожала плечами и пошла на кухню помогать.
Новый год встречали тихо, по-семейному. Елена специально не ставила на стол спиртного – ни капли. Чтобы Настя не видела, не боялась, не вспоминала.
– Правильно, мам, – одобрил Федя. – И нам полезно.
В двенадцать открыли шампанское для взрослых, детям налили лимонаду. Загадывали желания под бой курантов. Елена загадала одно: чтобы у Насти всё было хорошо. Чтобы оттаяла, чтобы поверила и стала счастливой.
Потом Дед Мороз (в роли Феди, переодетого в старый мамин тулуп и с ватной бородой) раздавал подарки. Настя получила свой – большой конструктор, который Елена тайком купила в сельпо пару дней назад. Девочка держала коробку и не верила, что это всё по-настоящему.
– Спасибо, – прошептала она, глядя на Елену.
И это «спасибо» стоило всех денег мира.
***
Когда дети уснули, взрослые сидели на кухне, пили чай и говорили. Мария достала блокнот, посерьёзнела.
– Мам, давай о деле, – сказала она. – Я навела справки. Удочерение – процесс долгий. Тебе придётся собирать документы, проходить комиссии, доказывать, что ты можешь быть матерью. С твоим возрастом…
– Что с моим возрастом? – насторожилась Елена.
– Ничего, просто формальность. Но главное – родная мать. Татьяна. Она отсидит, выйдет, и теоретически может потребовать ребёнка обратно. У неё есть права, даже если она их не исполняла.
Елена побледнела.
– Но как же? Она же пила, она не занималась ей, она…
– Я знаю, мам, – мягко перебила Мария. – Но закон есть закон. Нам нужно будет собрать доказательства, что она ненадлежащим образом исполняла родительские обязанности. Свидетели, показания, может, даже медицинские заключения. Это всё реально.
Федя слушал молча, потом спросил:
– А если Татьяна не захочет забирать?
– Тогда проще, – кивнула Мария. – Если она даст согласие на удочерение или просто не будет возражать, дело пойдёт быстрее. Но готовиться надо к худшему.
Она посмотрела на мать, и взгляд её потеплел.
– Но ты не бойся, мам. Я помогу. Если надо, подключу знакомых юристов, проконсультируюсь. Мы это сделаем.
Елена смотрела на дочь и чувствовала, как страх отпускает. Трудно будет. Очень трудно. Но они справятся. Вместе.
– Спасибо, дочка, – сказала она тихо.
Мария пожала плечами:
– Не чужие же.
И Елена улыбнулась. Снова эти слова. Крутятся в семье, связывают, греют.
За окном падал снег, в доме пахло ёлкой и мандаринами, из детской доносилось ровное дыхание спящих детей. И Елена вдруг подумала: какой же это был правильный год. Самый трудный и самый счастливый.
Всё только начиналось.
Глава 4. «Отдавай мою дочь!»
После новогодних праздников жизнь вошла в новую колею.
Елена вставала затемно, топила печь, кормила Настю завтраком и начинала свой бесконечный марафон по инстанциям. Сельская администрация, опека, собесес, паспортный стол – за первые две недели января она оббила пороги всех учреждений, какие только были в районе.
В опеке сидела суровая женщина Зоя Михаловна, та, что звонила тогда в декабре. Теперь она смотрела на Елену не как на спасительницу, а как на очередную проблему.
– Соколова, ты понимаешь, во что ввязываешься? – говорила она, перебирая бумаги. – Удочерение – это не кошку с улицы взять. Тут тебе и справки о доходах, и характеристика с места работы, и медицинское заключение, и жилищные условия проверят. А ты женщина одинокая, возраст уже…
– Сорок шесть, – спокойно отвечала Елена. – Ещё не старуха.
– Я не про то, – вздыхала Зоя Михаловна. – Просто учти: проверять будут строго. Ты одинокая, поддержки у тебя нет. И как с доходами? У тебя дом какой?
– Дом как дом. Шестьдесят квадратов, печное отопление, вода в колонке. Детская комната есть, я Настю в машкину поселила.
– Машкину? А дочка не против, что её комнату чужому ребёнку отдали?
– Не чужому, – твёрдо сказала Елена. – И дочка не против.
Зоя Михаловна с сомнением покачала головой, но записала.
Дальше было СельПо, где Елена работала – там нужно было взять справку о доходах. Елена принесла все бумажки с работы, бухгалтерские ведомости, премиальные.
В паспортном столе ей выдали новую справку о том, что она, Соколова Елена Ивановна, гражданка РФ, прописана по такому-то адресу, не судима, под следствием не состоит. Очередь была дикая – простояла два часа. Домой вернулась злая, уставшая, замёрзшая.
Настя встретила её в прихожей. Стояла, сжимая в руках подаренного Федей зайца, и смотрела с тревогой.
– Ты долго, – сказала она тихо.
– Работа, дочка, – Елена размотала шарф, присела на корточки. – Скучала?
Настя кивнула и вдруг прижалась к ней, уткнулась носом в пальто. Елена замерла – девочка впервые сама пошла на контакт, без просьбы, без страха.
– Я тоже скучала, – сказала она, гладя Настю по голове. – Есть хочешь?
– Хочу.
На кухне, за чаем, Настя спросила:
– А зачем ты ходишь куда-то всё время?
– Документы собираю, – вздохнула Елена. – Чтобы ты со мной насовсем осталась.
– А я разве не насовсем?
Елена посмотрела на неё. Глаза у Насти были серьёзные, взрослые, в них застыл страх.
– Насовсем! – твёрдо сказала Елена. – Но по закону надо всё оформить. Документы всякие. Понимаешь?
Настя кивнула, хотя вряд ли понимала. Но, кажется, успокоилась.
На следующий день пришёл участковый – проверять жилищные условия. Елена встретила его настороженно: чего хорошего ждать от полиции? Но капитан оказался мужиком нормальным, из местных. Посмотрел дом, похвалил порядок, заглянул в детскую.
– Хорошо у вас, – сказал. – Чисто, тепло. Печка исправная? Пожарную безопасность соблюдаете?
– Соблюдаем, – кивнула Елена.
Настя в это время сидела в углу с зайцем и во все глаза смотрела на участкового. Мужчина заметил её взгляд, улыбнулся:
– Здравствуй, красавица. Не бойся, я не страшный.
Настя молчала, но не убежала – прогресс.
Участковый ушёл, оставив бумагу с заключением. Елена выдохнула: ещё один этап пройден.
Через неделю пришла комиссия из опеки – Зоя Михаловна и ещё две женщины. Они ходили по дому, заглядывали в шкафы, щупали батареи, проверяли, есть ли отдельная кровать для девочки.
– А это что? – спросила одна, показывая на старую Машину парту.
– Стол, – ответила Елена. – Настя будет за ним заниматься, когда в школу пойдёт.
– В школу? А она у вас ещё не учится?
– Пока нет. Но в этом году пойдёт, в первый класс.
Женщины переглянулись, но ничего не сказали.
В конце осмотра Зоя Михаловна подвела итог:
– Жилищные условия удовлетворительные. Справки все собрала?
– Почти. Осталась медицинская.
– Ну, давай. И характеристику с работы не забудь.
Когда они ушли, Елена села на табуретку и почувствовала, как дрожат руки. Настя подошла, тронула за плечо:
– Мам, ты чего?
Елена подняла голову. Настя назвала её мамой. Впервые. Не «тётя Лена», а мама. И в груди разлилось тепло.
– Ничего, дочка, – сказала она, прижимая девочку к себе. – Просто устала немного.
– А давай я чай сделаю? – предложила Настя. – Я умею. Меня бабушка одна учила, у которой я жила иногда.
– Давай, – улыбнулась Елена.
И пока Настя возилась на кухне, заваривала чай, доставала чашки, Елена думала: все эти бумажки, справки, очереди – это всего лишь формальности. Главное – вот оно, рядом. Девочка, которая заваривает чай и называет мамой. Ради этого можно и в очереди постоять, и нервы потратить, и даже с Зоей Михаловной поспорить.
Она посмотрела в окно на заснеженную улицу и вдруг вспомнила Николая Петровича. Нужно взять медицинскую справку о здоровье Насти. А это значит, что она снова увидит этого мужчину…
Сердце почему-то стучало чаще, когда она думала об этом визите. Елена одёрнула себя: «Ты старая дура, Ленка. Не о том думаешь».
Но вечером, ложась спать, всё равно представляла его спокойные глаза и тёплые руки.
***
***
После обеда в доме всегда наступало самое тихое время.
Настя садилась на табуретку у печки и смотрела, как Елена моет посуду. Смотрела подолгу, не отрываясь, будто боялась, что если отвернётся – всё исчезнет. И печка, и чистая кухня, и тёплая кружка с чаем, и эта женщина, которая всё время что-то делает, что-то говорит, всё время рядом.
– Мам, – позвала Настя однажды.
Елена чуть кружку не уронила. Так ей еще непривычно было это слово от Насти.
– Что, дочка?
– А почему ты всё время что-то делаешь? Вон у меня мать… у той… она всё время лежала. Или кричала. А ты всегда что-то делаешь.
Елена вытерла руки, присела рядом.
– Потому что хозяйство, маленькая. Дом без рук не живёт. Да и мне в радость. А что она лежала – это не жизнь, это существование. Понимаешь разницу?
Настя подумала и кивнула.
– А можно я помогу? – спросила вдруг.
– Можно, – улыбнулась Елена. – Хочешь, научу тебя посуду мыть?
– Хочу.
С этого дня у Насти появилась обязанность. Сначала просто полоскать чашки в тазу, потом Елена доверила и тарелки. Девочка мыла старательно, сосредоточенно, даже язычок от усердия высовывала. Елена смотрела и радовалась: оттаивает помаленьку.
А через неделю случилось ещё одно событие.
Настя играла в детской с куклами – уже не просто держала в руках, а разговаривала с ними, устраивала чаепития, укладывала спать. Елена заглянула и замерла в дверях.
– Мам, – позвала Настя, – а ты умеешь читать?
– Умею, конечно. А что?
– Научи меня. А то я не умею. А в школе все умеют, наверное. Я не хочу быть как дура.
У Елены внутри всё перевернулось. Вспомнились те взгляды женщин из опеки, когда выяснилось, что девочке почти восемь, а она в школу не ходит. И стыдно было не перед людьми – перед Настей.
– Прямо сейчас и начнём, – сказала она решительно. – Где та азбука, что Вероника подарила?
Настя метнулась к шкафу, достала книжку, прижала к груди.
– Она красивая, – сказала девочка. – Я её каждый день смотрю. Картинки. А буквы не знаю.
– Ничего, – Елена села на диван, похлопала рядом с собой. – Садись, будем учиться.
Первый урок был как открытие. Елена показывала букву «А» и говорила: «Смотри, похожа на домик с крышей». Настя повторяла, водила пальцем по странице, шевелила губами.
– А – это как «а-а-а», когда горло смотришь в больнице, – вспомнила она визит к Николаю Петровичу. – А – это арбуз. А – это аист.
– Молодец, – хвалила Елена. – А теперь попробуй сама.
– А-а-а, – тянула Настя. – А… аист. Получилось!
Глаза у неё сияли. Елена смотрела и не могла наглядеться: ребёнок, который два месяца назад боялся даже рта раскрыть, сейчас сияет от того, что выучил первую букву.
– А «М» – сказала Настя. – М-м-м. Как корова мычит.
Она покосилась на Елену, проверяя, как та отреагирует. Елена обняла её, прижала к себе.
– Умница моя. Всё правильно.
– Мммм – тянула Настя и смеялась, когда у неё получалось.
Елена слушала этот смех и думала: как же мало надо ребёнку для счастья. Всего-то – чтобы учили, чтобы замечали, чтобы были рядом.
За неделю они выучили почти все буквы. Настя схватывала на лету, будто голодная была не только до еды, но и до знаний. Каждый день после обеда они садились за стол, открывали азбуку, и Настя старательно выводила буквы пальцем в воздухе, потому что писать пока не пробовали – Елена боялась, что рано, руки ещё не готовы.
Однажды вечером Настя сидела с азбукой, уже без помощи, просто листала и шептала: «Б – баран, В – волк, Г – гусь». Елена готовила ужин и краем глаза наблюдала.
– Мам, – вдруг спросила Настя, – а почему меня раньше не учили?
Вопрос повис в воздухе. Елена не знала, что ответить. Как объяснить ребёнку, что есть родители, которым всё равно? Что они не злые даже, а просто… никакие?
– Не знаю, дочка, – сказала она честно. – Может, не умели. Может, не хотели. Я не знаю.
– А ты хочешь?
– Хочу. Очень.
Настя помолчала, потом закрыла азбуку и подошла к Елене. Обняла за талию, прижалась щекой к животу.
– Ты хорошая, – сказала она тихо.
Елена стояла, боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение. Гладила Настю по голове, чувствовала, как та дрожит – то ли от счастья, то ли от непривычки к нежности.
– И ты хорошая, – ответила она. – Самая лучшая.
Вечером, укладывая Настю спать, Елена сидела рядом дольше обычного. Девочка уже засыпала, дыхание становилось ровным, но руку Елены не отпускала.
– Мам, – пробормотала она сквозь сон, – А ты не уйдёшь?
– Никуда не уйду. Я здесь, рядом.
Настя вздохнула и провалилась в сон.
Елена ещё долго сидела в темноте, глядя на спящую девочку, на её расслабленное лицо, на разбросанные по подушке волосы. Думала о том, как быстро летит время. Ещё два месяца назад эта девочка была дичком, забитым в угол. А сейчас учит буквы, обнимает, называет мамой.
– Всё у тебя будет, дочка, – прошептала Елена. – И школа, и друзья, и счастье. Я сделаю.
Настя во сне улыбнулась чему-то своему, детскому, и перевернулась на другой бок.
На кухне тикали часы, в печке потрескивали дрова, за окном падал снег. И было в этом вечере что-то такое правильное, такое настоящее, что Елена вдруг подумала: вот оно, счастье. Не в документах, не в справках, не в очередях. Оно вот здесь, в этой комнате, в этом ровном дыхании, в этой тёплой ладошке, которую девочка так и не отпустила даже во сне.
Завтра снова будут походы по инстанциям. Снова очереди и бумажки. Тётки из инстанций будут смотреть с сомнением. Но сегодня – есть это. И этого достаточно.
***
Тот день начался обычно.
Елена затопила печь, сварила кашу, разбудила Настю. За завтраком они повторяли буквы – вчера выучили «Ш», сегодня взялись за «Щ». Настя старательно выводила пальцем на столе:
– Щ-щ-щ, как щенок. Щётка. Щавель.
– Умница, – похвалила Елена. – Быстро схватываешь.
Настя довольно улыбнулась и попросила добавки каши. Всё шло своим чередом.
А в одиннадцатом часу в калитку забарабанили.
Сначала Елена подумала – Марьяна с молоком, хотя та обычно приходила по утрам. Но стук был не марьянин, а наглый и резкий, с каким-то злым надрывом.
– Пойду, гляну, – сказала Елена Насте. – Ты пока посиди.
Она вышла в сени, отворила дверь – и сердце ухнуло в пятки.
На крыльце стояла Татьяна.
Елена узнала её сразу, хотя видела всего пару раз в жизни. Крашеная перекисью голова, тонкие волосы, выцветшие глаза, губы криво намазаны дешёвой помадой. Одета в какое-то пальто явно с чужого плеча, на ногах сапоги со сбитыми каблуками. И взгляд – затравленный и наглый одновременно.
– Чего надо? – спросила Елена, вставая в проёме, чтобы та не прошла.
– А где моя дочь? – Татьяна попыталась заглянуть через плечо. – Ты мою дочь куда дела, а? Я её мать, имей совесть!
– Нет у тебя совести, – жёстко сказала Елена. – И дочери у тебя нет. Уходи, пока полицию не позвала.
– Полицию? – заверещала Татьяна. – Да я сама в полицию пойду! Ты у меня ребёнка украла, пока я срок мотала! А я теперь исправилась, я на работу устроилась, я её содержать могу!
– Устроилась? – усмехнулась Елена. – Да ты когда из тюрьмы вышла то? И где ж ты работать успела?
– А тебе какое дело? – заорала Татьяна. – Отдай дочь, кому говорят!
Она рванулась в дверь, но Елена толкнула её в грудь, вышла на крыльцо, прикрыв за собой дверь, чтобы Настя не слышала.
– Слушай меня, – сказала она тихо, но так, что Татьяна отшатнулась. – Дочь твоя у меня. И она здесь останется. Ты её родила. А дальше что? Какая ты мать? Ты её не кормила, не поила, не одевала, в школу не водила, по улице она грязная бродила, как беспризорная. Я понятия не имею, как ты там теперь «исправилась», но ребёнка я тебе не отдам. Через мой труп.
– Ах ты сука! – Татьяна взвизгнула и бросилась на неё с кулаками.
Но Елена была крепче, здоровее и злее. Она перехватила её руки, оттолкнула, так что та чуть не слетела с крыльца.