Повести и рассказы

– Вот грудь у меня, желанный… промежду сердца-то и…

– Я сказал тебе: tuberculosis! болезнь неизлечимая.

– Помоги, кормилец! – задыхаясь и держась за грудь, промолвила старуха.

– Ты трефоль пила?

– Я пила тряхволи.

– Ну, когда-нибудь банки поставлю, – сказал фельдшер и отнесся к солдатам. Старуха уныло пошла в дверь; ее кашель глухо раздавался за порогом…

– Мне, – начал солдат, надвигая на плечо шинель, – позвольте, Андрей Егорыч, прежнего, то есть, ку…ку… потому – дело оказывается плохо.

– А, по-прежнему? – затягиваясь, спросил фельдшер.

– Еще хуже…

– И мне уж того же, – прибавил другой солдат, – да нельзя ли на минутку одолжить симфончика. И ротный просит этого…

Фельдшер достал из шкапа пузырек с белою мазью, взболтал ее и сказал бабе:

– Unguentum! мажь ребенку голову; три раза в день, запомнишь?

– Как же, родимый…

– Смотри, внутрь не дай: вы глупы!

– Глупы, касатик.

– Пропусти-ка меня, бабка, дай достать лекарство.

– Пройди, пройди.

– Ты чем нездорова?

– Сынок у меня болен, соколик мой, четвертые сутки лежит недвижимо: травкой его хочу попоить.

– Что же, Андрей Егорыч, кашицы-то!.. – вскрикнул солдат.

– Сейчас! – доставая с полки лекарство, проговорил фельдшер. – Алеша, да ты сыграй что-нибудь на гармонике, сдействуй: «Что ты, Катя, приуныла…»

Кузнец тряхнул головой и заиграл на гармонике, выделывая разные колена. Получившие лекарства и не дождавшиеся их выходили из аптеки.

Фельдшер закурил новую трубку и опять подошел к оставшимся больным.

– У меня, – говорил хворый, худой мужик, – рана на ноге, Андрей Егорыч… Нельзя ли вам замолвить словечко приказчику, чтобы погодили маленько меня гонять на работу?

Фельдшер обратился к другому.

– А ты?

– Для Захара пришел попросить лекарства.

– А он еще говорит?

– Как же. Говорит: зачем мне кровь пускали?

Фельдшер снял трубку, продул чубук, помахал им по комнате и начал смотреть в его дырочку.

– На что кровь пускали? – спросил он. – У него, верно, голова болит… Васька, принеси проволоку: в чубуке застряло… А ты, Алеша, с басами-то двинь!..

– Однако до свидания! – сказал фельдшеру кузнец, укладывая под мышку гармонику.

– Куда же ты? Да посиди… Скука, брат, одолевает…

– Нет, пойти шкворень поправить.

Мало-помалу аптека опустела. Фельдшер остался с одним мужиком, которому для больного пальца начал готовить пластырь. Мужик глядел, как он готовит, и, между прочим, спрашивал:

– Небось, Андрей Егорыч, в вашей школе трудно было учиться?

– У кого резвые способности – не трудно!

– Каким там наукам учат?

– Всяким. Мы разглядываем у человека внутренности…

– То есть внутре-то? А что, и требуха у человека есть, как у скота?

– Разумеется! но она благороднее; потому что человек – не скот!

– А вот, Андрей Егорыч, я хотел вам все сказать: нельзя ли вам попросить обо мне приказчика? Видишь, у меня тягло одно; а я правлю за два…

– Держи-ка пластырь-то; мы с тобой до вечера не кончим… Посмотрю я, у вас в голове-то sped es pectoralis!..

В аптеку вошел кучер с кнутом и рукавицами за поясом.

– Здравия желаем, Андрей Егорыч.

– Здравствуй, Семен Титыч, – сказал фельдшер. – Что ты?

– Да наши журавлевские господа просят вас к себе. Несчастие маленькое стряслось.

– Какое?

– Да бырыня своей дочке ставила пиявки и не сумела – кровотечение крови показалось, так еду за доктором. А в город Ливны опять за доктором поехали, и будет у нас наподобие докторского совещания.

– Консилиум?

– И, к примеру, все доктора будут говорить на разных языках и мы будем их слушать.

– А не знаешь, отчего кровотечение-то?

– А вот извольте: наметили они изо всей мочи в самую жилу этими пиявками… Вы, будем говорить так, ежели, положим, вы делаете операцию, то уж вы ее делаете с размаху; ан и легкость от этого… Али так возьмем: заметили вы у кого больной член, то вы норовите его выдернуть, а не оставить на месте. – До свидания, Андрей Егорыч!

У крыльца журавлевского барского дома теснились лворовые люди, собравшиеся смотреть консилиум. Впереди толпы стоял кучер. Он упрашивал лакея, выносившего на улицу медный таз:

– Фаддей, скажи, пожалуйста, барыне, нельзя ли посмотреть? Ты скажи – кучер желает. Главная вещь, ежели уж затеялось представление, то надо, чтобы его все видели.

– Погоди, – отвечал лакей. – Я пойду налью в таз воды, а ты его снесешь в детскую.

– А мы-то не увидим? – заговорили дворовые люди, глядя с завистью на кучера, который тотчас же принялся убеждать их:

– Вам тут, по душе скажу, любопытного малость. Разочтите: ведь двенадцать языков! махина аль нет?

В доме помещика около постели больной девочки лет десяти сидела помещица, ее муж, с трубкой в зубах, и доктор. На стульях, на полу были разбросаны полотенца, которые сбирала горничная. В углу стоял фельдшер в сюртуке нараспашку и в белом жилете. Помещица утирала остатки слез на своих глазах и спрашивала дочь:

– Ну, как ты себя чувствуешь?

– Это скоро пройдет, – выговорил доктор, – я такие же муки сам на себе испытал.

– А вы были больны, Лука Лукич?

– Да, в молодости: я был очень резов…

– У Сашечки, Лука Лукич, – прервала помещица, – сначала под шейкой зоб был.

– Это опухоль, – сказал доктор.

– И отчего это у ней?

– Причин много может быть, – отвечал доктор, – определить их трудно.

– Известно, – в свою очередь, заговорил фельдшер, – от разных причин делается эта болезнь: от ушибов, от простуды… Например, у млекопитаемых лошадей тоже под горлом бывают шишки…

– А ты, любезный, помолчал бы, – перебил помещик. – Вы, доктор, знаете: ведь это он назначил пиявки к шее дочери; по его милости мы испортили артерию…

Доктора пригласили в столовую закусить. Помещица осталась с дочерью в детской. Фельдшер тоже был в столовой.

– Ты, почтенный, назначил пиявки к самому нежному месту, – сказал доктор.

– Так точно: промеж стерноклей до мастоиднями, – отвечал фельдшер.

– Да, между этими мускулами. Доктор выпил.

– Вот видишь, – начал он, – это нехорошо; почему? пиявки ставить должно; но при такой организации детской, так сказать, и нервозной, какова у больной, – этого допустить нельзя. Ты назначил их ad arteri amcaroti dem, причем открылось сильное кровотечение.

– Вот что ты сделал! – завопил помещик. – Пиявка прокусила артерию…

– Надо полагать, – сказал доктор, – пиявка артерию… повредила…

– Что к шее! – выпив наливки и заткнув бутылку, воскликнул помещик. – Он вот какую штуку удрал, Лука Лукич: приставил дворовому мальчику мушку к виску… ушам не верю! в первый раз слышу такую чепуху! Что ж вы думаете? Мальчик окривел!.. Вот что ты сделал!

– Варфоломей Игнатьич, – сказал фельдшер, – всякий человек может окриветь; этим шутить нельзя… а радикальное пользование мушки уже нам доказано; следовательно, мы были вправе ее присадить.

– Но, однакож, – заметил доктор, – мальчик окривел!

– Как же-с, – сказал фельдшер, – одним глазом ничего не видит, даже матери своей не узнает…

– Отчего же он окривел?

– На это, ваше превосходительство, сказать мудрено-с: мы в практике часто встречаем не такие случаи, однако лечение свое продолжаем.

Явилась помещица.

– Вы, кажется, Андрея браните здесь? – сказала она, садясь за стол.

– Заметить надобно, Анна Ивановна.

– Нет, Лука Лукич, я всегда готова оправдать Андрея; он, право, услужливый такой. Нынче весной со мной дней пять мучился…

– Нездоровы были? – спросил доктор.

– Полнокровием страдали, – ответил фельдшер.

– Врешь, воспалением, – перебил помещик.

– Я не знаю, – заговорила помещица, – но мне кажется, что полнокровие причиной: душило меня… Сначала он мне поставил банки, потом сорок пиявок – не унялось! потом кровь пустил – опять сорок пиявок, опять банки.

– Легче стало? – спросил доктор.

– Гораздо легче!

Помещица тихонько подозвала к себе горничную и шепотом дала ей приказание, чтобы фельдшеру дали обед в кухне. Горничная, сделав фельдшеру мину, повела его за собой.

– Много легче! – продолжала помещица.

– Но кровопускание вредно, Анна Ивановна.

– Знаю, Лука Лукич… Нынешние медики не одобряют кровопускания; но я не боюсь: у меня кровь не истощится… Заметьте, как только я отворю кровь, сейчас чувствую невыносимый аппетит; стало быть, когда я поем, у меня потеря крови вознаградится, – не так ли?

– Так, – усмехнувшись, сказал доктор и прицелился вилкой в колбасу. – Вы как будто, Анна Ивановна, учились физиологии. Ваша правда: все, что ни поступает в наш организм (доктор опустил колбасу в свой организм), переработывается сначала желудком: что называется, – делается каша… chilus… Это chilus, представьте себе, переходит в кишечный канал. Далее, все жидкие части посредством всасывания поступают в кровь; и вот, когда вы покушаете, пища превращается в кровь.

– Ну, вот видите? – торжествующим голосом произнесла помещица.

– Вы, верно, когда-нибудь читали медицинские книги?

– Кажется, читала, Лука Лукич, когда еще была дитятей.

– Лука Лукич! – возразил помещик, раскуривая трубку, – растолкуйте мне: отчего, например, на ране или так где-нибудь вдруг нагноение является?

Помещица шепнула что-то мужу на ухо.

– Что ж такое, если меня интересует этот предмет? – ответил помещик.

– Можете себе вообразить, – начал доктор, – нагноение бывает двух родов: доброкачественное, во-вторых – злокачественное. Гной под микроскопом…

– Лука Лукич, Лука Лукич! – заголосила помещица, простирая к доктору руки.

– Что, вам неприятно? Но скажу – чрезвычайно важная вещь этот гной: в медицине у нас даже его вкус определяется.

Помещица ушла в другую комнату. Доктор встал из за стола с красными щеками.

Перед сумерками в Черепахине шел проливной дождь, заставивший фельдшера сидеть в своей аптеке. К нему снова прибегал мальчик от лесника и просил посмотреть ушибленную ногу. Фельдшер обещался прийти, как скоро дождь перестанет. Он сидел у окна и смотрел на улицу. Против аптеки под поветью крестьянского сарая стояли две мокрые бабы, захватив полы своих зипунов, и молча глядели на ручьи по дороге; среди улицы на траве мокнула спутанная кляча с хвостом, похожим на горсть пакли. Широкая река усеялась частыми брызгами, у плотины дружно рылись утки, уткнувши носы в воду; вдали на горе, будто в тумане, дремали леса, один другого темней; все имело скучный, пасмурный вид.

Около пяти часов дождь перестал. На улице посветлело. Фельдшер отправился к леснику. Было холодно; река сильно волновалась, и у берегов скоплялась пена. Навстречу фельдшеру попадался народ.

Фельдшер остановился на краю села, недалеко от изб, и смотрел на бежавшую к нему из проулка сгорбившуюся бабу; ее головная повязка трепалась длинными концами. Она, запыхавшись, очутилась близ фельдшера: на лице ее было беспокойство.

– Ну, что ты? – крикнул фельдшер.

– Кормилец… – начала баба, едва переводя дух, – что ж, родной… болезнь-то моя… полечи, касатик…

– Я вам не раз говорил, что туберкулезных я не лечу: нет спасения…

Баба смотрела в землю и кашляла; фельдшер заключил:

– Дом тебе пора строить, – дом!..

– Какой, родимый?

– Из четырех досок… сосновый…

Фельдшер пошел. Баба, закрыв глаза тряпицей, зарыдала.

Темнело; народ расходился по домам; улица пустела. Фельдшер направился к гумнам и к пустынному кладбищу, с покосившимися крестами и голобцами, на которых в разных местах сидели крошечные птички со взъерошенными от ветру перышками, не зная, куда приклонить свою голову; над некоторыми из могил лежали неправильные, большие камни; иные могилки не были обложены даже дерном, другие готовы были сравняться с землей или скрывались в колыхавшейся крапиве. По одну сторону от кладбища тянулся густой, черный лес; впереди над полями, распластав крылья, усильно боролся с ветром ворон. По узенькой тропинке фельдшер пришел в чащу леса; в нем было темно: справа и слева сновали трепетавшие своими сухими листьями осины и березы. По всему лесу равномерно распространялся широкий, плавный гул, – точно где вблизи шумела вода; ни одного птичьего голоса; кругом полумрак, вместе с гулом располагавший к тяжелым думам. Ровные березы уныло покачивались и тихо шуршали своими верхушками.

Далеко слышался мерный, замирающий стук топора; неохотно лаяла на пчельнике собака… Опять стонет лес; отрывать слуха не хочется ото всего, что слышится вокруг…

Фельдшер пришел к леснику. У стола, с опухшим от слез лицом, сидела молодая баба и втыкала в светец зажженную лучину. На хорах стонал лесник. С появлением фельдшера баба встала с своего места, а больной начал принимать полусидячее положение.

Фельдшер снял фуражку и обтер на лбу пот.

– Что ты? – сказал он, приступая к больному.

– Отец родной!

– Ну-ка, покажи, где это ты так?.. Лесник развернул тряпицу и обнажил ногу.

– Мне недосуг к вам ходить-то… Акулина, посвети сюда!..

Акулина поднесла к хорам лучину и вдруг, взглянув на рану, зарыдала на всю избу.

– Держи, держи лучину-то, – сказал фельдшер. У лесника на глазах показались слезы.

– Андрей Егорыч, больно, батюшка! – вскрикнул старик, хватая его за руку.

– Погоди! (фельдшер скинул с себя верхнее платье). Надо растереть…

Больной затрясся, с ужасом глядя, как фельдшер начал засучать свои рукава. Он взял стклянку и налил себе на ладонь мазь.

– Держись!

– Ой! государь мой!

– Акулина! бери за ногу…

Лесник упал в бесчувствии навзничь.

По прошествии двух дней посреди сельской улицы несли гроб. Фельдшер возвращался с практики. Позади гроба в отдалении шли бабы; раздавался плач.

– Кого это несут? – остановив одну бабу, спросил фельдшер.

– Лесника, – произнесла она.

Фельдшер задумчиво перекрестился.

– Верно, антонов огонь; забыл тогда пиявок-то припустить!..