Повести и рассказы

VПОЕЗДКА

С восходом солнца в барском доме вес начало пробуждаться; кучера повели поить лошадей; горничные принялись бегать из кухни в дом и обратно с накрахмаленными юбками, утюгами, ботинками; кузнец справлял стоявшую у крыльца коляску; по двору бродили больные грачи – питомцы Александры Семеновны. Старик Карпов давно проснулся и, утираясь полотенцем, посматривал из своего кабинета, как водовоз запрягал свою лошадь; он спрашивал, почему в водовозку не запрягают другую лошадь и отчего наливка, которою черпают воду, никогда не привязывается к бочке; мимо барина, по направлению к саду, с низкими поклонами прошли деревенские бабы с люльками за плечами и заступами в руках; впереди их шел садовник, седой старик в белом фартуке: барин сделал и ему несколько вопросов; завидев вдали медленно шедших мужиков без шапок, барин приказал подавать себе одеваться. Во флигеле, при громком кудахтанье кур, молодой Карпов, лежа в постели, спрашивал лакея:

– Барыни встали?

– Никак нет; барин поднялся: они с мужиками занимаются.

– Андрей Петрович! – громко крикнул Василий Егорыч.

– Чего? – послышался хриплый голос из другой комнаты.

– Вы проснулись?

– Проснулся.

– Хорошо спали?

– Великолепно. Что это у вас за писк на потолке?

– Крысы; должно быть, у них идет борьба за существование; флигель старинный: целые поколения развелись.

Василий Егорыч накинул халат и вышел в залу, где отворил все окна, выходившее в сад: там, среди кустов сирени и акаций, бродили наседки с цыплятами, чирикали воробьи и распевали петухи.

– Андрей Петрович! какая, батюшка, погода! ни один листок на дереве не шевельнется. Тю-тю-тю! – вдруг закричал Василий Егорыч, – Иван! впусти щенка.

Лакей Иван отворил дверь, и в залу вошел маленький черный щенок, пригибая голову перед хозяином и ласково виляя хвостом. Василий Егорыч взял его на руки и поцеловал в голову.

– Где это вы были? где таскались?

– С кем вы там разговариваете?

– Вот с дорогим гостем: посмотрите, что за прелесть!..

Василий Егорыч внес щенка в комнату Новоселова и положил его на постель.

– Это Варин… Я не знаю, как он сюда попал: им в саду выстроена будка. Варя страшная любительница по части кур, голубей, собак и всякой твари. Вы посмотрите, глазки какие!

– Да! я уж не раз думал об этом, – говорил Новоселов, прикрывая щенка одеялом, – у животных гораздо лучше глаза, чем у многих людей.

– Это верно! у какого-нибудь московского сановника или у Удар-Ерыгина с Кузнецкого моста – глаза черт знает на что похожи: точно у аллигатора… впрочем, и у этого земноводного они хоть любопытней и не столь отвратительны… Вот окружу себя здесь бессловесными животными и буду жить, как натуралист Франклин… погружусь в химию, буду производить разные анализы.

– В последнее время, – начал Андрей Петрович, – этих городов, признаться, я видеть не мог. Пробовал перебраться в Москву, но в Москве еще больше безобразий, нежели в Петербурге: татарщина в полном разгуле, с примесью какого-то старушечьего мистицизма и капустного запаха… Я было думал в Москве определиться на службу; но с одним университетским дипломом, как оказалось, хоть лоб разбей – ничего не сделаешь: надо сперва несколько раз забежать с заднего крыльца к графине Чертопхановой; притом на естественников смотрят, как на антихристов… Пытался пробовать счастье в губернских городах, хотя в писцы поступить… но там всё играет в карты, пьянствует и спит после обеда… Об уездных городах и говорить нечего: там ведут еще речь о том, что правда ли, дескать, земля вертится?

– Экая мерзость! – вздохнув, сказал Василий Егорыч, задумчиво глядя в окно.

– Я, признаться, только и пришел в себя, как очутился в деревне: вы не можете себе представить, до чего доходила моя радость при виде этих полей, березовых рощиц, грачей и так далее.

Лакей принес газеты и объявил:

– С почты привезли…

– Ну-ка посмотрим, что новенького? – сказал Василий Егорыч, срывая обертки с газет, – все об обрусении толкуют. «В ущелий, – читал он, – духовное лицо говорило проповедь абхазцам, на лицах которых выражалось умиление». Ха, ха, ха!.. Абхазцы умилились, наконец… Они, должно быть, с умилением посматривали на проповедника, заряжая винтовки.

– Ну-ка, нет ли еще чего? – проговорил Новоселов. Василий Егорыч читал:

– «Прискорбный случай; один из здешних врачей, оказав помощь больному старцу, забыл бедную обстановку и горе несчастной семнадцатилетней дочери больного…»

– Оставьте, черт с ними! – проговорил Новоселов. Лаская щенка, он продолжал: – Недавно я ехал на перекладных с одним офицером; он мне рассказывал такие мерзости из столичной жизни, что я с удовольствием засматривался на первую попавшуюся ветлу, даже на лежавшую в яме свинью, которая, в моих глазах, была несравненно чище и опрятнее всех этих столичных шалопаев…

Новоселов встал и начал натягивать сапоги, декламируя:

Вы еще не в могиле, вы живы,Но для дела вы мертвы давно,Суждены вам благие порывы,Но свершить ничего не дано!..

Впрочем, как не дано? – продолжал он, – совершаем кое-что: грабим бедных, ездим в каретах да еще слывем за передовых людей. А грабежи производим благопристойнейшим образом…

– «Завлечение обманом девицы в публичный дом, – читал Василий Егорыч. – Грустный случай: молодая, образованная девушка приехала в Петербург для приискания себе места учительницы и публиковала о том в газетах…»

– Бросьте! я знаю, что дальше!

– Что? – спросил молодой человек.

– Ну, вскоре к ней явился «передовой» господин… Василий Егорыч зачитал: «Вскоре к ней явился приличный господин…» Тьфу!

– Да ну их к черту!

Василий Егорыч скомкал газеты и бросил их на пол. Новоселов начал подвязывать перед зеркалом галстук.

– Вот этих бы господ в соху-то! – крикнул из другой комнаты Василий Егорыч.

– Они делом занимаются; просвещают отечество…

– Если бы я имел подобающую власть, выстроил бы где-нибудь в степи избы; завел бы сбрую и непременно запряг бы в соху этих «прогрессистов».

– Да ведь не станут работать, все перековеркают!

– Что значит вольный хлеб-то!

– А главное, даровой!.. – прибавил Андрей Петрович. – Однако сегодня мы хотели ехать к какому-то графу.

– Да, да!

– Уж коляску приготовили, – сказал лакей.

– С какой стати мне-то?

– Пожалуйста, Андрей Петрович: дамы просили… Нельзя… да мы к нему на одну минуту; сделаем визит, и только… Вы так в своем костюме и поедете, нам с этим графом церемониться нечего: если он порядочный человек, мы готовы с ним завести знакомство, а если дрянь, так повернем назад оглобли. Мне думается, не сознал ли этот господин всю пошлось окружающей его среды, не хочет ли он выйти на путь истинный… он, видите, ударился в естественные науки; признак добрый; не свершился ли с ним перелом? А впрочем, кто его знает? Не мудрено и то, что в петербургской гостинице ему подали счет, в котором значилось невероятное количество шампанского, гатчинских форелей и тому подобное, он вдруг и взялся за естественные науки: ведь теперь в окнах всех модных магазинов торчат книги: «Человек и его место в природе», «Мир до сотворения человека», «Ледники» и пр.

– А вы, однако, Василий Егорыч, распорядитесь насчет лошади и сохи.

– Ах да! с величайшим удовольствием. Эй, Иван! пошли старосту. Я и для себя тоже велю приготовить соху: это вы великую истину открыли: где-то я читал, что гораздо больше умирает людей от обжорства, нежели от голода, и это я приписываю тому, что мы ничего не делаем, не работаем, а только едим, пьем и катаемся… Отчего у какой-нибудь аристократической барышни шея держится чуть не на ниточке и вся она похожа на копченую сельдь? оттого что не работает, а сидит, да сплетничает, да по шести блюд за обедом кушает…

Вошел староста.

– Слушай, Агафон: приготовь, друг любезный, две сохи и две лошади.

– Слушаю.

– Для нас вот с Андреем Петровичем… да оставь недалеко от дому десятин двадцать пару, чтобы мужики не пахали…

– Для вашей милости?

– Для нашей, сударь, милости…

– Стало быть, мужики будут пахать? – Да мы, мы! понимаешь?

Староста от смеху закрыл свой рот ладонью и проговорил:

– Чудны вы, Василий Егорыч!

– Вот тебе чудны! пришло, брат, время: пора и господ запрягать в соху. А лошадей выбери таких, которые бы нас учили пахать… Как нужно покрикивать на них во время пахоты?

Староста снова фыркнул.

– Ну, скажи!..

– Да, стало быть: вылезь! Ой, ой, ой!.. Чудные вы, право слово…

– А еще как?

– Возле, ближе! хи-хи-хи…

– Ну и отлично.

Лакей доложил, что чай готов.

Молодые люди отправились в дом. На крыльце, в белом платке, с розовым поясом, стояла Варвара Егоровна, окруженная разными животными, которым она раздавала хлеб; рядом с ней стояли две крестьянские бабы, одна из них держала на руках ребенка. Василий Егорыч, поцеловав сестру, прошел в дом; Новоселов остался на крыльце.

– Видите, Андрей Петрович, – заговорила девушка, – собаки на вас не бросаются, как вчера; оттого, что я здесь: они меня боятся…

– Ваш брат мне говорил, что вы любите животных: это вас рекомендует с отличной стороны…

– Я их очень люблю. Вот посмотрите, Андрей Петрович: у этой бабочки ребенок болен: не знаете ли, чем полечить?

– Она из вашего села?

– Из нашего: одна-то – моя кормилица… она и привела эту бабочку…

– Ну, русский гражданин, позволь на тебя взглянуть, – обратился Новоселов к младенцу, которого мать торопливо развертывала. Ребенок, с корою золотухи на голове, с запекшимися устами, тихо стонал. – Вот эти ножки, Варвара Егоровна, посмотрите, – продолжал Новоселов, – обуются в лапотки, будут ходить за сохой, за обозами в крещенский мороз, в октябре месяце при вытаскивании пеньки из реки промокать, опухать, покрываться язвами от простуды и от скорбута вследствие плохой пищи, и эти подвиги будут совершаться на тот конец, чтобы нам с вами было хорошо.

– Вы помогите ему… – с участием промолвила барышня.

– Чем же я помогу? вы видите, какова мать-то. – Что вы едите, тетушка?

– Лебедку, касатик, – сказала баба.

– Значит, ребенку не жить на свете; а вот придет рабочая пора, крестьянские дети будут умирать, как мухи.

– Ступайте, – сказала барышня бабам, – сегодня я пришлю к вам горничную.

Бабы поклонились и пошли.

– Итак, сегодня вы едете к графу? – сказала Варвара Егоровна Новоселову.

– Вот как! уж вас, кажется, занял граф?

– Нисколько! Я так…

– Послушайте, Варвара Егоровна, вот вам мой искренний совет: не увлекайтесь этой пустой, исполненной безделья и тоски – светскою жизнью: извратятся все ваши добрые инстинкты; да вы и не годитесь для света. Будьте тем, чем создал вас бог; поверьте, счастье к вам будет ближе.

– Да с чего вы взяли, что я занята графом?..

– Я говорю в видах предостережения, из желания вам добра… Впрочем, извините…

– Ну, хорошо, извиняю… пойдемте пить чай. А не правда ли, какая сегодня славная погода? Вам будет весело ехать…

Дамы, зазвав Василия Егорыча в кабинет, упрашивали его пригласить графа к себе и выбросить из своей головы предрассудки насчет аристократов: граф нисколько не виноват, что родился в великосветской среде; поэтому бросать камень в невинное существо не следует, а тем более поддерживать сословную вражду – в наш просвещенный век – недостойно порядочного человека.

Наконец, четверня лошадей, запряженная в крытую коляску, сделав несколько туров около барского дома, подъехали к крыльцу. Все семейство вышло провожать молодых людей. Старик Карпов расспрашивал кучера:

– С левой стороны какой же у тебя…

– Косоурый… из Лебедяни…

– Рессору-то подвязал?..

– Варя! Варя! отойди! – кричали дамы девушке, которая гладила рукою лошадь.

– Осторожней, мой друг, – сказал отец.

– Ничего, папочка, он смирный. Петр! – обратилась Варвара Егоровна к кучеру, – ты не шибко поезжай и не смей стегать лошадей; а то я тебя тогда!..

– Ну, до свидания…

– Как я вам завидую, господа… – говорила Карпова, – когда же вы вернетесь оттуда?

– Если нам там будет хорошо – пожалуй, останемся обедать, а к чаю сюда…

– Вася, смотри же… во что бы то ни стало.

– Понять не могу, зачем я-то еду? – высунув голову в окно, говорил Новоселов.

– Ну, сидите уж!.. Пахарь!..

– Петр! Пошел!

– Прощайте!

Четверня тронулась, и коляска понеслась по направлению к церкви, завернула налево под гору и скрылась.

– Боже мой! со мной просто лихорадка! с таким нетерпением я жду развязки, чем все это кончится, – сказала Александра Семеновна.

– Я в восторге! – воскликнула Карпова, – вот когда начнется жизнь-то… А за все это надо благодарить вот кого… – Карпова обняла мужа и начала целовать его в глаза; старик покорно наклонился к жене и проговорил: «Что ж с вами делать? не сделай по-вашему – мне житья тогда не будет…»

Все принялись целовать старика.

– Варя! – сказала Александра Семеновна девушке, которая пробиралась в сад, – пойдем-ка наверх… я тебе что-то скажу…

– Тетя, милая! – умоляющим голосом воскликнула Варвара Егоровна, – я сейчас приду. Я только немножко покачаюсь…

– Послушай, mon ami: теперь эти качели и своих деревенских подруг надо будет оставить… C'est impossible, ma chere…[22]

– Ну вот еще! – сказал старик, – что граф, так и засесть на пище святого Антония!.. Ступай, Варя! качайся… Если он добрый человек, я готов с ним делить хлеб-соль, а если он выскочка, какой-нибудь франт с Невского проспекта – бог с ним совсем…

Варвара Егоровна завидела в конце сада дворовых девиц и устремилась к ним. Вскоре послышалась гармония и звонкий смех. Старик приказал запрячь для себя лошадь в беговые дрожки, намереваясь проехать в поле. Дамы с зонтиками в руках отправились в сад.

Коляска неслась по полю среди колосившейся ржи, из которой выглядывали голубые васильки, белые колокольчики полевого плюща, похожие на бабочек, летавших по межам; среди однообразного, глухого топота лошадиных копыт иногда слышался крик перепела, и вслед за этим вдруг появился ястреб, повертывая своей головой над самой рожью, как бы отыскивая смелую птицу; но перепел, при виде зловещей тени, мелькнувшей над его головой, смолкал надолго, вероятно пользуясь быстротою своих ног. Мимо коляски проносились полянки зеленеющего овса, льна и белой гречихи, мелкие дубовые кусты, овражки с маленькими пасеками, наконец потянулись деревни с гурьбою нищих и неумолкаемым лаем собак; стоя перед угрюмыми, закоптелыми окнами избы, держа в руках посохи, нищие пели, как «солнце и месяц померкали, часты звезды на землю падали и как Михаил свет архангел трубил в семигласную трубу», очевидно, песня грозила готовой развалиться избушке страшным судом; избушка смиренно слушала грозную песню, как бы чувствуя за собой множество недоимок, за которые придется ей тошно на том свете.

Коляска продолжала мчаться по бревенчатым мостикам, мимо шумящей мельницы, прятавшейся в лозиновых кустах, где жалобно пищали кулики, мимо барских домов с маркизами и балконами, на которых сидели барыни и кавалеры.

Наконец, во всей своей красе открылся графский дом с огромным садом, из которого высоко поднимались столетние осокори, тополи и сосны. Над домом развевался флаг.

VIРЕЗУЛЬТАТЫ ПЕРВОГО ВИЗИТА

Часов в десять вечера семейство Карповых сидело в зале. Хозяин, по обыкновению заложив за спину подушку, закрыв глаза, сидел на диване и время от времени сдвигал свою ермолку то на одну сторону, то на другую. Он делал это всякий раз, когда его занимали какие-нибудь новые мысли. В настоящее время он думал о том, какое направление следует дать возникающим отношениям к графу и к чему может повести знакомство с ним?

Его практический ум решил, что «пеший конному – не товарищ»: граф – особа высшего полета, между тем как Карпов перед ним человек маленький, скромный землевладелец, медными пятаками составивший себе некоторое состояние; хотя совесть подсказывала ему, что его состояние поспорит с любым графским. Как бы то ни было, Карпов не находил ничего общего между собою и графом и решился ни на волос не изменять своей обыденной жизни даже в таком случае, если бы его сиятельству вздумалось влюбиться в его дочь: не покупать лишнего вина, исключая лиссабонского, которое постоянно подавалось к столу, не одевать лакея лучше того, как он одет всегда, то есть с потертыми локтями на старом фраке и не совсем белыми нитяными перчатками.

Успокоившись на таком решении, старик открыл глаза и, с ласковой улыбкой посматривая на свою дочь, разглядывавшую с своей тетей «Иллюстрацию» за большим круглым столом, начал отбивать ногою такт под фортепьянную игру своей жены и припевать: «Рыба-ак, не шуми!» (Хозяйка играла отрывок из «Фенеллы».) Вдруг на улице залаяли собаки, и через минуту у самого подъезда раздалось дружное фырканье лошадей.

– Наши приехали! – в один голос вскрикнули дамы.

В залу вошел Василий Егорыч, за ним Новоселов.

– Вот мы и от графа! – возвестил первый.

– Ну что, что?.. – наперерыв спрашивали дамы.

– Погодите, дайте перевести дух…

– Пили ли чай? – спросил старик.

– Пили у Андрея Петровича, – сказал юноша, указывая на Новоселова, – мы к нему заезжали, верст пять крюку сделали.

– А у графа обедали?

– Как же! у его сиятельства и обедали, и завтракали, и шампанское пили.

– Вот как! Значит, он вам был рад?

– Еще бы! – произнес молодой человек, доставая сигару.

– Ну? рассказывай по порядку, – сказали дамы, садясь все на диван против рассказчика, который стоял среди залы.

– Вася! что, красив он? – спросила Александра Семеновна.

– Чрезвычайно! если хотите, до тошноты красив… в вашем вкусе! Ну-с! приезжаем, – начал Василий Егорыч, закурив сигару, – камердинеры в белых жилетах встречают нас у подъезда. Спрашиваем: «Дома граф?» – «Дома». – «Доложите ему: соседи по имению».

Хозяйка обратилась к Новоселову, сидевшему у окна:

– Послушайте, Андрей Петрович, вы явились в этом самом костюме?

– А то в каком же? – возразил Василий Егорыч.

– А я думала, что вы заедете к себе домой, переоденетесь…

– Ну, ладно! по платью встречают, а по уму провожают… не так ли, Андрей Петрович? – возразил старик.

– Оказалось, папаша, граф вас знает, – продолжал Василий Егорыч, – когда, говорит, он был предводителем, он ездил к моему отцу.

– Я его помню! – подхватил старик, – ему было тогда лет двенадцать…

– Начались, разговоры: надолго ли? как и что? Зашла речь о Петербурге, о заграничной жизни и т. п. Граф был очень разговорчив. Я заметил, что приезд наш был кстати… Граф водил нас по саду, по оранжереям; ну, уж сад!.. просто итальянская вилла! Показывал нам памятник из каррарского мрамора, сооруженный его предками над одной собакой… показывал даже огромного медведя, которого он недавно купил за пятьдесят рублей у медвежатников.

– На что же он ему?

– Должно быть, для сильных ощущений… Словом, граф, как видно, жестоко скучает. О Петербурге вспоминает с отвращением: эти Берги, Деверии и т. п. ему ужасно надоели; рассказывал, как у кассы, в Большом театре, когда в афишах значилось, что будет петь Патти, двух любителей задавили до смерти… Черт знает что в самом деле творится!.. Представьте себе: несмотря на все увеселения, в Петербурге свирепствует такая пустота, что однажды (рассказывал граф) во время зимы два знакомые ему витязя ездили, ездили по Петербургу, наконец спрашивают лихача: «Послушай! что возьмешь свезти нас в поле и там заблудиться?»

– Как заблудиться? – спросили дамы.

– Очень просто: как плутают в поле?.. Все захохотали.

– Ну что же лихач?

– Лихач, разумеется, сообразил, в чем дело, говорит: «Заплатите мне двести рублей за лошадь и ступайте куда знаете: мне, говорит, пока жизнь не надоела; у меня жена, дети… А с вами заблудишься, да и замерзнешь…»

– Значит, граф решился навсегда поселиться в имении? – спросил старик.

– Навсегда. «Уж если, говорит, очень скучно будет в деревне, то проедусь за границу или куда-нибудь в Бомбей, но уж никак не в Петербург». Или, например, такие курьезы рассказывал: «Зайдешь, говорит, куда-нибудь в ресторан – только и слышишь: «Дюжину устриц! Sterlet a la minute[23], бутылку шампанского!» Заглянешь в афиши – там в Большом театре «Золотая рыбка», в Александрийском «Все мы жаждем любви», у Берга «Студенты и гризетки», еще какие-то греческие богини. А уж какая скука царит в аристократических гостиных; надобно иметь железное терпение, чтобы выносить ее: разговоров никаких, исключая той же Патти, «La belle Helene» да обычных сплетней…»

– Удивительный в самом деле город! – заметил старик, – сколько денег поглощает… А вишь, чем занимаются? Ищут, где бы заблудиться?..

– Граф показывал нам свои ученые принадлежности, – говорил рассказчик, – микроскоп, минералы, колбы. В кабинете зашла речь, где находится минерал хризоберилл? Граф сказал, что в Зеландии; Андрей Петрович объявляет, что хризоберилл вместе с изумрудом находятся у нас на Урале. Граф так и вытаращил глаза: ему показалось, что к нему приехал сам академик Кокшаров… Да! тут замечательные вещи были; я вам расскажу, какой ученый разговор вел Андрей Петрович с графом, когда мы гуляли по саду. Граф начал с того, что он погрузился в естественные науки, так как они одни и могут дать положительное знание. На это Андрей Петрович заметил, что, не будь естественных наук, мы бы долго еще летали в эмпиреях, упиваясь музыкой собственного красноречия, трактуя об идеальности в реальном и, подобно Рудиным и Лаврецким, ударяя по струнам женских сердец. С этим граф совершенно согласился. Пошли рассуждения об эгоизме, на тему:

Каждый себя самолюбьем измучил,Каждому каждый наскучил,

что все чего-то ждут, словно не нынче-завтра наступит светопреставление… Граф спрашивал: «В чем же секрет?» – «А вот в чем, – сказал Андрей Петрович, – если мы будем понимать эгоизм так, как понимали до сего времени, то мы не только ничем не будем отличаться от вандалов, но даже просто от акул, которые тем только и занимаются, что пожирают слабейших себя: тогда нечего и думать о прогрессе, о котором мы болтаем с утра до ночи; тогда и самая жизнь-то человеческая сделается невозможною». – «Что же делать? Как выйти из этой пропасти?» – спрашивал граф. – «Заняться самоисправлением, – был ему ответ, – отцы наши могли себе благодушествовать, подвергая всякого рода экспериментам своих ближних; теперь эти развлечения мало кого удовлетворяют оттого, что все начали сознательно относиться к окружающему, и нет сомнения, что если общество не исправится, оно задохнется от скуки – этой современной моровой язвы». Я с своей стороны добавил, что, кажется, уже пришел судья милосердый – отделить козлищ от овец, пшеницу от плевел… не все-то нам порхать по цветкам… Граф сильно задумался. Наконец, он спросил: «В чем же должно заключаться самоисправление?» Тогда мы перед ним выдвинули соху.

– Что это? какие глупости! – воскликнули дамы, – неужели вы не могли обойтись без вашей дурацкой сохи?..

– Нельзя, нельзя! mesdames![24] этот инструмент – краеугольный камень общественного благосостояния… А по-вашему, если человек носит pince-nez, так и надо рассуждать с ним об одних сильфидах? Вы видите, что сильфиды ему надоели! что же остается ему предложить, кроме сохи андреевны!

– Оставь свои глупости! – перебила хозяйка, – скажи лучше, что же он, к нам обещался приехать?..

– На этих днях непременно приедет… Как изволите видеть, милостивая государыня, поручение ваше мы исполнили; за это вы должны благодарить нас, – заключил Василий Егорыч.

– Merci, merci…[25]

– Андрей Петрович, – обратилась хозяйка к Новоселову, – как вы нашли графа?

– Мне кажется, он человек со всеми достоинствами…

– Короче – bel homme![26] – подхватил молодой Карпов; – впрочем, он добрый малый… Теперь я поведу речь о том (про графа, кажется, уже довольно), что с завтрашнего же дня я устраиваю во флигеле лабораторию, пора приниматься за дело; потом мы с Андреем Петровичем решили насчет вас, сударыня, – обратился Василий Егорыч к сестре, – мы хотим сделать такого рода предложение: не угодно ли вам брать уроки по какой-нибудь отрасли знания у меня или у Андрея Петровича? Намерены ли вы чем-нибудь заняться, кроме ваших кукол и собачек? Мне кажется, что вам скоро наскучат детские игры…

– Да, я готова, – воскликнула Варвара Егоровна, – кто ж тебе сказал, что я только способна играть в куклы?

– Пожалуйста, не обижайтесь. – Василий Егорыч поцеловал сестру. – Теперь позвольте спросить, какой предмет вы желаете изучать?

– Я, право, не знаю, – сильно покраснев, сказала девушка.

– Хотите, я вам буду читать гигиену – уменье сохранять свое здоровье? – предложил Новоселов.

– С удовольствием, – ответила будущая ученица.

– Ах, Basile! чего ты не затеешь? – возразила мать, – скажи, ради бога, к чему эти уроки? Ведь она читала много: например, «Хижину дяди Тома», Островского, Тургенева, мало ли кого?