Подтексты. Том 3

Полуночное

Что-то мне, мама, не спится...

Спи, сыночек.

Стучат мамины спицы,

На лоб надвинут платочек.

Слеза по щеке сбегает,

Дрожит ресница…

Приснится такое, бывает,

А потом до утра не спится…

«Кашель грудной и влажный…»

Кашель грудной и влажный,

Преет в саду листва…

Где я теперь, не важно.

Важно, что ты права.

Ты не хотела встречи,

Что может быть глупей

Тратить курортный вечер

С парнем из Пиндушей?

Только луна в зените

Спутала планы все.

Полночь, жасмин, мой свитер…

Твой палантин в песке.

Лето сорвалось с ветки,

Снова лечу бронхит.

За поцелуй в беседке

Сам на себя сердит.

Сучья стучат по крыше,

Стыд потеряв с листвой.

Жаль, что уже не слышен

Запах на шарфе твой.

«У него опять мокрый тренч…»

У него опять мокрый тренч,

Шляпу покрыла ржа,

Походка, движение плеч

В нём выдают бомжа.

У него волос рыжих сноп

Убран давным давно.

Теперь этот лысый сноб

Смотрит в моёокно.

У него букет — мокрый куст —

Даром не нужен мне.

Проснусь — палисадник пуст.

Ноябрь стоит на дворе.

«По шоссе, не сбавляя газу…»

По шоссе, не сбавляя газу,

Беспрестанно крутя рулем,

Завернула под мост и сразу

По капоту удар плечом.

Я закрыла глаза и только,

Переулка проехав два,

Поняла, что танцует польку

По педалям моя нога.

Даже страус не прячет бошку,

Википедия даст ответ,

Я ж решила, что понарошку,

Совершила бухой наезд.

Только совесть проснулась, дура,

Поплелась чуть дыша назад,

Там уже офицеры МУРа

Очертили из лент квадрат.

Медицинский халат, мигалка,

На асфальте кулёк тряпья,

Человек не живой, а жалко,

Почему-то не труп — себя.

Пелена на глаза упала,

В темноте я шепчу слова:

«Иисус уничтожил жало,

Смерти нет!» Болит голова.

С колокольни раскаты. Жажду!

Повторяю Христу тропарь.

Добровольно испила яду,

Позабыв взглянуть в календарь.

Занавески, подушка, страхи:

«Неужели могу убить?»

У окна в ожиданье плахи

Замерла. Не спешите жить.

«Я хрусткий ледок…»

я хрусткий ледок

тропа через ельник

белый дымок

увядший вербейник

под козырёк

повесил я веник

ржавый замок

собачий ошейник

я мамин платок

стальной умывальник

узкий полок

бабусин сметанник

кваса глоток

ореховый пряник

вон за порог

я обидчивый банник

я жирный блинок

в горшочке рассольник

кот-колобок

советский приёмник

шерсти клочок

засушенный донник

свят образок

я никола угодник

«Хочешь весны?»

Хочешь весны?

Обмакни рафинад в заварку

И наблюдай, как бухнет и крошится

Мартовский снег.

«Что такое любовь?»

— Что такое любовь?

— …….

— Молчишь?

Мне самой отыскать ответ?

Я пытаюсь его найти,

уже целых пятнадцать лет.

Я стараюсь творить добро,

Но оно мне выходит боком.

Правда, женщина — это ребро,

Чтоб мужчине не жить одиноко?

Ну а жертва — это когда?

Отрекаться в угоду людям?

Почему мне то конь, то изба,

Если речь шла о хрупком сосуде?

Всё молчишь? А зачем стучал?

Я открыла ждала подмоги…

— ……..

Говоришь, Ты — Начало Начал?

П-п-очему Ты мне моешь ноги?

«Шёл прошлогодний горький снег…»

Шёл прошлогодний горький снег,

Тянуло гречкой из подвала,

Мёрз на ступеньках человек,

Ему уюта не хватало.

Он отвернулся от тепла

В тоске по дому за Уралом,

Там девушка его спала,

Укрывшись звёздным одеялом.

Шёл беспрерывный артобстрел,

Собаки скалили зубами,

Но человек тот не смотрел,

Он спал с открытыми глазами.

«В этом году пост рано…»

В этом году пост рано,

Я его не ждала.

Ноет под сердцем рана,

Стынет в печи зола.

Я не месила тесто

И не пекла блины,

Мне отчего-то тесно.

Можно с тобой на «ты»?

Окна и полки чисты,

Пол я в четверг протру,

Страшно опять от мысли,

Что я просплю зарю.

Нет у меня одежды

Встретить тебя. Простишь?

Только Твои надежды:

«Стучу, почему ты спишь?»

«На двери облупилась краска…»

На двери облупилась краска,

И в парадной разбита плитка,

Сигаретным туманом ласкан,

На шестой мне опять без лифта.

Под ногами стекло от ампул,

На стене всё в граффити кляксах.

Полумрак, не спасают лампы.

Мы кусаем всё тот же кактус.

А внутри конденсат на окнах,

И снаружи потёки влаги.

Мы с тобою опять промокнем,

Но отсюда видать Исакий.

Если вдруг нападут усталость

И хандра от дурных событий,

Ты запомни простую Мантру:

Колоннада, поребрик, Питер.

«Я лечу по орбите…»

Я лечу по орбите, норовом

Возмущая законы физики,

У нас жизни с тобою порознь,

Я пытаюсь хоть как-то сблизиться.

Мне бы стать твоим верным спутником,

По ночам звезды отражением,

Поплавком в этом мире суетном.

Только как изменить движение?

В переходе звоню по номеру,

Ты берёшь, но молчу, как дурочка,

Я мечтаю стать твоим донором,

А пока сердцевина бублика.

Миллионы лет до касания

Твоего рукава галактики,

До прерывистого дыхания,

И наивной заборной графики.

У меня два урока алгебры

У тебя волейбол и химия.

Ты домой бежишь на диаметр,

У меня — кольцевая линия.

Я сыта своими мытарствами

И молюсь Пифагору в бороду:

Пусть сведёт параллельно нас с тобой,

И секущую между борозду.

Матулайтис

Ночь раз в четыре года

Ночью тихой и холодной,

Сам не знаю почему,

В кресле мягком я с подругой

Времени чуть-чуть займу.

Мы просидим с ней до двух ночи

В той долгой, странной тишине,

Наушник что-то там лопочет,

Он не прогонит её, нет...

И как бы громко ни пыталась

Играть та музыка извне,

Я на своём... сидеть останусь

И слушать мысли в тишине.

Мне мысли те она нашепчет

Про счастье яркое вдали,

И за слова схвачусь я крепче:

Они страсть к жизни мне зажгли!

Меня великие свершенья

Ждут непременно впереди,

Всего добьюсь я, без сомненья!

Мне б не устать на полпути...

И далее четыре года

Мечтать я буду, что есть сил,

О том, как перед всем народом

Плоды трудов своих вкусил.

Добился своего в итоге...

Жизнь оказалась посложней:

О сцену мельком вытер ноги

И, кажется, лишь стал мрачней.

Ночью тихой и холодной

Нынче зная, что к чему

В кресле жёстком я с подругой

Новый план на жизнь приму.

В буре

Дубовый дом,

А также стул и лавки.

Сидим общаемся, притом

В бюджеты вносим правки.

Чуть-чуть поломано вокруг,

Но и притом уютно.

Я в окружении подруг...

И матерюсь прилюдно.

Одна меня толкает в бок

И хочет поменяться.

Я отвечаю ей: «Дружок,

Давай без демонстраций.

Мы тут сидим, чуть-чуть шумя,

Вожатых не сыскать!

Здесь розовая полутьма,

Свободы благодать!»

Она помедлила чутка,

Но живо согласилась.

Решилася наверняка

Уж оказать мне милость.

В окно стучат. Заколебал.

Открыл тихонько двери.

Зашёл какой-то неформал.

И я ему поверил.

Пообещал нам улететь

И даже время дал

Собрать все вещи, чтобы впредь

Сберечь свой капитал.

Иду по хрупкому я льду,

По цвету тёмно-белый

Он под ногой хрустит, ввиду

Непрочности незрелой.

И в буре вижу — самолёт!

Он унесёт нас разом!

Но вдруг шальная мысль поёт,

Мой пробуждая разум.

И вот уже я на тропе

И брата обгоняю.

Он маленький, один в толпе

Идёт до леса краю.

И я пришёл туда. Опять.

Туда, где жить основа.

Пустыни тишину чтоб смять,

Ору я в голос. Снова.

Меня здесь трое повстречает

Подруг из класса одного:

Запас эмоций нескончаем

У нас же «темок» ого-го-го!

И снова мне они расскажут

Что будут ждать меня всегда

И лично мне, как персонажу,

Найти сил в прошлом нет труда.

Пустое здание стоит

А мне там всё знакомо.

Смотрю от радости в зенит

И просыпаюсь. Снова.

Город света

Среди возвышенных колонн,

Держащих небо как Атлант,

Где каждый житель раздражён

Будь местный он иль иммигрант.

Где нет опасностей больших,

Но глаз замылила рутина.

И жизнь не радует без них:

Бухла и пачки никотина.

Там ложь въедается в ума

И продаётся разных видов.

Заводы шумные дымя,

Не допускают дефицитов.

Там для удобства смяли горы,

Деревья сделали кустами:

По самую верхушку кроны

В асфальт и щебень закатали.

Здесь каждый вечно озабочен

И до смешного активист...

Орёт про лавки у обочин,

И сад ему не так душист.

Он будет громко возмущаться,

Но дело в руки не возьмёт:

«Тут надо долго разбираться,

А мне пора на... Бухучёт!»

А сам работает таксистом. Клоун.

Здесь на морально-волевых

Когда-то строились районы,

Чтоб ныне семьи в небольших

Коморках были поселённы.

Здесь люди, к аду тренируясь,

По часу под землёй торчат

В метро, за место соревнуясь

Лишь пуще прежнего грешат.

Конца и края не видать

Великой, шумной, вечной стройке,

Где появилась «типа знать»,

Родившаяся на помойке.

Большущий город поощряет

Всех тех, кто дал ему взрасти,

Тут мысли редко посещают,

Здесь вечно всё на полпути.

Свободы утоляя голод,

Встречаешь ты сухой бюджет,

И многомиллионный город

Лишь в темноте находит свет.

Afterparty

Дым сигаретный в клубьях тумана...

Я чётко помню, как клялся не пить,

Друзья губят лёгкие. Стадность коварна

Дух коллектива никак не убить.

Сидим на крылечке и мямлим пространно.

Ночь, запах спирта и лунная нить.

А на участке три домика рядом

Кучкой собрались бояться уйти:

Там одиноко, промозгло и гадко,

Тут же друзья, коллектив взаперти.

Там неизвестность и непонятка,

Тут все свои, как угодно, живи.

Здесь собирается всё поколенье,

Чтобы оплакать ушедшую жизнь.

Все вспоминают своё окруженье:

Много у нас было малых отчизн.

И на короткое, но на мгновенье,

Мы не хотим появленья новизн.

Каждый тихонько свои поминает

Малые родины, детство в раю.

Те небольшие места посещает,

Где навсегда все друзья и уют.

Каждый печально, слезливо мечтает

От безнадёги: все скоро уйдут.

Так и проходят часы за часами,

Пока не решается кто-то привстать:

«Что мы сидим? Прудик не за горами,

Погнали туда? Ночь, туман... Благодать!»

Мы подрываемся с мест и мечтами

Гонимые рвёмся от жизни всё взять

Вот и расходится классная туса,

Каждый выносит оттуда своё:

Жить надо дальше, не труся укуса

Жестокой судьбы, ладно, дел громадьё.

Все идут за собой, попадают в конфузы

Мы увидимся снова, но с новым житьём.

Жанна Белобородова

Глава 6. Взаимозависимость независимостей из романа «Святая Джоанна»

В понедельник Евгения не пришла на занятие английским языком. Дэвид прождал её у входа в кафе целый час. Весенний тёплый закат, окрасивший соседние здания в оранжевый цвет и отражавшийся в вымытых окнах резкими блескучими огоньками, вызывал чувство необъяснимого беспокойства. Мимо в лёгких одеждах спешили домой ничего не подозревающие прохожие. Дэвид не знал, что делать. Они не обменялся с Женей номерами телефонов по условиям эксперимента. Зачем-то вошёл внутрь кафе, осмотрел оба зала, внимательно разглядывая каждый занятый стол. Вышел. Достал мобильный, но позвонить патрону не решился. Дэвид не мог признаться себе, что боится услышать ответ. Стоял, пока совсем не стемнело.

На следующий день еле дождался начала занятий в фотошколе. Женя не появилась и там. Дэвид с растущей тревогой смотрел её на пустое место за партой. Путался в слайдах, невпопад отвечал на вопросы студентов, которых порой даже не слышал. В среду снова простоял у кафе два безнадежных часа. Пришла мысль узнать телефон Жени из документов в школе, но нарушить условия договора и пойти против Когтя не решался. Захотелось закурить, вернувшись к брошенной привычке. Еле сдержался, нервно обрывая набухшие почки с куста, росшего рядом с кафе.

В четверг, глядя на пустующую парту, не выдержал и в обход договора, всё-таки попросил у сисадмина школьного чата телефон студентки Евгении Колокольниковой. И после занятия, немного поколебавшись, написал сообщение: «Hi, Evgenia. This is David. Where are you?»1. Замер в мучительном ожидании. Ответ получил довольно быстро, минут через пять: «Hi, David. I'm ill. I catch a cold. I'll come next Monday»2. Выдохнул медленно и шумно. Вот дурак, сразу решил, что плохое случилось. Услышал, как сердце бешено колотится о рёбра. Она просто заболела. Ну конечно, вышла на улицу разгорячённая после концерта, вот и результат. Надо было самому догадаться.

В понедельник Женя появилась у кафе закутанная в бежевый палантин и, слегка покашливая, смущенно попросила в этот раз посидеть внутри, чувствовала себя ещё не совсем окрепшей. К началу мая немного похолодало. Расцвела черёмуха. На газонах появились жёлтые звёздочки мать-и-мачехи. Дэвид, запрятавший своё довольство, что с Женей ничего не случилось, куда-то на самое дно серых лучистых глаз, выразил согласие молчаливым кивком. Кафе пустовало. Люди после зимы рвались на улицу — в парки и скверы, залитые солнцем и украшенные клумбами. Выбрали столик. Дэвид отодвинул Женин стул и, как ей показалось, сделал лёгкий, едва заметный поклон головой.

Телефонами договорились пользоваться только в крайнем случае — предупреждать, если кто-то не может прийти. Опаздывающего ждать полчаса. Но лучше не опаздывать. У себя на телефоне Дэвид переписку с Женей на всякий случай удалил. Перешли к занятию. Поговорили на английском часа два о том, о сём. Перед уходом Женя неожиданно выдала:

— Дэвид, если писать друг другу нежелательно, я лучше сразу вас предупрежу. В среду я не приду сюда.

— Почему? У нас занятие на русском языке. Ты помнишь договор? — бровь Дэвида взметнулась вверх, фиксируя достаточно высокую степень удивления.

— Да, я помню, — устало ответила Женя, — но в среду у нас большой праздник. Девятое мая. День победы. Ты, наверное, слышал? Будет парад и потом шествие. Мы всегда отмечаем этот праздник. Это важно для нашей семьи.

Дэвид нахмурился:

— We missed a whole week3!

— If it is so important to talk on Wednesday, come to the procession after the parade. I'm inviting you4, — спокойно ответила она, — you can definitely speak Russian there5.

Девятого мая после парада Женя, уже абсолютно здоровая и радостно-возбужденная, с георгиевской ленточкой на светло-голубой джинсовой курточке, потащила Дэвида в метро, а затем привела к какому-то старинному зданию, где собралась толпа празднично одетых людей. Многие стояли с букетами тюльпанов и гвоздик. Дэвид был в выглаженных серых брюках и белой рубахе без галстука. Сверху он накинул стильную коричневую кожаную куртку. Подойдя к столу регистрации, Евгения подала паспорт и назвалась:

— Колокольникова Евгения Евстафьевна.

Молоденькая студентка-регистраторша вопросительно взглянула на Дэвида.

— Это мой муж — Колокольников Андрей. — Небрежно махнула в его сторону рукой Женя. Девушка удовлетворенно кивнула и поставила галочки в каких-то листках и попросила расписаться за себя и за мужа. Женя быстро черканула две невнятные закорючки. Дэвид вопросительно взглянул. Пожав плечами, Женя безразлично объяснила:

— Он отказался ехать, не пропадать же месту.

— А что будем делать?

— Сейчас соберутся все, кто зарегистрировался, и мы пойдём колонной в парк возлагать цветы к мемориалу.

В этом момент к ним подошёл русоволосый юноша в тёмно-синих джинсах и серой толстовке с капюшоном с чёрным рюкзаком за спиной. Двумя руками он держал перед собой букет красных тюльпанов довольно внушительных размеров.

— Мам, привет. Я купил. Нормально?

— Привет, сынок. Отлично! Букетище — что надо! Ты — молодец! — восторженно ответила Женя и потянулась губами к щеке молодого человека, встав на цыпочки. Он стеснительно сморщился, попытавшись уклониться от поцелуя, но тюльпаны ему мешали. Женя, уже натренированная в этом упражнении, уцепилась за рукав толстовки, потянув сына к земле. Он слегка согнулся, и её губы коснулись родной щеки, только недавно познакомившейся с лезвием бритвы. Стрельнула глазами по щеке Дэвида. Тот тоже был идеально выбрит. Как всегда. Опустилась на пятки с довольной улыбкой.

— Дэвид, мой учитель по фотографии, — представила она своего компаньона, — а это Антон, мой сын, студент первого курса МФТИ.

В её голосе послышались нотки гордости.

— Добрый день! — кивнул Антон, руки у него были заняты.

— А Настя где? — спросила Женя с беспокойством. — Сейчас уже пойдём, а её всё нет.

— Да вроде она собиралась. Может сразу к мемориалу подойдёт? — предположил Антон. — А отец приедет?

Женя, молча, отрицательно качнула головой.

Люди вокруг галдели, смеялись, пытались петь, кто-то не очень умело перебирал аккорды на баяне. Начали строиться в колонну. Заиграл небольшой оркестр, и демонстранты медленным шагом двинулись по улице, маша прохожим живыми и искусственными цветами. Человек с красным флагом громко закричал: «Ура!»

— Ура-а-а! — гулким рокотом прокатилось по колонне в оба конца. Кому-то оказалось скучно идти молча, и он затянул песню:

— Расцветали яблони и груши.

— Поплыли туманы над рекой, — сильным голосом подхватила Женя.

— Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой, — пели уже десять человек рядом. Дэвид, не отводя взгляд, всю песню смотрел на Женю. Она никого не замечала. Пела звонко, от всего сердца, чисто и красиво выводя ноты, задавая основной мотив. И все подстраивались под её голос. Антон, смотрел на маму с нескрываемым восхищением, изредка подтаскивая рывком вверх объёмный букет тюльпанов, предательски выскальзывающий из кольца обхватывающих его рук. Дэвид забрал у него половину цветов. Спели ещё «День победы», «Последний бой, он трудный самый», «Синий платочек». До мемориала было недалеко. В парке они разделили цветы на троих. Подошли к памятнику, практически раздвигая плечами плотно стоящих людей. Дэвид и Антон положили тюльпаны на постамент и освободили место, перейдя во второй ряд. К Жене в последний момент у самого обелиска пробралась невысокая хрупкая девушка с распущенными светлыми волосами ниже плеч.

— Мам, привет. Ты прости, я опоздала на шествие, меня Влад задержал, — она не глядя махнула рукой в сторону парня, который не стал к ним подходить и стоял поодаль в толпе, сгорбившись и засунув кулаки в карманы грубых чёрных джинсов, — ну это же ничего, да?