Один и Другой

Согласие

Партия первая. Вещь первая

Место, где они встречаются, не имеет берега. Есть вода и есть то, что вместо берега: полоса, на которой можно стоять, пока помнишь, что стоишь.

Другой приходит первым. Он приходит первым всегда, даже когда приходит вторым.

Один стоит спиной к воде и смотрит туда, откуда никто ни разу не появился.

— Там кто-то есть, — говорит Один.

— Там ничего нет.

— Ты не смотрел.

— Я оттуда достаю, — говорит Другой. — Это, знаешь, надёжнее, чем смотреть.

Он опускает руку в воду по локоть, потом по плечо.

Вода пахнет железом. Холод идёт впереди руки: сперва отнимается кисть, потом локоть, а к плечу доходит уже не холод, а вес, будто на руку понемногу вешают чужое.

Он вынимает: пуговицу, костяную бирку, чертёж лестницы, ключ без зубцов. Раскладывает на полосе в ряд, как раскладывают улики.

Один не оборачивается.

— Это ничего не доказывает.

— Это то, что там есть.

— Меня занимает не то, что ты достал. — Один говорит с промежутками, будто кладёт слова одно на другое и проверяет, ровно ли легло. — Меня занимает, зачем ты туда лезешь.

Другой опускает руку снова.

Сколько это длится, сказать нельзя: здесь нет ни утра, ни зимы, ни счёта. Иногда Другому кажется, что они стоят так с самого начала. Иногда — что начала не было и стоять негде.

Про Одного он знает две вещи. Первая: тот ни разу не обернулся к воде. Вторая: тот приходит сюда чаще, чем нужно человеку, который просто стоит.

Однажды Другой достаёт из воды перчатку.

Он держит её на весу, и вода стекает, и он видит, что перчатка — Одного: с распоротым швом на большом пальце, с тем самым распоротым швом.

— Обернись.

И Один — впервые — оборачивается.

Он смотрит на перчатку долго. Потом говорит тихо, без всякого торжества, устало:

— Да. Я там был.

— А перчатка как здесь?

— Оттуда сюда всё выносит. — Один смотрит на воду так, будто видит её впервые. — Ты же сам каждый день достаёшь.

— И? Что там? Ты молчал всё это время, ты стоял тут и молчал, и…

— Там ничего нет, — говорит Один.

Голос не отдаётся ничем: здесь нет эха, и всякое слово падает там, где сказано.

— Я потому и стою, — говорит Один. — Если я отойду, все узнают, что там ничего нет. И тогда не будет и здесь. Так устроено.

Воздух между ними делается тонким.

Другой чувствует это первым: полоса под ногами перестаёт быть твёрдой, и собственная рука с перчаткой становится видна насквозь — не прозрачна, а как бы необязательна. У Одного исчезает контур плеча. Он замечает это позже, но замечает.

Они стоят на волосок от того, чтобы сойтись.

— Нет, — говорит Один и отворачивается к своей пустоте.

— Там ничего нет, — быстро говорит Другой. — Я достаю оттуда пуговицы. Пуговицы, слышишь.

Плечо возвращается. Полоса твердеет. Рука снова непрозрачна, и в ней снова тяжело.

Оба переводят дух.

Про это между ними не сказано ни разу, но знают оба: согласиться — значит исчезнуть. Не проиграть, не сдаться, а просто перестать быть, потому что здесь человек держится только тем, чем отличается. Поэтому Другой никогда не смотрит туда, куда смотрит Один. Поэтому Один никогда не берёт в руки то, что разложено на полосе.

Они спорят бережно, как двое несут через комнату то, что нельзя ставить на пол.

— Ты ещё поймёшь, — говорит Один.

— И ты.

Потом они долго молчат.

Молчание — единственное, в чём они сходятся, и от него никто не исчезает; и Другой иногда думает, что ради этих минут всё и устроено, а спор — только плата за вход.

Вода не отражает никого из них.

Милосердие

Партия первая. Вещь вторая

У Одного в руках короб.

Короба раньше не было. Другой знает это точно, потому что здесь не бывает «раньше»: всё, что появляется, появляется впервые и навсегда.

Один ставит короб у ног — тот идёт вниз тяжело, и полоса под ним проминается, — и становится как обычно, спиной к воде. Но сегодня он стоит чуть боком. Ему нужно, чтобы спросили.

Другой опускает руку в воду. Холод доходит до локтя и останавливается там, дальше не идёт. Он достаёт катушку, напёрсток, зуб. Раскладывает на полосе в ряд.

Потом спрашивает:

— Что это?

— Список.

— Чей? Твой? Или тебе дали?

— Помилованных, — говорит Один.

— Ты их считаешь?

— Я их помню. — Пауза. — Это разное.

Другой подходит и открывает короб, и Один не мешает.

Изнутри тянет железом, сильнее, чем от воды.

Имён там нет. Есть черты — тысячи чёрточек, ряд за рядом, до дна и глубже дна. Против каждой стоит число.

— Что за числа?

— Сколько ему осталось на то, чтобы одуматься.

— А если не одумается?

— Тогда я его больше не милую, — говорит Один просто, как говорят о погоде.

Другой ищет себя и находит сразу: черта длиннее прочих, потёртая, много раз обведённая. Число рядом маленькое.

— Это я.

— Ты.

— Почему так мало? Я что, хуже вон тех? У тех вон по три знака, я считал.

— Потому что ты дольше всех не одумываешься. — В голосе у Одного нет ни угрозы, ни торжества, только усталая нежность. — Я тебя держу дольше всех. Ты не представляешь, скольких я вычеркнул за то время, что ты стоишь.

Другой смотрит на своё число и видит, что оно тает. Не быстро. Ровно.

— Оно уменьшается.

— Конечно.

— От чего?

— От времени, — говорит Один. — А прибавляю его я.

Он достаёт грифель, наклоняется и пишет. Грифель идёт по стенке коротко и сухо — единственный звук, какой тут бывает, кроме голоса.

Число подрастает.

И Другой чувствует это в себе: полоса под ногами твердеет, рука делается непрозрачной, вода в горсти — тяжёлой.

— Ты сейчас…

— Я тебя простил, — говорит Один. — Опять.

Другой стоит и слушает себя. Он есть. Вот рука, вот вода, вот ряд улик на полосе. И всё, чем он есть, только что выдано ему из чужих рук, по доброте, на короткий срок.

— А если я соглашусь? — спрашивает он. — Если скажу: ты прав, там кто-то есть. Вот прямо сейчас скажу.

Один впервые за всё время оборачивается к нему целиком.

— Тогда я тебя вычеркну.

— Убьёшь?

— Зачем? — Один даже как будто обижен. — Ты не понял. Вычеркну. Прощать станет некого.

Другой молчит.

Он понимает наконец, как здесь всё устроено. Он существует ровно в той мере, в какой его не простили до конца. Его несогласие — не упрямство и не доблесть. Это графа. Это то, за что его держат.

— Ты считаешь себя добрым, — говорит он.

— Я и есть добрый. — Один говорит без всякого вызова, ровно. — Посмотри в короб. Их тысячи. Каждому я дал ещё немного. Кто, кроме меня, дал им хоть что-нибудь?

И это правда, и Другому нечего на это сказать.

Один закрывает короб, поднимает его — коротко крякнув, потому что тот и вправду тяжёлый, — и становится как всегда, спиной к воде, лицом к пустоте.

Потом, не оборачиваясь, добавляет мягко:

— Ты подумай. Время есть.

И Другой слышит, как грифель царапает ещё раз, и как под ногами твердеет полоса.

Насыпь

Партия первая. Вещь третья

Один приходит с камнем.

Камень большой; он несёт его на плече, придерживая обеими руками, и там, где он ступает, полоса проминается и долго не выпрямляется. Он доносит камень до воды и кладёт. Тот входит в воду без звука.

Потом уходит и возвращается со вторым.

Другой смотрит, как он кладёт третий.

— Что ты делаешь?

— Насыпь.

— Зачем?

— Чтобы осталось.

Один говорит это, не оборачиваясь и не сбиваясь с дыхания, — так отвечают на вопрос, который сами себе задавали столько раз, что ответ стёрся до гладкого.

— Ты кончишься. Я кончусь. Всё, что мы тут наговорили, кончится вместе с нами и не оставит следа даже в этой воде. — Пауза. — А сложенное стоит. Не потому, что оно лучше нас. Потому что оно тяжелее.

— Насыпь тоже кончится.

— Насыпь дольше.

— Дольше — не значит навсегда, это же не одно и то же, ты сам…

— А навсегда не бывает, — говорит Один и кладёт четвёртый камень. — Бывает только дольше. Кто этого не понял, тот ещё ребёнок.

Другой не находит, что возразить, и это его злит, и он опускает руку в воду, чтобы занять руки.

Вода берёт руку выше, чем брала вчера. И запах железа в ней сегодня гуще.

Он замечает это не сразу, а на седьмом камне: там, где было сухо, теперь мокро, и его собственные улики — пуговица, ключ без зубцов — лежат в воде, и вода в них стоит.

Он смотрит внимательнее.

Один кладёт камень — вода поднимается. Ровно на камень. Не больше и не меньше.

— Стой. Посмотри вниз. Да посмотри же.

— Я смотрю вперёд.

— Вода идёт за тобой. Ты кладёшь — она поднимается. Ты ничего не наращиваешь, ты сравниваешь счёт.

— Ты меришь не тем, — отвечает Один, не оборачиваясь. — Ты меришь тем, что видно сейчас. Так ничего и не построишь.

И уходит за восьмым.

Тогда Другой ныряет.

Он идёт вниз долго, дольше, чем можно, потому что здесь нельзя утонуть — здесь можно только не вернуться. Холод перестаёт быть холодом и делается давлением. Вода темнеет, потом перестаёт темнеть, потому что темнее уже некуда.

И на дне он находит насыпь.

Она стоит целиком. Огромная, готовая, доведённая до последнего камня, обросшая тем, чем обрастает то, что стоит очень давно. Он ведёт по ней ладонью и узнаёт кладку: тот же наклон, та же манера класть камень неровной стороной внутрь, чтобы снаружи было ровно.

Он всплывает.

Он выходит на полосу, и вода стекает с него, и он говорит, ещё не отдышавшись:

— Она уже там. Внизу. Целиком, до последнего камня. Ты её уже сложил, давно, она на дне, и по ней ползает всякое.

Один опускает восьмой камень на полосу — осторожно, как ставят на пол посуду, — и выпрямляется.

И в первый раз ничего не отвечает.

Воздух между ними делается тонким. У Другого пропадает кисть — не растворяется, а становится необязательной, как деталь, которую можно и не рисовать. Он видит, как у Одного тускнеет край плеча, и понимает, что тот сейчас поймёт.

Он ждёт.

Один поднимает голову.

— Значит, я дойду, — говорит он.

Голос у него другой: в нём облегчение, почти радость. Он говорит это негромко, себе.

— Ты не понял…

— Я понял. Она есть. Раз она где-то уже стоит, значит, дело идёт правильно. — Пауза. — Значит, надо класть быстрее.

Плечо возвращается. Полоса твердеет. Кисть у Другого снова на месте, и в ней снова вода, и вода эта тяжёлая.

И Другой стоит и молчит.

Он мог бы сказать. Он мог бы объяснить, что готовая насыпь на дне — не обещание, а отчёт; что она стоит внизу именно потому, что была достроена; что вода поднялась ровно настолько, насколько её сложили, и это единственное, что вообще случилось за всё время.

Он мог бы это сказать, и Один, может быть, услышал бы.

И тогда Одного не стало бы.

Поэтому Другой молчит.

Один идёт за девятым камнем. Он идёт быстрее, чем прежде: у него теперь есть подтверждение. Он доносит, кладёт, разгибается, вытирает ладони о бока.

Вода поднимается ровно на камень.

Она стоит уже по щиколотку и тянет холодом вверх, к колену. К тому времени, когда насыпь будет готова, стоять будет негде.

Другой это знает.

Он нагибается, поднимает из воды камень поменьше, шершавый, и подаёт ему.

Досмотр

Партия первая. Вещь четвёртая

Один приходит с пустыми руками.

Это новое. Раньше он приносил камень, или короб, или хотя бы стоял так, будто что-то держит. Сегодня руки у него свободны, и он всё время смотрит на них, будто не знает, куда деть.

— Он перешёл, — говорит Один.

— Кто?

— Тот, из-за кого я стою.

Другой ждёт продолжения, но продолжения нет. Один поворачивается наконец от своей пустоты — целиком, впервые не для разговора, а по делу — и обводит взглядом полосу, спокойно и внимательно, как обводят помещение, в котором придётся работать.

Другой опускает руку в воду.

Вода пуста.

И она не пахнет. Совсем — ни железа, ни тины, ничего; воздух над ней стоит никакой, как в комнате, из которой вынесли всё.

Он не сразу верит: заходит глубже, до плеча, ведёт ладонью там, где всегда что-нибудь есть. Ничего. Ни пуговицы, ни костяной бирки, ни обрывка проволоки. Он ныряет и идёт вниз, и внизу тоже ничего, и дно — просто дно.

Он всплывает и выходит на полосу с пустой рукой, и с него течёт.

— Там ничего нет.

— Вот именно, — говорит Один.

И Другой понимает, что впервые за всё время у него нечего предъявить и что его «ничего нет» сегодня работает не на него.

— Раньше было. Каждый раз было, ты сам видел…

— Раньше он и не переходил. — Один объясняет терпеливо, как объясняют устройство. — Пока он там, оттуда всякое выносит. Как перешёл — там пусто. Это и есть признак. Ты сам мне его сейчас принёс.

Другой открывает рот и закрывает.

Тогда Один идёт к его ряду и садится на корточки.

Он делает то, чего не делал никогда, — берёт в руки то, что разложено на полосе.

Он берёт бережно, двумя пальцами, поднося к глазам и поворачивая; и от этой бережности внутри у Другого делается холодно, потому что так берут не чужое барахло, а вещественные доказательства.

— Пуговица.

— Пуговица.

— Чья?

— Не знаю. Я её достал.

— Она не твоя. — Пауза. — Значит, чья-то. — Он кладёт её отдельно, левее. — Ключ. От чего?

— Ни от чего, у него нет зубцов, посмотри сам…

— Ключ без зубцов, — повторяет Один и кивает, будто услышал признание. — То есть ты не можешь сказать, что он открывает.

— Он ничего не открывает.

— Ты не можешь этого знать. Ты можешь знать только то, что ты не открывал. — Ключ ложится левее, к пуговице. — Чертёж лестницы. Лестница куда ведёт?

— Это чертёж.

— Вверх или вниз?

Другой молчит. Он не помнит. Он никогда не смотрел на эти вещи так, чтобы про них можно было ответить; они просто были там, и он просто их доставал, и в этом была вся его работа и вся его правота.

Теперь у него спрашивают, и он не может ответить ни на один вопрос, и каждое «не знаю» ложится левее, в отдельную кучку.

— Послушай, — говорит он, и голос выходит не такой, как он хотел. — Может, и правда кто-то перешёл. Я не спорю. Может, и…

Он не договаривает, потому что чувствует, как под ним поплыла полоса, а собственный голос стал доноситься откуда-то сбоку.

Он замолкает и отступает на шаг.

Полоса твердеет.

Один этого не замечает. Он занят.

Он перебирает всё до последнего, долго, и Другой стоит над ним, мокрый, с пустыми руками, и смотрит, как его сорок лет раскладывают на две кучки.

Наконец Один поднимается и отряхивает ладони.

— Чисто.

Другой ждёт, когда придёт облегчение.

Облегчение не приходит.

— Я знал, — говорит Один мягко, и в голосе у него настоящая теплота, и он кладёт руку Другому на плечо, и рука тяжёлая и живая. — Я не для себя. Мне надо было посмотреть, чтобы я мог сказать, что смотрел. Ты пойми: если я не проверю тебя, мне не поверят, когда я буду проверять остальных.

— Здесь нет остальных.

— Пока нет, — соглашается Один.

Потом он нагибается и складывает всё обратно — аккуратно, до последней мелочи, ничего не забрав.

Он раскладывает их в ряд.

В своём порядке.

И уходит на своё место, спиной к воде, лицом к тому, откуда никто ни разу не появился, и стоит там, и с этой минуты в его стоянии есть смысл, которого не было прежде: он теперь не ждёт, он уже начал.

А Другой остаётся над своим рядом.

Он смотрит на него и видит, что порядок неправильный. Пуговица не может лежать перед ключом. Чертёж лестницы никогда не лежал с краю.

Он берёт пуговицу и перекладывает. Потом перекладывает обратно. Потом трогает ключ и не решается.

Он стоит над ними долго, и всякий раз получается хуже, чем было, и он не может вспомнить, как было.

Уход

Партия первая. Вещь пятая

После того раза Другой решает уйти.

Он не объявляет и не прощается: объявить — значит начать разговор, а разговор — это то, от чего он уходит. Он просто поворачивается и идёт вдоль полосы, прочь от воды и от того, кто стоит к воде спиной.

Полоса не кончается. Она и не ведёт никуда: под ногами всё то же самое, и через сто шагов, и через тысячу.

Он идёт долго.

Сначала делается легче. Никто не спрашивает, откуда пуговица. Никто не объясняет, что пустая вода — признак. Он идёт и думает, какие вещи скажет вслух, когда будет далеко: что всё это ничего не значило, что там действительно ничего нет, что человек не обязан быть чьей-то графой. Он говорит их про себя, и они звучат хорошо, лучше, чем когда он их говорил при Одном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.