- -
- 100%
- +
– Хвастать не хочу, а, благодаря бога, езжу по ночам всегда один… про запас ничего не беру… Чего бояться? Его святая воля!
«Экой молодец!» – подумала барыня.
– Действительно, – заметил барин, – кто там что ни говори, а бог первая защита!..
– А что я так-то думаю, Захар Ильич, – начал Федор Петрович, – вы меня извините… Что бы вам выстроить здесь, в селе, торговую лавочку? Крестьян тут более девятисот душ, а им надо бывает купить то, другое… Город отсюда далече. Есть на постоялых дворах тут лавки, тоже не близко: верст шесть наберется. Опять, другое дело, касательно ежели что продать захочет мужичок, положим, хлеб, что ли… то он должен это везть вон куда, а то бы он продал здесь, у вас…
– Где же это выстроить?
– А вот у вас, напротив церкви, местечко-то; земелька ваша собственная, а местечко куда как хорошо! Теперь праздничное время, народ прямо от обедни в лавку: взял купил себе что надо и поехал себе с богом! Я не к тому, примерно, чтобы насчет обмана, как прочие торговцы… а бога боясь! Можно все пустить дешево супротив других, а барышок какой ни на есть будет: все вам очистится плохо-плохо триста рублей в год, а нет – и больше; вы и мужичкам пользу сделаете и себя не обидите. Да тут прямо можно выстроить постоялый двор, значит, на этом самом месте: тут проезд всегда хороший, даром что дорога проселочная. Я, как здешний житель, полагаю, что это будет хорошо; впрочем, советовать не смею… вы извините…
– Помилуйте, напротив, я вам очень благодарен. Но позвольте, точно здесь проезд хороший?
– Летом нельзя сказать, чтобы очень шибко ездили, а и летом тут ездят… Может, чай, изволите когда слышать колокольчики?
– Правда.
– А уж зимой здесь простору нет! обоз за обозом, возок за возком… отменное-с местечко!.. И весело будет жить. Даже если вы сумневаетесь, мы у вас тогда снимем эту самую лавочку, отдадим вам чистые денежки.
– Послушай, mon ami! – обратился Захар Ильич к жене, – какая у меня мысль! Представь, я думаю здесь выстроить гостиницу для проезжающих; устрою этакой небольшой, но чистенький трактир, нумера… Наконец, ведь в самом деле у нас в захолустье нигде не встретишь не говорю порядочной гостиницы, просто – порядочной избы, а между тем по этому захолустью нередко приходится проезжать и порядочным людям; да и, например, зимней порой вдруг кого-нибудь застигнет ночь, кто-нибудь, например, заблудится… вдруг – гостиница! Я вам, Федор Петрович, очень благодарен за. мысль! Annette, как ты думаешь?
– Я тоже думаю, что это будет хорошо. Вот если бы ты такими умными вещами занимался, это бы тебе делало честь, вместо того, чтобы ломать и строить какие-то амбары, риги…
– Превосходно, превосходно! не мешает купить небольшой орган… пусть мужики слушают… Это слегка развивает…
– Да можно наши фортепьяно туда поставить… ведь у меня будут другие…
– Пожалуй, пожалуй… Только кто же будет на них играть?
Федор Петрович взялся за фуражку.
– Что же вы? Посидите!
– Признаться, тороплюсь: в кабаке жена одна. А это вы, сударь, именно в самый раз тут выстроитесь.
– Я непременно выстрою гостиницу, конечно и лавочку также. Ну, а что мне будет стоить вся эта затея, как вы думаете, Федор Петрович?
– Да что она будет стоить? Вы полагаете одноэтажный домик выстроить?
– Мне хотелось бы двухэтажный; понимаете ли, наверху будет чистая гостиница для порядочных людей, а внизу лавочка.
– Да не дорого вам будет это стоить: лесок у вас благодаря бога свой; соломка, хворостик – тоже… работа одна да товар… товар дешевенький… Я полагаю, на триста с небольшим управитесь…
– Только?
– Да я еще, сударь, дорого кладу… по расчету меньше обойдется; а она, эта самая материя, в год окупится.
– Я вам, Федор Петрович, право, очень благодарен.
– За что же? Не стоит… Желаю вам всякого благополучия.
– Вы нас проведывайте.
– А что же книги-то? – сказала барыня.
– Уж книжечку позвольте… для меня это будет подлинно удовольствием, – проговорил Федор Петрович.
Хозяин и хозяйка хлопотали вокруг целого вороха книг.
– Гоголя положила?
– Но вот что: не дать ли им «Обломова»?
– Пожалуй! в самом деле, «Обломова»? вещь капитальная; пусть они там выберут себе по вкусу… Человек! завяжи книги… Что ты, друг мой, ищешь? Авдеева! Авдеева я положил… Вот вам, Федор Петрович! Читайте себе сколько душе угодно. Мне всегда нравятся люди, в которых есть какая-нибудь любознательность: в жизни, природе, науках, искусствах – все интересно! Поэтому именно – чтение, чтение… И вы читайте себе! Я вам буду доставлять книги.
– Вы прочтите «Подводный камень» или «Обломова», – сказала барыня, – после скажите мне ваше мнение…
– Очень хорошо-с.
– Где же ваша лошадь? – спросил хозяин.
– Она там у конюшни привязана.
– Вам сейчас подадут.
К балкону подъехала высокая серая лошадь, запряженная в купеческую тележку.
– Прощайте, Захар Ильич!
– Заезжайте же к нам.
Серый жеребец, загнув шею дугой, понесся мимо каменной ограды.
– Вот этакая беседа, – говорил Захар Ильич своей жене во время ужина, – с простым, умным человеком гораздо приятнее, нежели, например, с каким-нибудь помещиком, который потерял всякую энергию к жизни, обленился и ни о чем не в состоянии думать… В нашем так называемом образованном обществе чувствуешь какую-то нравственную тягость: какие-то предвзятые у каждого мысли! То ли дело простой русский человек! Все это просто, открыто, а между тем и умно! Говорит пословица: «Хоть шуба овечья, но душа человечья!»
– Однако какая скука! Нет! без гостей в деревне невозможно, – сказала Анна Григорьевна.
– Послезавтра, ma chere, день моего рождения; я думаю, вечеринку надо сделать.
– Да уж обед… к чему же вечеринку! Ну, конечно!
Анна Григорьевна села за фортепьяно, и в отворенные окна полились аккорды… Барыня запела: «Ты не пой, соловей». Захар Ильич начал подтягивать – и вдруг сказал:
– Давай пропоем дуэт! Я себя чувствую сегодня очень хорошо!
– Ты, кажется, всегда чувствуешь себя хорошо. Но у тебя, Захар Ильич, совсем нет уха… ведь это бог знает что выйдет.
– «В полдневный жар»? Или «Скажите ей»? У нас с тобой выходило недурно.
Супруги запели. Захар Ильич забрал совсем не в тон.
– Нет, я не могу! – И Анна Григорьевна закрыла фортепьяно.
– Ну, я вас прошу! к чему эта строгость?
– Оставьте меня… право, я не люблю ваших нежностей, – сказала Анна Григорьевна и отправилась в спальню. Супруг поплелся в кабинет.
На небе занималась заря; на селе пели петухи; по безлюдной улице к полю шли двое дворовых людей с сетьми – ловить для господ перепелов.
На большой дороге у кабака стояла лошадь: кто-то неугомонно стучался в дверь. А в воздухе уже пели жаворонки.
– Ступай отпрягай лошадь, – говорил целовальник работнику.
– Где это ты пропадал? – спрашивала целовальничиха.
– К куму ездил… насчет лошадей барину… да еще – одно дельце задержало.
Работник отпрягал лошадь и спросонья клевал носом. Жаворонки пели громке и громче…
III
Наступил день рождения Захара Ильича. Солнце только всходило; толпы баб отправлялись в поле с серпами, кувшинчиками и люльками, на барском дворе стучали топоры плотников, сидевших на стропилах; кровельщики гремели железными листами, вокруг сада каменщики клали стену, громко распевая песни; в кухне стучал поварской нож, горничные бегали по двору с накрахмаленными юбками в руках.
Захар Ильич уже пил чай в своем кабинете. У двери стояли повар, конторщик и староста со связкой ключей.
– Староста! Нынче опять поезжай в лес… остальные липы срубите и везите туда же к церкви… Мне хочется, чтобы гостиница была готова в две недели. Да найми сегодня же плотников – человек десять.
– Пора-то таперь рабочая… дорого возьмут.
– Хорошо-с! Я это знаю; ну, заплатите вдвое, только делайте, как вам приказывают.
– Слушаю-с.
– Повар! сегодня обед на десять персон… сделайте мороженое… да приготовьте шампанского. Что у вас будет к обеду?
– Суп… индейка, перепела… мороженое…
– Вот что: к завтраку пирог! я приглашу причт… Конторщик! сбегайте к священнику, скажите, что я сейчас приду в церковь слушать молебен. Повар! спросите у садовника дынь, а если не поспели, то арбузов нет ли… Я, право, по этой части ничего не понимаю, это дело барыни.
– Оне почивают.
– Ну, мне пора одеваться.
На пути к церкви Захар Ильич завернул в хлебный магазин, в котором стучали топоры плотников.
– Ну, что, – спросил барин, глядя вверх, – как ваши дела?
– К обеду, Захар Ильич, кончим, надо полагать, – только прикажите отпустить небольшой дубок – на закрома.
– Вы как же хотите тут сделать?
– В этом месте будет забираться досками, а тут мы оставим место для проходу; сохи упрут в матицу.
– Как кончите, ступайте начинайте гостиницу.
– Позвольте узнать: что же это, Захар Ильич, будет – трактир?
– Трактир, – усмехаясь, сказал барин.
– Тогда город-то, стало быть, к нам поближает, – заметил один плотник.
Прнчт ожидал барина в церкви. Барин принял благословение от священника и сказал:
– Батюшка! прошу отслужить молебен.
Причт облачился в ризы и запел: «Преподобие отче Заха-арие!..»
Барин пригласил духовных к себе в дом на закуску.
– Трактир строить хотите, Захар Ильич? – спрашивали гости, идя с барином по селу.
– Гостиницу. Это меня надоумил целовальник, Федор Петрович: открою здесь лавочку также.
– И кабачок, позвольте полюбопытствовать, будет?
– Не думаю. Мне этого не хотелось бы… Скажите: кажется, Федор Петрович хороший человек?
– Человек умный-с! человек угостительный.
– Именно умный! ваша правда. А ничего про него не слыхать дурного?
– Дурного ничего не слыхал… хлебосол! Навстречу барину бежал кучер.
– Пожалуйте, лошадей привели!
– Каких лошадей?
– Вы приказывали… рабочих…
У конюшни стояло стадо лошадей. Мещанин, пригнавший их, стоял без шапки.
– Здравствуй, почтенный! Дак ты пригнал?
– Пригнал, ваше высокоблагородие. Вы наказывали Федору Петровичу.
– Ну что же? как их выбирать?
– Да выбирать их почесть нечего! лошади все сносные, будьте покойны; я вам самых лучших представил…
– Ну-ка, покажи нам одну хоть.
Мещанин обратал лошадь и побежал с ней в сторону.
– Кажется, лошадка ничего, – сказал барин.
– Да будьте спокойны… мы этого не сделаем, чтобы… насчет обмана…
– Ленива только, – сказал дьякон.
– Ленива? – возразил мещанин, – а не знаете, отец, что в хозяйстве ленивая и нужна? Ну-ко, горячую-то запрягите в соху? Она вам ни одного зуба не оставит…
– Это справедливо, – сказал дьякон, попячиваясь назад.
– То-то! а еще небойсь хозяйством тоже занимаетесь… мы вам не указываем в церкви…
– Ну-ка, проведи другую… А что это у ней спина-то?
– Это, ваше высокородие, потерто: она, изволите видеть, у мужика была… а вы, чай, изволите знать этот народец! Железную, понимаете, седелку клали на спину-то… А какая лошадь-то!.. Эй! заснула!..
– Покажи нам… вон, в середке-то.
– Темно-гнеденького-то?.. Уж и конь! Сейчас умереть!
– Ногами попорчена, – заметил дьячок.
– Попорчена? Сидел бы на колокольне да трезвонил в колокола… – крикнул прасол. – Эта лошадь дороже тебя!
– Ну, как ты думаешь, Егор? – спросил барин своего кучера, – хороши лошади?
– Лошади справные. Как ценой-то, надо узнать.
– Мы за ценой не погонимся! А ежели вам по ндраву, Захар Ильич, прикажите гнать на двор. Об цене толковать нечего. Пятнадцать рублей штука!
– Это не дорого! так загоняй лошадей на двор и ступай к конторщику. Он тебе выдаст деньги.
Оставшись один на один с кучером, прасол сказал ему:
– Заверни к Федору Петрову!..
– Сочтемся! – отвечал кучер.
Часа в два начали съезжаться гости. В гостиной сидела барыня с холостыми помещиками, доказывая им, что мужчинам ни в чем нельзя верить.
В кабинете и зале толпились пожилые и семейные помещики.
– Ну, как, милый Петр Абрамыч, вы поживаете? – шел разговор.
– А вот так мы и поживаем, почтеннейший Егор Григорьич.
– Живите, живите.
– Хочу, батюшка, сделать себе новую терку для картофельного крахмала. Изволите видеть: будет ремень и две терки… и над барабаном будет сидеть мужик, чтобы наблюдать, не попало ли чего-нибудь… Например, вдруг камень… стой! мужик вынул камень, и пошла писать…
– А над мужиком устроить тоже какую-нибудь машину?..
– Хе, хе, хе!.. именно машину!
– Я хочу выписать из Москвы костяное удобрение, – говорил Захар Ильич, – за границей везде удобряют костями… одним словом, пора взяться за дело русским хозяевам!
– Нет, Захар Ильич, в России все эти машины да химические удобрения не годятся. По-моему, надо удобрять навозом, пахать матушкой-андреевной сохой, держать кляч, а не лошадей; потому что хороших лошадей у вас испортят, машину сломают! нам надо еще учиться, приноравливаться к мужику, к его лени и плутовству – особенно теперь, когда мы стали в зависимость от этого народа. С мужиком нельзя делать никаких договоров… Словом, настоящее разумное хозяйство у нас невозможно!
– Нет, нет! я с вами не согласен! я вам докажу, что всему виною мы…
– Захар Ильич! позвольте вам заметить: а климат наш? вы ни на что не можете смело рассчитывать, ни на какой затраченный капитал: зима без снега… засуха, град… одна надежда на милость божию.
– Позвольте, Захар Ильич, мне заметить, вам: как теперь обработывается земля? Прежде всевидящая палка надсматривала, а теперь мужичок пашет, как ему вздумается…
– Опять я с вами не согласен! – говорил хозяин.
– Конечно, – заметил один помещик, – Захар Ильич действует рационально… в этом мы должны признаться… В самом деле, спросить: какие мы хозяева? разве так-то ведут хозяйство?..
Лакей объявил, что обед готов. Гости начали садиться за стол.
– Нет, господа! – говорил Захар Ильич в конце обеда, – кто что ни говори, я остаюсь при своем и буду действовать, как начал! меня ничто не собьет с дороги! Жалуетесь на мужика? существует штраф и вычет из жалованья, – это надежней всякой палки! Я никому не поверю, чтобы у хозяина, который сам следит за своими интересами, дело могло идти дурно. Каким образом мне плохо вспашут землю, когда я сам слежу за работой? Как мужик смеет не исполнять своих обязанностей, когда нас охраняет закон? Что же? разве закон не имеет силы? Вспомните нашего мирового посредника, которому дворяне делают обеды и говорят спичи… За что, как не за то, что он наш верный оплот, охраняющий законами наши выгоды? Повторяю, как вы хотите, а я непоколебим и поведу новое хозяйство. Настало время проснуться каждому из нас! Где мы живем? в какой стране? Слава богу, мы не турки, у нас не существует ни произвола, ни права сильного, мы живем в благоустроенном государстве, где благие меры правительства чувствуются на каждом шагу.
Помещики молчали, чувствуя себя побежденными. Многих поражал высокий ум хозяина.
– Вы жалуетесь на климат, – продолжал хозяин, – позвольте спросить: разве не бывает засух, града и неблагоприятной зимы в Англии? А посмотрите, как там идет хозяйство! (Голос: «Правда!») И разве эти явления не случайные у нас? Ведь, несмотря на вражду с нами природы, мы, русские, не только кормимся сами, но даже кормим иностранцев: пшеница, рожь, пенька, сало, клевер – разве не отправляются нами за границу? (Знаки одобрения и голоса: «Правда! верно!») Разве Россия не считается хлебородной страной, по преимуществу страной земледельческой? Вот вам и климат! Нет, у меня явится все! Стоит только трудиться. Но я разумею труд по призванию: люди, не призванные к сельскому хозяйству, должны, по-моему, бросить его, иначе оно, кроме мучений, ничего не будет обещать. Я, господа, встаю в пять часов утра и целый день на ногах и, кроме удовольствия и хорошего расположения, ничего не чувствую! Вот вам пример. (Голоса: «Браво!»)
Подали шампанское.
– За ваше здоровье! – воскликнули гости.
– Господа! – сказал хозяин, – мне весьма приятно, что вы сделали мне честь вашим посещением.
– Со днем вашего рождения!
– Благодарю, господа.
Гости выпили. Лакей налил еще.
– Господа! позвольте провозгласить тост за процветание русского сельского хозяйства!
– Ур-р-ра!..
Хриплые голоса раздались в зале.
– Господа! За почтенное Петербургское вольное экономическое общество, а также за его «Труды»!
– Браво!..
– Господа! позвольте предложить тост за почтеннейшего и многоуважаемого нашего собрата, Захара Ильича! Его неутомимая деятельность, высокое просвещение, необоримое стремление к прогрессу должны заставить каждого из нас желать, чтобы таких людей было побольше среди нашего благородного дворянства!
– Благодарю, господа! Предлагаю тост за освобождение крестьян из крепостной зависимости. Да здравствует свобода, озарившая радостью не только чертоги вельмож, но и бедную хижину земледельца!
– Господа! – крикнул один пьяный, – ура!
– Ур-р-ра!..
В то время, когда в доме Захара Ильича провозглашались тосты, из деревни Яблоновой, стоявшей недалеко от Ямовки, выезжали беговые дрожки, на которых сидели два закадычные друга: яблоновский приказчик и целовальник Федор Петрович. Они уже напились чаю и ехали разгуляться на свой вместный клевер, оттуда на пасеку и кстати посмотреть своих калмыцких овец. Толстый приказчик правил лошадью, Федор Петрович сидел назади. Друзья проехали заливной луг, с бродившими на болотах цаплями и висевшими в воздухе стадами уток, и очутились в поле.
– Статья теперь вот какая, – говорил Федор Петрович, – я насчет ямовского барина… урожай у них у всех плохой, а у ямовского барина хуже всех, а у него и за ухом не чешется! он себе городит городушки… Так думаю я: ежели не в нынешнем, то в будущем году он беспременно продаст не только лес, а, пожалуй, что хочешь спустит, как денежки все размотает и начнет поплясывать… а народ этот горячий… вот тут-то мы с вами к нему и подъедем… словно между делом… а лесок – толковать нечего!..
– Да, теперь подходит самое настоящее время… Скоро и мой профинтится… Я, чуешь, тоже пишу свому барину, не продаст ли он свою, рощу?.. Дескать, я буду подыскивать покупателей… А каждую почту строчит мне: денег, говорит, денег, пожалуйста… Я уж ему прямо отвечаю, откуда же я их возьму?.. Теперь ведь я не крепостной, по мне хоть завтра с места долой…
– Да и лафа, Григорий Сидорыч, подходит! скоро, кажись, земли пойдут продаваться по десяти целковых за десятину…
– Время – говорить нечего! другого такого времени навряд дождаться… уму непостижимо, что делается!.. Ведь, слышь, примерно, над пропастью висят; а все свое: балы да белендрясы… А все что? Избаловались!..
– Набаловались – здорово!
Между тем сытый жеребец нес друзей через деревни с кланявшимися мужиками, через мостики, овраги и, наконец, привез их на клевер. Друзья сошли с дрожек и сорвали по пучку клевера.
– Слава богу!.. кажись, надежда есть…
– Ничего!.. А насчет овинов не беспокойтесь. Наум Васильев наш справит их в лучшем виде! И возьмет от силы тридцать рублей!.. опять же он свое дело знает…
– В Москве овинный клеверок щеголяет… Ну, как вы думаете, Федор Петрович, рассчитываю: плохо-плохо выйдет у нас триста пудов… класть по пяти даже рублей – вот полторы тысячи… а солома? она, пожалуй, окупит всю работу… Да я своих мужиков пошлю…
– Поедем взглянем на ямовский лесок-то, пока засветло… на пасеку, видно, не поспеем нонче…
Друзья поехали межкой в гору, и вскоре пред ними выглянул густой ямовский лес. Сидевший на дубу против заходившего солнца ворон поднялся вверх и закричал, как бы предвещая что-то недоброе. Целовальник и приказчик не отнесли этого предвещания к себе, но оно, по их мнению, скорее относилось к владельцу леса. Друзья объезжали лес кругом и остановились на рубеже.
– Дело вот какое: кореней тысячи три с прибавкой будет… рубль штука – тысяча рублей… да дрова… рублей пятьсот дать можно… да он, пожалуй, возьмет и меньше…
– Вот, Григорий Сидорыч, посмотрите, хлеб-то ямовского барина – какой!.. что это такое? Колос от колоса – не слыхать даже птичьего голоса!..
Приказчик улыбался и пожимал плечами.
– Не правду я вам говорил?.. Друзья поехали домой.
– Теперь, Григорий Сидорыч, ко мне, – говорил целовальник, когда пришла большая дорога.
– Ведь поздненько, кум!
– Вот еще, что вздумал! Я к нему езди, а он так шалишь!
– Да ведь у вас, право, забалуешься.
– На что баловаться? Надо выпить хорошенько, а баловаться нечего! Ну, я работника дам проводить… да теперь ночи лунные.
– Я не об том… Завтра чем свет вставать надо!.. Приказчик повернул лошадь к кабаку.
– Кума, здорово!..
– Ах, куманек, голубчик!.. Здравствуй, насилу-то ты к нам заехал!
Приказчик и целовальничиха крепко поцеловались. На стойке явилась белая скатерть, разные яства и несколько бутылок.
– Спесивый, право спесивый!.. Бог с тобой!..
– Эх, кума!.. кабы ты знала наши хлопоты!..
– Григорий Сидорыч, Григорий Сидорыч! посмотри-ко поди сюда, – сказал целовальник, глядя в отворенное окно.
По большой дороге катили экипажи с помещиками.
– Это бал был у ямовского барина, – заметила целовальничиха, тоже подбежавшая к окну…
– Гуляют себе!..
Ехавшие, размахивая руками, кричали: – Ур-р-ра!..
IV
Через неделю лакей доложил Захару Ильичу, сидевшему в кабинете:
– Целовальник приехал.
– Проси!
– Здравствуйте, сударь!
– Прошу садиться, почтеннейший Федор Петрович… Лошадей я у вашего приятеля купил, и целых двадцать штук; заплатил недорого: да вот беда, отчего-то они хворают? Некоторые из них, как говорит коновал, опоены, а иные очень стары. Но я вас вовсе не виню, ведь продали лошадей не вы…
– Захар Ильич! не только с лошадью, а с каждым человеком может случиться и болезнь и старость… все под богом ходим! Теперь время стоит жаркое, опять же работа, сами возьмите! надо бога бояться! А вот они как пообдержатся, и будут вам служить! Касательно же опоя, коновал этого дела не знает. Может ли опиться простая, рабочая лошадь? Какой же мужичок прямо от сохи гонит ее к речке, или извозчик прямо с перегону поит лошадь и задает корму? Коновал ничего не знает, Захар Ильич!
– Действительно, коновалам доверяться нельзя, это я знаю по опыту; один у меня уморил в двести рублей лошадь. Ну, да кроме того, я рассчитываю так: если бы даже околело из купленных лошадей штук пять, и тогда это не составило бы для меня почти никакого урона, потому я дешево заплатил за них; чего в самом деле требовать от лошади, за которую заплачено пятнадцать рублей! Кроме того, они ведь работают! приносят пользу!..
– Нет, мне все-таки неприятно, Захар Ильич.
– Вздор! Ну, что! вы видели, как гостиница-то строится?
– Как же-с! дай бог час, Захар Ильич!
– Каково? Я ведь не люблю откладывать! это не в моем характере.
– Важное, сударь, дело затеяли.
– Нет, каково в самом деле? вы видели лес?
– Липа-с! дух будет легкий.
– А? как вы думаете? какую мы с вами штуку-то удрали! А все-таки честь открытия принадлежит вам… вам… Да, Федор Петрович, вы мне открыли глаза! Я даже нахожу, что это событие следует напечатать в газетах, что настало, наконец, время, когда и в глуши, среди степей, цивилизация пробивает себе путь…
– Завтрак подан! – доложил лакей.
– Федор Петрович, пойдемте завтракать. Пожалуйста, без церемонии. Я с простыми людьми сам прост. Вчера были у меня помещики; вы не можете себе представить, что это за люди! ни малейшего стремленья к улучшению… никакого желания человеческого. Все, что я ни затеваю, им кажется диким… конечно, есть и между ними люди понимающие… Но вообще я ничьих советов не слушаю и знать их не хочу! Я сам себе господин!
Хозяин и гость вошли в столовую. За столом сидела барыня.
– Как же-с! я вам уж привез книги.
– Так скоро?
– Помилуйте, я продержал их более недели.
– Да что ж такое? разве мы вам дали на срок? Держите их у себя сколько угодно!
– Вы, Федор Петрович, не стесняйтесь, – подтвердил барин, – читайте себе да читайте! мне именно в вас нравится эта жажда любознательности… Если вспомнишь, как человеку много знать надо и как коротка человеческая жизнь…
– Ты всегда любишь пускаться в л-иризм, – заметила барыня.
– Но, мой друг! Жизнь… это что-то высокое… как тебе сказать, это такое явление, такой…
– Что же вы читали? – перебила барыня, обращаясь к целовальнику.
– Читал я, сударыня, как оно… забыл название…
– «Обломова»?
– Кажись, так…
– Ну, что? каково написано?
– Ничего-с, любопытно…
– Вот вам русский человек! – сказал Захар Ильич, чавкая, – лучше сказать, байбак! это какая-то египетская мумия, а не человек… вот вам тип русского человека!