- -
- 100%
- +
– Ты видишь, я занят, а ты лезешь целоваться! – сердито говорил он ей, набивая папиросу и локтем отстраняя объятия жены.
– Скажите пожалуйста! Я вовсе не думала целоваться: я хотела сказать, куда мне девать капусту – прокисла.
– Мне какое дело! Пожалуйста ты с капустой сама распоряжайся.
– Что ж ты после этого за хозяин? Не бросать же мне ее… Я должна посоветоваться.
Певцов не отвечал ни слова.
– Тебе только улизнуть да нажраться где-нибудь, – сердито проговорила жена.
– Пожалуйста, пожалуйста…
– Разумеется!.. Я не затем шла, чтоб с пьяницею возиться.
Певцов с сердцем уходил из дому.
«И какие у этой женщины права, – думал он, – на обладание мною, как какой-нибудь столовой ложкой? Что за достоинство целую жизнь молча просидеть на одном месте?»
По вечерам он уже не заглядывал в окна своей квартиры с улицы, она представлялась ему гнездом духоты, кухонного воздуха и мертвой тишины.
– Тьфу ты! – говорил он с сердцем.
VI
Прошло еще немного времени, и он уже не просто лез в грязь – в нем сразу пробудилась вся тоска. Какая страшная разница между первым его приездом в уездный город и теперешней жизнью. Жена, не церемонясь, тянула его на привязь к обязанностям хозяина, и Певцов метался на этой цепи, как бешеный. К ужасу его оказывалось, что у него нехватает даже силы подумать о бегстве отсюда, что нет выхода из этих перин и духоты, из этой тишины, вычетов за разбитые чашки, рассолов и кислой капусты…
Певцов предался самой страшной распущенности. Он подружился с какими-то еще более грязными лицами уездной холостежи, сошелся с какими-то женщинами, пропадал целые дни из дому, и если возвращался домой, то, уже не робея, кричал своей жене:
– Только пикни!
Жена плакала по целым дням. Среди рыданий она, наконец, пришла к той мысли, что если так дела будут продолжаться, а она будет обливаться слезами, то немудрено, что хозяйство придет в упадок. И то муженек перебил уже две дюжины тарелок… Конец этому она решилась положить по-свойски…
– Марфа! – оказала она однажды кухарке. – Запри двери и ночью не отпирай ему… Пусть его идет, куда хочет…
Ночью пьяный Певцов колотил в дверь и кричал:
– Отворяй!
– Пошел туда, откуда пришел! Пьяница!..
– Отворяй, говорю…
– Разбойник! Какой ты хозяин?.. Умирай на морозе, с собаками…
Дверь с грохотом повалилась на пол, и пьяный Певцов ввалился в комнату.
– Не пускать? Ты не пускать? – наступая на жену, кричал он…
– А ты бушевать начал. Хор-рошо!
– Ты не пускать?..
– Хорошо! хорошо! – продолжала супруга, опомнившись, и – выскользнула на улицу…
– Не пускать? – продолжал Певцов, всаживая кулак в раму. – Не пускать! – бормотал он, всаживая другой кулак в другую раму. – Ты н-не пускать! – прохрипел он, намереваясь отнестись с тем же движением кулака к физиономии кухарки, но…
– Мы не допущаем дебошу… – произнес суровый будочник Барсук, охватив веревкой локти Певцова. – Потому, ваше высокоблагородие, нам этого нельзя; начальство тоже шуму не позволяет.
– Хорошенько его, голубчик! – советовала будочнику жена Певцова.
– Будьте покойны!.. в лучшем виде приставим!
С течением времени все пришло в надлежащий порядок.
Теперь Певцов привык ко всяким привязям и находит положение свое весьма определенным, безропотно неся крест, назначенный ему с первых дней колыбели…
Примечания
Впервые опубликовано в журнале «Дело», 1868, № 5, подпись: Гл. Ус-кий. При включении в собрание сочинений очерк подвергся стилистической правке.
В очерке отразились личные наблюдения Успенского в период его учительства в Епифани (см. примеч. к очерку «Будка»).
Очерк является одним из вариантов темы омещанивания разночиной интеллигенции, впервые поставленной Помяловским в его романе «Молотов» (1861). Та же тема затронута Успенским в «Разоренье».