- -
- 100%
- +
Глава 1. Пробуждение
– Может, лучше отключить её от аппаратов?
Голос. Мужской. Знакомый до боли.
Слова доносились откуда-то издалека, приглушенные, словно через толщу воды. Я пыталась ухватиться за них, понять, но они ускользали, расплываясь в густом тумане.
Отключить… от аппаратов…
Что это значит? Но как я ни старалась зацепиться за их смысл, так и не смогла, снова провалившись во… тьму.
Густая, вязкая, как смола, в ней я тонула без малейшей надежды на спасение. Она не была пустой. Нет, пустота подразумевает отсутствие всего, а эта тьма была наполнена… холодом. Глухим, вязким, давящим холодом. Он просачивался сквозь несуществующие поры моей кожи, заполнял легкие, останавливал сердце. Я не чувствовала тело. Не слышала биение пульса.
Я была мыслью, запертой в этом безвременье. Сколько я здесь? Час? Год? Вечность? Понятия времени не существовало. Было только бесконечное падение в черную, бездонную пропасть небытия.
Но, как и всё, даже это состояние закончилось внезапно тронувшим слух… звуком.
Пронзительный, монотонный, высокий.
Пииик… Пииик… Пииик…
Он был, как игла, проткнувшая оболочку, в которой я существовала. Сначала далёкий, едва различимый, словно доносился с другого конца вселенной. Но постепенно, неумолимо приближающийся, становящийся громче, настойчивее.
Этот звук стал моим якорем, единственной ниточкой, связавшей меня с чем-то за пределами липкой пустоты. Я вцепилась в него своим сознанием, как утопающий цепляется за щепку в бушующем океане.
Пииик… Пииик… Пииик…
Он отмерял что-то. Ритм. Но не жизни. Механический, Бездушный. Похож на метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного.
Вслед за звуком пришли ощущения. Первым было давление. Всем телом, внезапно смутно осознанным, я лежала на чём-то твёрдом. Жёстком. Неудобном. Спина, затылок, пятки – все эти точки соприкосновения с поверхностью горели тупым, ноющим огнём. Затем пришла тяжесть. Веки стали свинцовыми плитами; руки и ноги чугунными гирями, намертво прикованными к ложу. Я попыталась пошевелиться, хотя бы кончиком пальца, но тело не слушалось. Оно будто было не моим. Какая-то чужая, инертная масса, внутри нее по злой иронии судьбы оказалось заперто моё «я».
Вместе с тяжестью меня настигла боль. Не острая, режущая, а тупая, разлитая по всему телу. Но один источник боли был особенно явным. Горло. Там, глубоко внутри, стояло что-то инородное. Трубка? Она мешала дышать, царапала нежную ткань, вызывала непреодолимое желание кашлянуть. Я попыталась и не смогла. Лишь спазм прошел по мышцам, не принеся облегчения, только усилив муку. Воздух в легкие поступал сам, с тихим, механическим шипением, вторящим назойливому «пик».
Так вот что это. Я дышу не сама.
Эта мысль была ошеломляющей. Она стала вторым проколом в моей тьме. Если я дышу и не важно, что не сама, значит, я жива…
До меня донеслись приглушенные шаги где-то вдалеке. Тихое гудение какого-то прибора. Шелест, похожий на перелистываемые страницы. А еще запахи. Острый, стерильный запах спирта и хлорки, забивающий ноздри. Запах лекарств, чего-то горького и химического. И под всем этим едва уловимый, тошнотворно-сладкий аромат увядания. Так пахнут цветы, слишком долго простоявшие в воде.
Где я? В больнице. Ответ пришел сам собой, простой и ужасающий.
Но кто я?
Паника начала подступать ледяной волной. Я не знала своего имени. Не помнила своего лица. В голове была такая же пустота, как и вокруг, только теперь звенящая от ужаса. Я – никто. Просто некое сознание в парализованном теле, подключенном к аппаратам.
Я пыталась закричать, позвать на помощь, но из горла не вырвалось ни звука. Трубка была кляпом, надежным и жестоким. Я металась в черепной коробке, как птица в клетке, билась о невидимые прутья, пока не обессилела, снова проваливаясь в темное безразличное небытие.
Я должна вспомнить. Вспомнить всё! И тут острой кромкой по глазам вспыхнула искра, как маяк надежды.
Это был образ высокого мужчины с русыми волосами, вечно падающими на лоб. Он смешно сдувал их в сторону. Глаза… серо-голубые, как осеннее небо. В них светилась нежность и лёгкая, чуть усталая усмешка. Он протягивал мне чашку с кофе, и я чувствовала этот божественный аромат свежемолотых зёрен и корицы.
– Мира, твой утренний эликсир. Иначе ты превратишься в ворчливого гнома.
Мира…
Слово отозвалось где-то в глубине меня. Оно было теплым, родным. Моим.
Мира. Мирослава.
Фамилия возникла следом – Цветкова. Мирослава Цветкова. Мне тридцать четыре года. Я люблю старые французские фильмы, запах свежей выпечки и то, как солнце просвечивает сквозь осенние листья. Я боюсь пауков и стоматологов. Я работаю… кем я работаю? Пробел. Пустота.
Но я знала главное – этого мужчину с серо-голубыми глазами.
Денис.
Мой муж. Денис Горбунков.
Воспоминания хлынули потоком, яркие, обжигающие. Вот мы стоим на берегу моря, и солёные брызги летят нам в лицо. Он обнимает меня со спины, и его подбородок лежит на моей макушке. «Я никогда тебя не отпущу, слышишь, Мира? Никогда». А вот мы в нашей крошечной кухне, смеёмся до слёз над какой-то глупостью, и на его щеке остался след от муки. Вот он спит, отвернувшись к стене, а я осторожно касаюсь его волос, боясь разбудить.
Любовь. Это чувство было таким реальным, таким всепоглощающим, на мгновение я забыла о трубке в горле и парализованном теле. Я была там, в этих воспоминаниях, я была жива и счастлива. Денис. Он должен быть здесь. Он найдёт меня и спасёт. Он же обещал.
Внезапно звуки в комнате стали громче. Я услышала скрип двери, затем уверенные, размеренные шаги. Кто-то подошел к моей кровати. Я почувствовала, как прохладные пальцы коснулись моего запястья, нащупывая пульс. Затем на веко упал луч света, заставив зрачок рефлекторно сузиться под закрытой кожей.
– Пульс сто десять, давление сто двадцать на восемьдесят. Реакция зрачков на свет вялая, но есть. Сатурация девяносто восемь процентов. Аппарат работает в штатном режиме.
Голос был спокойным, низким, мужским. В нём не было эмоций, только констатация фактов. Голос врача.
И тут я услышала его.
– Здравствуйте, Николай Иванович.
Голос Дениса. Моего любимого. Усталый, надломленный, лишённый той теплоты из воспоминаний. Но это был он. Ошибки нет.
Меня накрыла радость, чистая, искренняя: мой муж здесь! Рядом! Я попыталась издать хоть какой-то звук, пошевелить рукой, чтобы он понял, что я его слышу. Но тело осталось глухим и немым камнем.
– Добрый день, Денис Алексеевич, – ответил врач. Судя по звуку, он отошел от меня, и теперь их голоса звучали чуть поодаль. – Я только что осмотрел Мирославу Романовну.
– И как она? Есть… есть какие-то изменения?
Я замерла, всем своим существом превратившись в слух. Сейчас, сейчас доктор скажет ему: ваша жена приходит в себя, есть положительная динамика и она скоро очнётся.
Николай Иванович помолчал, и эта пауза меня напугала.
– К сожалению, нет, – произнес он, наконец, сочувствующее. – Состояние стабильно тяжелое. Кома третьей степени. Активность коры головного мозга на прежнем, критически низком уровне. Все жизненные функции поддерживаются исключительно аппаратами. Простите, но я не могу дать вам обнадеживающих прогнозов. Прошло уже четыре месяца. Шансы… они тают с каждым днем.
Четыре месяца?!
Цифра взорвалась в моём мозгу фейерверком, снопом обжигающих искр. Четыре месяца я лежу здесь, в этой тьме, пока мир живет своей жизнью. А меня в нём нет.
– Понимаю, – тихо отозвался Дэн. Так тихо, что я едва разобрала слова. – Я всё понимаю, доктор. Я вижу её каждый день. Она… она не меняется. Совсем. Просто лежит. Эта трубка, все эти провода… Это разве жизнь? Она бы этого не хотела. Мира всегда была такой живой. Она говорила, что худшее – это беспомощность.
Холод, не имеющий ничего общего с температурой в палате, начал расползаться по моим венам. Что он говорит? О чём это он?
– Денис Алексеевич, я понимаю, как вам тяжело…
– Нет, доктор, вы не понимаете. Вы приходите, смотрите на приборы и уходите. А я провёл здесь столько часов в разговорах в пустоту. И этот писк, он уже снится мне, не давая покоя. Я смотрю на ее лицо, и оно… оно чужое. Восковое. Это уже не моя Мира. Это просто тело, дышащее по принуждению машины.
Неправда. Денис, неправда! Я здесь! Я всё слышу! Я твоя Мира! Закричать, закричать бы ему в лицо, но из горла вырывался лишь беззвучный хрип, недоступный для слуха. Паника снова начала душить меня, и на этот раз она была острой, как лезвие бритвы.
– Мы делаем всё возможное, – сдержанно ответил доктор.
– Я знаю. И я вам благодарен, правда. За всё. Но…
Денис сделал паузу, набрал в грудь воздуха, я слышала его прерывистое дыхание.
– Может быть, хватит? Может, пришло время проявить милосердие? Зачем продолжать эти мучения? И её, и мои. Мира, бедная, страдает.
Те самые слова, услышанные в начале, обрели смысл, страшный и ясный.
– Может, лучше отключить её от аппаратов?
Отключить.
Отключить.
Отключить…
Страшное слово эхом разнеслось по помещению. Оно означало предательство. Конец, предложенный тем, кто клялся быть рядом всегда. Тем, кто обещал никогда не отпускать.
Мой мир, едва начавший собираться из осколков памяти, рухнул, разлетелся на миллионы сверкающих частиц. Воздуха не хватало, хотя аппарат исправно качал его в мои легкие. Сердце, до этого неощутимое, остановилось, а потом забилось с бешеной, оглушающей силой, и монитор рядом ответил на это испуганным, ускорившимся писком.
Пиик-пиик-пиик-пиик-пиик!
– Что это? – встревоженно спросил Денис.
– Тахикардия. Пульс подскочил. Странно. Реакция на разговор? Нет, вряд ли. Просто сбой в вегетативной системе. Такое бывает. Я введу успокоительное.
Голос врача приблизился. Я снова почувствовала его пальцы на своем запястье.
Я не хотела успокоительного! Я хотела кричать! Я хотела вырвать эту трубку из горла, вскочить и вцепиться в мужа, закричать ему в лицо: я не бедная Мира! Я живая! Я борюсь! А он… он сдался. Он списал меня со счетов. Похоронил меня в своих мыслях и теперь просто хочет уладить формальности.
Я слышала, как щелкнула ампула, как в шприц набирается жидкость. Сейчас меня снова утопят в искусственном спокойствии, погрузят обратно во тьму, из которой я с таким трудом начала выбираться.
Нет.
Нет!
Я сконцентрировала всю свою волю, всю свою ярость, всё своё отчаянное желание жить в одной точке – в правой руке. В мизинце. Я приказала ему пошевелиться. Я вложила в этот приказ всю свою душу. Двигайся. Двигайся. Ну же!
Я почувствовала укол в катетер на руке. Холодная струйка пошла по вене. Лекарство начало действовать, сознание стало мутнеть, уплывать. Ритмичный писк монитора замедлился, возвращаясь к прежней монотонности.
Пиик… пиик… пиик…
– Вот видите, все приходит в норму. Денис Алексеевич, что касается вашего вопроса… Вы должны понимать – это очень серьезное решение. Эвтаназия в нашей стране запрещена. Отключение от аппаратов жизнеобеспечения возможно только после констатации смерти мозга. А у вашей жены, пусть и минимальная, но мозговая деятельность сохраняется.
– То есть, она может лежать так годами?
В голосе Дениса была безысходность.
– Теоретически, да.
– Господи…
Я слышала, как он тяжело вздохнул. Как подошел к кровати. Я почувствовала его запах. Тот самый, родной запах его парфюма с нотками сандала и чего-то терпкого, любимого мной когда-то. Он смешивался с больничной вонью, создавая чудовищный, невыносимый диссонанс.
Муж взял мою руку в свою, но не сжал мои пальцы, как делал это раньше, а просто держал, как держат предмет.
– Прости меня, Мира, – прошептал так тихо, что только я могла его услышать. – Прости. Я больше не могу. Я так устал.
И отпустил. Я слышала его удаляющиеся шаги. Скрип двери.
А после наступила тишина.
Он ушел. Оставил меня. Сдался и хочет, чтобы я умерла.
Туман успокоительного окутал меня, потянув обратно в вязкую, безразличную тьму. Но что-то изменилось. В самой глубине этой тьмы, там, где раньше было только отчаяние, теперь горел крошечный, яростный огонек.
Злость.
Он не будет решать за меня. Никто не будет. Я не «бедная Мира. Я не овощ. Я Мирослава Цветкова. И я буду жить. Вопреки всем прогнозам!
Я буду бороться, выберусь из этой тюрьмы. И вернусь. А когда вернусь, посмотрю в глаза своему мужу и он ответит мне за каждое своё слово.
Но сначала мне нужно понять, что произошло. Память возвращалась обрывками, как старая пленка с размытыми кадрами. Галерея. Моя галерея. Я работала там… владела ею? Да. «Созвездие» на Остоженке. Искусство. Картины. Это была моя жизнь, моя страсть.
И в последний вечер перед… чем? Аварией? Да, должна была быть авария. Я помнила дождь, щедро ливший на лобовое стекло, огни ночной Москвы. Я говорила по телефону, и отчего-то была зла…
Сознание угасало под натиском лекарства, мысли путались, расплывались. Но один вопрос не давал покоя, не позволяя телу сдаться под силой успокоительного: что такого произошло, что мой любимый супруг буквально настаивает отключить меня от аппаратов?
Глава 2. Правда
Время перестало существовать.
Я дрейфовала в сером тумане, где не было ни дня, ни ночи. Только бесконечная череда звуков: писк монитора, шаги за дверью, голоса медсестер. Я пыталась считать удары своего сердца, отмечать смены капельниц, но всё в итоге сливалось в одну монотонную мелодию забвения.
Сколько прошло времени после того разговора? Час? День? Неделя?
Я не знала, но каждую секунду, когда сознание прояснялось, я тратила на борьбу с собственным телом. Мизинец правой руки. Он стал моей навязчивой идеей, моей целью, моим смыслом. Я приказывала ему двигаться снова и снова, вкладывая в каждую попытку всю свою волю.
Иногда получалось. Крошечное, едва заметное подергивание. Такое слабое, что никто бы не увидел. Но я чувствовала. И это давало надежду.
Дверь палаты открылась.
Я узнала эти шаги сразу. Уверенные, размеренные, мужские. Денис. Он пришел. По ощущениям он не приходил много дней… Впрочем, вероятно, прошли всего сутки.
Странно, но вместо радости я почувствовала настороженность. После его слов о том, что меня нужно отключить от аппаратов, что-то сломалось внутри моего восприятия. Тот человек, которого я помнила, которого любила, и тот, кто стоял у моей постели, прося врача о моей смерти, не складывались в единое целое.
Денис подошел к кровати. Я чувствовала его присутствие, тепло его тела рядом. Он молчал. Просто стоял и смотрел на меня. Я ждала, что он возьмёт мою руку, скажет что-нибудь нежное. Но он просто стоял.
Атмосфера была холодной. Отстранённой, словно он смотрел не на жену, а на чужого человека.
Завибрировал телефон, нарушая тишину.
Муж достал его из кармана. Отошёл к окну.
– Да, милая, – сказал он тихо.
Милая?
Голос его стал мягким, тёплым, почти нежным. Так он когда-то разговаривал со мной. В первые годы нашей совместной жизни.
Моё сердце пропустило удар. Монитор рядом откликнулся тревожным всплеском.
– Нет, всё в порядке. Я в больнице… Да, у неё.
Пауза. Он слушал. Я напрягла слух, пытаясь разобрать слова собеседницы, но женский голос в трубке звучал раздражающе неразборчиво.
– Доктор сказал – пока мозг жив, отключить не дадут. Нужно решение комиссии, – произнес Денис, и в его словах не было ни капли сожаления. Только констатация факта, как будто он обсуждал сделку, а не жизнь своей жены.
Снова пауза. Видимо, женщина на том конце что-то отвечала.
– Милая, не волнуйся, – голос мужа стал ещё ласковее, интимнее. – Я и так весь твой. Просто нужно немного подождать. Потерпи.
Я хотела закричать. Вырвать эту проклятую трубку из горла и закричать так, чтобы он услышал. Чтобы весь мир услышал. Но горло оставалось немым, а тело неподвижным камнем.
– Скоро я стану вдовцом, – продолжал Денис, и эти слова прошили меня насквозь, как бабочку булавкой. – Совсем скоро. Обещаю тебе. И мы, наконец-то, по-настоящему сможем быть вместе.
Вдовцом.
По-настоящему вместе.
Он планировал мою смерть. Ждал её. Обещал её кому-то. Какой-то женщине, которую называл «милая».
– Люблю тебя, – прошептал он в трубку. – До вечера, Алиночка.
Алина. Её зовут Алина.
Денис отключился, постоял у окна еще несколько секунд, потом вернулся к моей кровати.
Молчание.
Я слышала его дыхание. Ровное, спокойное. Он не нервничал. Не переживал. Стоял рядом со своей женой, лежащей в коме, и был совершенно спокоен.
– Прости, Мира, – сказал он вдруг тихо. – Так получилось.
Его голос был почти равнодушным. Как будто он извинялся за опоздание на встречу, а не за то, что хоронил меня заживо.
– Я не хотел, чтобы всё так вышло. Но ты же понимаешь… я не могу ждать вечно. Я ещё молодой, Мир. У меня есть право на счастье.
Право на счастье. А у меня? У меня нет права на жизнь?
– Алина… она совсем другая. Молодая, весёлая. С ней я снова чувствую себя живым, – продолжал муж, словно исповедовался перед трупом. Он был уверен, что я не слышу. Что я уже почти мертва. – А ты… в последние годы ты была занята только своей галереей. Картины были важнее меня.
Ложь.
Это была наглая, циничная ложь. Я всегда находила для него время. Всегда ставила нашу семью на первое место. Да, я любила свою работу, но никогда не забывала о муже. А он… он просто искал оправдание своему предательству. Убеждал себя, что я сама виновата.
– Врач говорит, осталось недели две до комиссии. Потом всё закончится. Ты больше не будешь страдать, – его слова звучали почти заботливо, но за ними скрывался холодный расчет. – Всё пройдёт быстро, боли не будет.
Он наклонился. Я почувствовала его дыхание на своем лбу. Его губы коснулись моей кожи.
– Прощай, Мира.
Шаги. Дверь открылась и закрылась.
Тишина.
Я осталась одна. Одна с чудовищной правдой, которую только что услышала.
Денис изменяет мне. У него любовница по имени Алина. Они оба хотят, чтобы я поскорее умерла. И ждут решения комиссии. И тогда Дэн станет свободным. Вдовцом. Сможет начать новую жизнь с молодой и весёлой Алиной.
Боль.
Такая острая, такая всепоглощающая, что на мгновение я забыла даже о трубке в горле. Это было предательство в самой чистой его форме. Человек, которому я доверяла больше всех на свете, человек, с которым делила постель восемь лет, оказался лжецом и убийцей.
Да. Убийцей. Потому что ждать чьей-то смерти, планировать её, обещать её кому-то – это убийство. Пусть и чужими руками.
Но боль длилась недолго. Потому что следом пришла ярость.
Она поднялась из самых глубин моего существа, горячая и яростная, как лава. Она выжгла страх, сомнения, слабость. Она заполнила меня целиком, дав так нужную сейчас силу, чтобы бороться.
Нет.
Я не умру.
Я не подарю ему этого удовольствия.
Он не станет вдовцом. Не начнет новую счастливую жизнь на моих костях.
Я выживу. И когда выживу, он пожалеет о каждом своём слове.
Я сконцентрировалась на правой руке. На мизинце. На всей кисти. Ярость давала мне энергию, невероятную, почти нечеловеческую. Я приказала пальцам двигаться. Не просила. Приказала.
Двигайтесь!
И они двинулись.
Не просто дернулись. Они согнулись. Медленно, с огромным трудом, но они сжались в подобие кулака. Я чувствовала каждый сустав, каждое сухожилие, натянутое до предела.
Я могу!
Теперь веки. Я переключила внимание на них. Они были тяжелыми, словно налитые свинцом, но я знала, если приложить усилие, они поддадутся.
Давай. Открой глаза! И веки дрогнули.
Тонкая полоска света проникла в мое сознание. Яркая, режущая, невыносимая. Я щурилась, пытаясь привыкнуть. Размытые очертания, белое пятно потолка, металлический блеск медицинских приборов.
Я вижу.
Боже, какое это счастье!
Веки снова сомкнулись – удерживать их открытыми было слишком тяжело. Но это было неважно. Я знала теперь я могу. Я вернулась.
Дверь снова открылась. Легкие, быстрые шаги. Медсестра по имени Оля.
– Добрый вечер, Мирослава Романовна, – её голос был таким же добрым, как всегда. – Сейчас поменяем капельницу, проверим давление.
Она подошла к кровати, взяла мою руку, чтобы проверить катетер.
И я сжала пальцы.
Слабо. Почти незаметно. Но я сжала её руку.
Ольга замерла.
– Мирослава Романовна?! – ахнула она.
Я собрала все силы и сжала её руку снова. Сильнее.
Медсестра буквально задохнулась, едва не поперхнувшись воздухом.
– Господи! Вы меня слышите?! Если слышите, сожмите мою руку ещё раз!
И я сжала. Три раза подряд, чтобы не было сомнений.
– Я сейчас! Позову врача! Держитесь! Вы молодец, такая молодец!
Она выбежала из палаты, крича что-то на ходу.
А я лежала, сжав кулаки, и повторяла про себя, как мантру: я выживу. Я выберусь отсюда и ты пожалеешь, Денис Горбунков.
Ты очень, очень пожалеешь.
Глава 3. Возвращение
Эйфория от победы над собственным телом длилась недолго, сменившись ледяным, липким страхом. Ольга выбежала за врачом, оставив меня одну в оглушительной тишине, нарушаемой лишь писком приборов. А что, если это была случайность? Единичный, предсмертный всплеск активности, последняя искра угасающего сознания? Что, если я больше не смогу пошевелиться, и, когда они вернутся, то увидят лишь неподвижное тело, списав минутный прорыв на сбой аппаратуры или собственное воображение? Паника подступила к горлу, холодная и вязкая. Нет. Я не позволю. Я должна доказать им, доказать себе, что я здесь, что я вернулась.
Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. В палату вбежала запыхавшаяся Ольга, а следом за ней вошел доктор Старицын. Он не спеша подошел к кровати.
– Мирослава Романовна? – ровным тоном обратился он ко мне, затем наклонился и взял мою правую руку в свою. – Если вы меня слышите, сожмите мою руку.
Я сосредоточилась, взывая к той ярости, что родилась из-за лжи и предательства Дениса. Она тут же откликнулась, посылая импульсы в онемевшие мышцы. Я сконцентрировала всю свою волю, всю ненависть, всё отчаянное желание жить в одной этой руке. Мир сузился до точки соприкосновения наших ладоней.
Я приказала пальцам двигаться.
Сначала ничего не происходило, лишь легкая дрожь пробежала по коже. Не сдаваться. Я представила мужа, его лицемерную скорбь, его шёпот в телефонную трубку, и пальцы дрогнули, а затем мучительно медленно начали сгибаться, обхватывая ладонь врача.
– Хорошо, – похвалил тот. – Теперь попробуйте приоткрыть веки.
Свинцовые занавески не желали двигаться, но я не из тех, кто сдаётся.
Первое движение было похоже на судорогу, веки чуть приподнялись и снова упали. Второй раз дался легче. Я смогла открыть глаза на долю секунды, но успела увидеть размытые черты лица доктора, прежде чем они снова сомкнулись.
– Невероятно, – прошептала Ольга где-то за его спиной.
– Попробуйте пошевелить ногой, Мирослава Романовна, – продолжил Николай Иванович, в его голосе отчётливо слышалось глубочайшее изумление вперемешку с недоверием. – Любой ногой. Хотя бы пальцами.
Это казалось невозможным. Ноги были чужими, далёкими, будто вовсе мне не принадлежали. Но я не могла отступить сейчас. Я не стала размениваться по мелочам и послала сигнал сразу обеим нижним конечностям. И они в итоге откликнулись на мой отчаянный приказ – стопы шевельнулись.
Доктор отпустил мою руку, выпрямился.
– Это… это невероятно, – шокировано выдохнул он. – Медицинское чудо. За всю мою практику это первый такой случай!
Шаги – врач обогнул мою кровать и подошел к аппарату.
– Посмотрите, – сказал он Ольге. – Она дышит сама. Ритм совпадает с работой аппарата. Он ей больше не нужен. Нужно проводить экстубацию. Немедленно.
Если я правильно поняла, мне уберут эту ненавистную трубку, этот кляп, мешающий мне говорить. Николай Иванович и медсестра быстро и слаженно начали готовиться к процедуре.
– Мирослава Романовна, сейчас будет очень неприятно, – предупредил доктор. – Но это необходимо. Я буду вытаскивать трубку, а вы постарайтесь сильно кашлянуть, когда я скажу. Это поможет очистить дыхательные пути. Готовы?
Я сожмурилась, давая понять, что прекрасно его поняла.
Врач что-то сделал и меня настигло раздирающее, мучительное ощущение того, как инородный предмет движется вверх по моему горлу, царапая нежную ткань. На секунду меня охватила животная паника, что я задохнусь, что вместе с этой трубкой из меня вытянут и саму жизнь.