Во имя победы

На стрежень

В 1923 году основные силы басмачей в Самаркандской области были разбиты. Страна все прочнее становилась на рельсы мирной, созидательной жизни. А меня тянуло в родные волжские края.

Откровенно говоря, мне очень хотелось остаться служить в армии. Я сроднился с бойцами и командирами. Мне по душе были и твердая воинская дисциплина, и четкий внутренний распорядок, и постоянная готовность в любую минуту подняться по тревоге, выступить в поход, выполнить боевую задачу. Однако лет мне было маловато, и с этой мечтой пришлось расстаться.

Но как самое святое пронес я через всю жизнь воспоминания о коммунарах-чоновцах, о красноармейцах, о дружбе и товариществе, которые сильнее огня, сильнее смерти. Не раз мне доводилось видеть в действии солдатскую заповедь: сам погибай, а товарища выручай. Навсегда сохранилась в моем сердце любовь к армии, к людям многотрудной и почетной профессии, высокий смысл которой – защищать свою Родину.

Забегая вперед, скажу, что с делом защиты Родины, укрепления ее обороноспособности оказалась неразрывно связанной вся моя жизнь. В 1976 году партия доверила мне руководство Министерством обороны СССР. И, встречаясь с молодыми воинами 80-х годов, я видел знакомые мне с юных лет черты: преданность делу революции, решимость грудью встать на защиту родной земли, верность святому солдатскому братству, осознанную готовность к подвигу.

Какими мы, комсомольцы, были тогда, в начале 20-х? Как жили, о чем мечтали? В памяти воскресает обстановка тех лет. Суровые, трудные дни. Только что – в ноябре 1920-го – героическим штурмом Перекопа и освобождением Крыма было покончено с иностранной военной интервенцией и закончилась Гражданская война. Но на Дальнем Востоке шли бои с белогвардейскими отрядами. Лилась кровь и в борьбе с басмачами. Разруха. Мертвыми стояли цеха и заводы. Голод. Подорванным оказалось сельское хозяйство. Холод. Многие шахты Донбасса затоплены, не хватало топлива. Было трудно, очень трудно. Но общее настроение такое – трудности преодолеем. Нам, комсомольцам, дел хватает, мы не можем и не хотим стоять в стороне от гигантской работы, которую ведет партия. В памяти свежа ленинская речь на III съезде комсомола. Как далеко вперед смотрел В.И. Ленин! Какие светлые, манящие дали открыл он перед нами!

К будущему мы постоянно обращались сами. Голодные, раздетые и разутые, мы до хрипоты спорили о том, как будем жить, работать, какой замечательный порядок – наш революционный порядок – установится во всем мире. Мы готовы были отдать свои жизни за достижение этой великой цели – коммунизма. Но по-настоящему, всерьез задуматься о том, как ее практически достичь, помог нам Владимир Ильич. Он сказал, что именно молодежи предстоит задача создания коммунистического общества. Его слово, обращенное к нам, молодым, потрясло каждого до глубины души. Значит, построение коммунизма – это реальная жизненная задача, которую будет решать не кто-нибудь, а именно я, мои сверстники, решать вместе с коммунистами, вместе с теми, кто совершил Октябрьскую революцию, разгромил белогвардейцев и интервентов.

Ленинский призыв учиться, связывая учебу с участием в общей борьбе всех трудящихся против эксплуататоров, зажег в нас подлинный энтузиазм. И всегда так же свежо, как десятилетия назад, звучали и звучат слова Ильича о том, что быть членами Союза молодежи – значит вести дело так, чтобы отдавать свою работу, свои силы на общее дело.

В памяти встают картины бурных комсомольских собраний и диспутов. Особенно жаркими были у нас споры по идейным вопросам. Да это и понятно: ведь обстановка тогда была очень трудной и сложной. Были у нас внешние враги, которых не отрезвило сокрушительное поражение, нанесенное им молодой Советской республикой. Были и враги внутренние, которые искусно маскировались, стремились использовать неопытность молодежи для того, чтобы посеять сомнения в целях и задачах революции, заронить мелкобуржуазные взгляды и нравы. Должен сказать, что врагов мы чуяли, что называется, нутром и давали им, да и не только им, а и всем, как мы их называли, «шатающимся», активный отпор. Главное же, что было в нас, – это постоянная заинтересованность в общем деле, стремление к тому, чтобы выполнить его как можно лучше, быть в самой гуще, на стрежне событий.

Такую же кровную заинтересованность, такую же боевую комсомольскую атмосферу ощущал я на комсомольском собрании в одной из частей Московского гарнизона. С большим волнением выступал я на нем, чувствовал себя так, будто говорил от лица всего своего поколения. Конечно, мы, комсомольцы 20-х, многим отличались от нынешних комсомольцев. У нас не было такой высокой образованности и культуры. Но в главном, в том, что составляет суть комсомольского характера, жизненной позиции комсомольца, мы едины. Имеются в виду беззаветная преданность партии, коммунистическим идеалам, самоотверженность в труде на благо Отечества, непримиримость к классовым врагам, готовность к защите Родины.

Нередко приходится слышать, как молодые сетуют на то, что они, мол, опоздали родиться, что время героев и подвигов прошло. Не могу согласиться с этим. Как не вспомнить здесь слова Максима Горького о том, что в жизни всегда есть место подвигу? Повседневная жизнь постоянно подтверждает, что это действительно так.

Вспоминается крупное учение войск и сил флота советских Вооруженных сил «Запад-81», проведенное осенью 1981 года. Во время выброски воздушного десанта гвардии младший сержант А. Упоров попал в едва раскрывшийся купол парашюта рядового Л. Манохи. Купола парашютов обоих десантников стали гаснуть. В считаные секунды молодые воины сделали единственно возможное в их положении: один обрезал запутавшиеся стропы, а другой выдернул кольцо запасного парашюта. Так они и приземлились – вдвоем на одном парашюте, и тотчас устремились в атаку…

После боя я разговаривал с десантниками. Совсем еще юные, очень скромные ребята, такие же, в общем, как все, кто служит в наших Вооруженных силах, в частях и на кораблях. То, что именно на их долю выпало нелегкое испытание, случайность. Но совсем не случайность то, как вели себя воины в критической ситуации. Сами они смущались, когда их действия называли подвигом, убежденно заявляли, что так поступил бы на их месте каждый. И в этом у меня не было ни малейшего сомнения.

Немало свидетельств величия души советского человека, самоотверженного выполнения им патриотического и интернационального долга дает повседневная жизнь. Они живут, трудятся, несут службу рядом с нами, среди нас – герои нашего времени. Нашего – значит советского. В едином славном строю плечом к плечу стоят Николай Островский и Виталий Бонивур, Петр Дьяков и Никита Изотов, Алексей Стаханов и Валерий Чкалов, Александр Матросов и Юрий Гагарин.

Говоря о них, я думаю, как много сделала и делает Коммунистическая партия для воспитания молодежи, как заботливо, внимательно и требовательно растит она новые поколения, учит их воспринимать жизнь во всей ее глубине и сложности, сознавать свою роль и ответственность в решении стоящих перед страной задач.

В юные годы намечается, а нередко и определяется направленность жизненной линии человека. Какой она будет, во многом зависит от того, насколько глубоко человек осознает свое место в революционном преобразовании мира. И здесь особенно велика роль старших товарищей, коммунистов, людей зрелых, умудренных жизнью. Мне в этом отношении очень повезло. Но об этом разговор отдельный.

А тогда, в октябре 1923 года, я, только что демобилизованный из армии красноармеец, направлялся из Самарканда в Макарьев. Сюда был назначен помощником начальника милиции мой брат Николай, тоже только что демобилизовавшийся из армии. Вместе с нами ехала и наша мама.

Макарьев – небольшой городок в Ивановской губернии, раскинувшийся на правом, высоком берегу реки Ушки, притока Волги. Свое имя он получил от расположенного здесь старинного монастыря. После большого пожара, случившегося незадолго до 1812 года, Макарьев был почти заново выстроен. Застройка велась по «звездному» плану, заимствованному у Костромы. Центр города – площадь Революции. Ее обрамлял по периметру своеобразный ансамбль двухэтажных домов красного кирпича, а от площади лучами во все стороны расходились улицы.

Поселились мы временно на квартире у школьной учительницы. Вскоре брату выделили квартиру в доме для партийных и советских работников. Дом этот в городе называли уважительно и даже с некоторой гордостью: «наш Смольный», и мне, не скрою, было приятно сознавать, что я в нем живу.

В «Смольном» обитали люди разные и по возрасту, и по характеру. Но что-то неуловимо общее было во всех них. В ту пору я не совсем сознавал, но хорошо ощущал исходившую от них притягательную силу. Тогда я не мог дать этому ощущению точное определение. И только гораздо позже понял, что это было обаяние чистых, открытых, доступных людей, обладавших той спокойной силой, которая выковывается только в борьбе за новую жизнь. В них не было и тени зазнайства, кичливости или чванства, хотя посты по макарьевским масштабам они занимали высокие. Эти свои посты они рассматривали не как источник благ и привилегий, а как обязанность работать, работать больше, лучше, настойчивей, чем другие.

Это были люди, одержимые работой. Жаль, что никого из них мне не довелось знать по-настоящему близко – слишком велика была разница в возрасте. Но пример их жизни, немалая часть которой проходила у меня на глазах, даже мимолетное по-соседски общение с ними, немногословные рассказы Николая о них – все это оставило неизгладимый след в моем сердце. Мой пусть и небольшой еще, но собственный опыт подсказывал мне, что рядом со мной живут и работают незаурядные люди. И очень хотелось быть похожим на них.

Макарьевский период, как, впрочем, и вся моя жизнь, богат встречами с прекрасными людьми, общение с которыми дало мне очень многое.

Учиться я пошел после непродолжительного семейного «совещания» в профтехшколу. Можно было пойти еще в школу второй ступени или в педагогическое училище, которые имелись в то время в Макарьеве. Но мне хотелось получить именно рабочую специальность, стать квалифицированным рабочим. Выросший в рабочей среде, я хорошо знал и любил ее. В отце, в своих братьях, в бойцах и командирах, партийных и советских работниках, которых мне к тому времени довелось узнать, я безошибочно чувствовал что-то особенное – это «что-то» порой называют рабочей косточкой. Это, наверное, правильно, но я бы определил его как основательность.

Словом, я очень хотел стать рабочим и самый верный путь к этому видел в учебе в профессионально-технической школе. Она была, по сути, прообразом нынешних профтехучилищ, имела хорошую по тому времени материальную базу. Надо отметить, что Макарьевской профтехшколе позднее было присвоено имя бывшего ее ученика Героя Советского Союза гвардии рядового Ю.В. Смирнова. Его бессмертный подвиг, совершенный в годы Великой

Отечественной войны, стал символом несгибаемой силы духа советского человека, основательности, прочности его характера. Этот подвиг не случаен. Думаю, немало для становления Юрия Смирнова как личности сделала Макарьевская профтехшкола.

Построена была школа как единый комплекс. В него входили двухэтажный красного кирпича учебный корпус, мастерские, подсобные и бытовые помещения, дома для преподавателей и мастеров, паросиловая установка, которая обеспечивала профтехшколу электроэнергией. Тогда, в условиях острого энергетического голода в стране, это было прямо-таки роскошью, позволяло не только регулярно проводить занятия, обеспечивать бесперебойную работу школьных мастерских, но давало возможность устраивать в праздники и выходные дни прекрасные – с электрическим светом! – вечера отдыха.

Занятия в школе продолжались с восьми часов утра до шести вечера. Первая половина дня отводилась для изучения общеобразовательных дисциплин и теории по специальности, вторая – для собственно профессионального обучения. Оно проводилось в мастерских и организовывалось так, чтобы каждый ученик ознакомился с несколькими профессиями, но хорошо освоил свою основную. Поэтому в первый год обучения все учебные группы по очереди трудились в литейной, модельной, кузнечной, слесарно-механической мастерских, а затем, когда начиналась специализация, основная часть времени отводилась на работу в мастерской по избранной профессии.

Такого рода политехнизация позволяла готовить рабочих с широким техническим кругозором, с разнообразными навыками, способных трудиться на любом производстве, что было очень важно в то нелегкое время, когда промышленность испытывала острую нехватку квалифицированных специалистов. Это хорошо понимали и руководители школы, ее преподаватели, и мы, ученики. Мы занимались, без всякого преувеличения, заинтересованно, с огоньком. Выходило из строя ветхое оборудование – чинили его в неурочное время под руководством мастеров.

Недоставало инструмента – изготавливали его собственными силами. В зимнюю стужу в чернильницах замерзали чернила – наловчились пристраивать пузырьки за пазухой. Трудней было в холодных мастерских – руки прилипали к железу, деревенели ноги. Разогревались на переменках азартной чехардой или «кучей-малой».

А главное – не унывали. Все трудности и невзгоды преодолевали вместе с нами наши наставники – заведующий школой Николай Михайлович Афанасьев и сменивший его Андрей Васильевич Захаров, преподаватели и мастера Павел Александрович Русанов, Михаил Александрович Лебедев, Сергей Васильевич Сингалов и другие.

Нашим кумиром был мастер, обучавший нас слесарному делу, Макар Андреевич Кананин. Человек внешне суровый, даже сухой, он близко к сердцу принимал наши заботы, жил нашими интересами, глубоко понимал нас. Нередко он был инициатором и непременным участником многих дел, которые не только давали школе средства к существованию, но и сплачивали нас, учили хозяйственности, ответственности. Главное же, что служило основой авторитета мастера среди учеников, да и в преподавательском коллективе, – его бескорыстие, самоотверженность, какая-то просто кристальная честность в словах и поступках. К нам, ученикам, он относился как к равным, не делал скидок на возраст, требовал принципиальности в конфликтных ситуациях, был непримирим к любым проявлениям лени, расхлябанности, недобросовестности.

– Вы – рабочие, – говорил он. – Так кто же за вас дело сделает, ежели не вы сами?

Макар Андреевич сам окончил нашу профтехшколу в годы первой русской революции. Тогда она называлась реальным училищем. Участвовал в революционных выступлениях учеников, узнал вкус казачьей плетки и навсегда стал убежденным, непримиримым врагом царизма и, как он сам говорил, «вообще эксплуататоров». Трудиться ему довелось на многих предприятиях, некоторое время даже в Петербурге. А в 1923 году он вернулся в Макарьев, стал работать в родной профтехшколе мастером слесарного дела.

Специальность свою Макар Андреевич знал превосходно, обращался с металлом так, что это вызывало у нас, будущих слесарей, настоящий восторг. Многому мы научились у нашего мастера, но главное, пожалуй, – умению все делать на совесть.

Вообще пора учебы в профтехшколе была для меня временем многих открытий. И речь идет не только об общеобразовательных или профессиональных знаниях. Я открывал, если можно так выразиться, самого себя. Оказалось, например, что я могу сам, своими руками сработать и табуретку, и гаечный ключ, и даже изделие посложнее. Помню, как однажды Макар Андреевич, придирчиво измерив штангенциркулем изготовленную мной самостоятельно по чертежу деталь, произнес одобрительно:

– А из тебя, Дмитрий, может неплохой слесарь выйти…

В устах обычно скупого на похвалу мастера эти слова означали очень многое. Я, по-моему, зарделся от смущения.

– Главное что? – продолжая разглядывать прищуренным глазом деталь, сказал мастер. – Главное – не бросил работу. А ведь не получалось сразу?

– Не получалось…

– То-то. В нашем деле характер выдержать надо. Без характера никакую работу по-настоящему не сделаешь. Так что молодец!

Он отдал мне ставшую теплой от его рук деталь, и я посмотрел на нее уже совсем по-другому и чувствовал себя счастливым оттого, что все-таки сумел ее сделать.

Открывал я для себя у людей новые, порой неожиданные грани и черты их характеров. В 1923 году наша комсомольская организация решила создать своего рода летопись школы. Занялись училищным архивом. Тогда и обнаружились несколько секретных дел царской охранки, заведенных на неблагонадежных преподавателей и учеников. Среди тех, за кем охранка установила негласное наблюдение, были некоторые наши наставники, в том числе Иван Михайлович Моисеев. За ним числились многие «дела», направленные против царского режима, порой требовавшие, как мы понимали, незаурядной смелости, твердости и мужества. А мы-то считали нашего Ивана Михайловича тихоней!

Вспоминая профтехшколу, я отчетливо видел нашу школьную стенгазету – с броскими карикатурами, немудреными короткими статейками. В них рассказывалось о хороших починах учащихся, их достижениях, остро критиковались недостатки. Хоть и маленькая была газета, но она тоже воспитывала. По ее призыву мы засучив рукава оборудовали механические мастерские, ремонтировали электростанцию, налаживали мельницу, ликвидировали аварии на водопроводе, восстанавливали пароходы.

Нередко для выполнения каких-либо работ вызывались добровольцы. Как-то, еще в первый год моей учебы в школе, довольно поздней уже осенью, потребовалось перевезти дрова с противоположного берега Унжи. До начала 30-х годов по ней сплавляли лес. Причем сплавляли плотами или гусянами, белянами, соймами – сооружениями прочными, хоть и собранными без единого гвоздя. До 10 тысяч кубометров древесины составляло одно такое сооружение! И проводили его сплавщики по Унже, не теряя ни единого бревнышка. А с 30-х годов, и особенно в военное время, по реке начали сплавлять молевой лес. Унжа постепенно забилась, заилилась, заболотилась, стала несудоходной. Такая же печальная судьба постигла многие наши сплавные реки. Нам, хозяевам своей страны, негоже так небрежно обращаться с ее богатствами. Родная природа – наше общее достояние, и заботиться о ней надо всем. Перед моими глазами – та, давняя, Унжа и мы вдвоем с сокурсником Сашей Шабаровым в лодке – добровольцы по перевозке дров. Сделали несколько рейсов. И вот когда дров осталось чуть больше, как мне показалось, чем мы обычно загружали в лодку, я предложил забрать все, чтоб быстрей управиться. Саша засомневался:

– Как бы не перевернуться. Куда там!

– Много нужно воды, – говорю, – чтобы такую лодку перевернуть. Доедем!

Поплыли. Я на веслах, Саша на корме. Уже у самых мостков при развороте зачерпнули бортом воды, да так, что лодка перевернулась. Мне-то ничего, я к воде, можно сказать, с рождения привычный, случалось и Волгу переплывать, да и в проруби не раз купался, а вот за Сашу испугался. Плавать-то он умел, я сам его научил. Но тут-то плавание не совсем обычное. Вот он и растерялся, молотит по воде руками, а сам того и гляди с головой уйдет на глубину.

– Сашка! – кричу ему. – Не трусь! Плыви к мосткам!

Вижу, вроде перестал он барахтаться, поплыл помаленьку, ухватился за мосток. Теперь и дрова можно вылавливать. Хорошо еще, что течение в этом месте спокойное, а у мостков и вовсе заводь образуется. Вот к ним и прибило часть бревен. Саша выкарабкался и багром стал их на мостки вытаскивать. Я лодку оттащил к берегу, а потом и за бревна взялся. Все до единого выловили.

Когда о происшествии стало известно заведующему, он, конечно, отругал нас. Но за то, что дрова мы все-таки доставили в целости и сохранности, похвалил. Мне же случай стал уроком: риск оправдан только тогда, когда он необходим, когда без него не достичь нужного результата.