Эдуард I

Точных данных о полученном им образовании нет, но можно предполагать с большой степенью достоверности, что принц умел читать и писать. Говорил он на принятом в среде английской аристократии англо-нормандском диалекте французского языка, но при этом свободно общался по-английски, без проблем понимал латынь. Благодаря своим наставникам Эдуард глубоко изучил право. Он много путешествовал по стране, регулярно посещая Вудсток, Оксфорд, Сильверстоун, Гилфорд, Хейверинг и Гиллинхэм в Дорсете, где у него были свои собственные апартаменты. Наследник английского трона превосходно исполнял все рыцарские упражнения, прекрасно ездил верхом, виртуозно владел разнообразным оружием. Излишне, наверное, упоминать, что он был весьма искушен в охоте, которая давно стала его любимым развлечением.

Эдуард заслужил расположение будущего тестя, но, что гораздо важнее, глубокой симпатией друг к другу прониклись жених с невестой. И это тоже косвенно свидетельствовало о немалых личных достоинствах принца. Элеонора Кастильская происходила из гордой и могущественной семьи. Ее прадед вел армии крестоносцев Северной Испании к великой победе при Лас-Навас де Толоса. Ее отец вернул в лоно христианства Кордову, Севилью и Кадис. Сама она была весьма образованной женщиной, увлекалась чтением рыцарских романов, отдавая предпочтение артуровскому циклу, общалась с поэтами и музыкантами. Жирар Амьенский в 80-х годах XIII века посвятил ей свой роман «Эсканор», также повествовавший о рыцарях легендарного короля Артура.

* * *

1 ноября 1254 года Эдуард сочетался браком с Элеонорой Кастильской, дочерью короля Фернандо III, в аббатстве Санта-Мария-ла-Реаль-де-лас-Уэльгас. Этот знаменитый монастырь был основан в 1187 году Альфонсо VIII по пожеланию его жены Элеоноры Английской – дочери короля Англии Генри II Короткой Мантии и Алиеноры Аквитанской.

В качестве свадебного подарка Генри III подтвердил право своего сына на владение герцогством Аквитанским в качестве апанажа{22}. Помимо этого, Эдуард получил в управление Ирландию (за исключением земель, принадлежавших королевским фаворитам Лузиньянам и королевскому юстициарию Роберту Валерану), графство Честерское, а также несколько замков в Уэльсе, Линкольншире и Хемпшире. Это гарантировало принцу суммарный доход в размере 10 тысяч фунтов в год.

Таким образом, задолго до достижения совершеннолетия Эдуард стал правителем обширных владений и был посвящен в рыцари самим королем Кастилии. Хронист Мэтью Парижский с изрядной долей ехидства писал: «И немедленно владыка король Англии пожаловал сыну своему и жене его Гасконь, Ирландию, Уэльс, Бристоль, Стэнфорд, Грантэм – столь много, что сам стал выглядеть корольком изувеченного королевства»[18].

Впрочем, несмотря на широкий жест, отказываться от значительной части своих владений Генри III вовсе не собирался. Вероятно, с ним случился очередной приступ необъяснимой жадности, периодически накатывавшей на короля. Как и прежде, никаких титулов Эдуард не получил, и его официальное титулование осталось неизменным: Edwardus primogenitus filius et heres domini Henrici regis Anglie illustris – Эдуард, первородный сын и наследник Генри, славного короля Англии. Он не стал, как того можно было ожидать, ни герцогом Аквитанским, ни лордом Ирландии, ни даже графом Честерским. А ведь традиция наделять детей титулами в Англии к тому времени уже сложилась – Ричард Львиное Сердце до своего вступления на трон именовался герцогом Аквитанским, а его младший брат, будущий Джон Безземельный, – лордом Ирландии.

На формально дарованных ему землях Эдуард не имел полной власти. Даже в палатинате{23} Честер король ограничивал полномочия сына, и близко не обладавшего такими же владетельными правами, как, скажем, князья-епископы Даремские{24} в своем палатинате. Принц не мог даже назначать должностных лиц без согласования с отцом.

Особенно неважно обстояли дела с Ирландией, где влияние Эдуарда было еще меньше – практически ничтожно. Ведь остров лишь номинально представлял собой собственность английской короны, и ее власть едва ли признавалась половиной земель. Обосновавшиеся в Ирландии англо-нормандские магнаты – такие как Фицджералды лорды Оффалийские, Батлеры Килдерские, Фицтомасы Десмондские, – изначально призванные насаждать английские законы и правосудие, контролировали очень ограниченную территорию. При этом даже среди них находились «вольнодумцы» – например коннахтские Бёрки, – которые проникались ирландским духом и традициями настолько, что становились ирландцами больше, чем сами ирландцы, как часто бывает с неофитами. Значительная часть острова по-прежнему оставалась под властью вождей местных кельтских кланов.

Управлять такой страной было делом не только хлопотным, но и опасным. Недаром Лоуренс Самеркот, один из служащих королевского казначейства в Ирландии, у которого как раз в то время закончился срок службы, писал королю: «Посылайте мне преемника с тем, чтобы он прибыл сюда своевременно. Ибо знайте точно, что после дня Марии Магдалины никакое, даже самое важное дело не заставит меня вернуться в Ирландию, пусть мне и будут выдавать ежегодно в два раза больше денег на расходы. Обо всем я доложу вам лично, если даст Господь. И когда я прибуду в Англию, то можете поступать со мной как вам заблагорассудится. Я готов скорее отправиться в тюрьму, чем в Ирландию…»[19]

После того как Генри III передал Ирландию своему сыну, знать острова, как и остальное его население, с нетерпением ожидала прибытия нового владыки – кто с надеждой, кто со страхом, кто с неприязнью. Однако Эдуард ограничился лишь тем, что с одобрения отца назначил юстициарием Ирландии Ричарда де Ла Рошеля, и на этом его заботы о дальнем и беспокойном владении закончились. Все последующие годы он вполне удовлетворялся получением из Ирландии причитающихся ему доходов, но сам туда прибыть так и не соизволил.

* * *

Вместо того чтобы ехать в далекую беспокойную Ирландию, не сулившую в обозримом будущем ничего, кроме проблем, Эдуард надолго задержался в Гаскони. В конце ноября чета молодоженов прибыла в Байонну. Король Генри III, с переменным успехом пытавшийся умиротворить герцогство, взбаламученное жестоким правлением Симона де Монфора, уже давно вернулся в Англию. Гасконские дела утомили короля, и он искал предлог избавиться от них. А тут его как раз обуяла новая бредовая идея – отвоевать королевство Сицилия для своего второго сына Эдмунда, которому на тот момент исполнилось 10 лет.

В мае 1255 года Генри III официально заявил, что берет на себя обязательство организовать сицилийскую экспедицию и обеспечить ее финансирование. Король пообещал папе Александру IV выделить на эти цели 135 541 марку – сумма ошеломляющая, если учесть не самое блестящее состояние английских финансов и скромный годовой доход короны. Шли месяцы, но выполнять свои обещания Генри III не торопился. Да это было и невозможно в принципе – королевская казна испытывала острую нехватку средств.

Задачу по наведению окончательного порядка в Аквитании и подчинению местных сеньоров он ничтоже сумняшеся возложил на плечи юного сына. Эдуард сразу понял, что ему придется нелегко. То, с чем принц столкнулся, только начав разбираться во внутренних делах герцогства, являло собой значительный контраст по сравнению с тем, к чему он привык дома. Аквитания давно уже находилась в руках англичан, но ее жители не имели представления о централизованном устройстве, которым отличалась Англия. Герцогство не было английской колонией, там действовали свои традиционные, а не английские, законы и административные порядки.

Ситуация усугублялась тем, что в отличие от других владений Аквитания представляла собой феодальный лен, который держался английскими королями от французских королей. Такая двойственность в статусе герцогства открывала перед Парижем широкие возможности по вмешательству в его дела, а гасконцам позволяла апеллировать напрямую к Парижскому парламенту, если их чем-то не устраивали решения английской администрации.

Местная знать была многочисленной, в высшей степени заносчивой, эгоистичной и задиристой. Большинство ее составляли малоземельные и бедные сеньоры, что во многом объяснялось традицией деления наследства между несколькими претендентами. Кроме того, значительная часть земель выпадала из системы феодальных держаний, поскольку входила в состав обширных церковных имений. Да, существовало несколько действительно великих сеньоров, среди которых выделялись богатством Гастон виконт де Беарн и Аманье д’Альбре. Однако таких было немного, и в склочности они ничуть не уступали своим более бедным собратьям. Неудивительно, что национальные особенности местного населения сильно разочаровали Эдуарда. Он писал: «Репутация гасконцев весьма страдает, поскольку все то, что они при заключении сделок предлагают, обещают и исполняют, весьма зыбко и переменчиво»[20].

Главным источником доходов Гаскони, как и в древние времена, оставалась торговля вином, причем основная часть экспорта шла через богатейшие порты побережья – Бордо и Байонну. Их удачное расположение не оставляло шансов возможным конкурентам. В частности, Бордо находился в Жиронде – эстуарии рек Гаронна и Дордонь, по которым можно было доставлять товары глубоко во внутренние континентальные районы. Гордые богатством, эти города рьяно отстаивали свои привилегии и свою независимость.

Эдуард приступил к умиротворению сеньоров, прибегая попеременно к методам кнута и пряника, но отдавая предпочтение прянику. В конце концов ему удалось утихомирить герцогство. Для достижения своей цели он использовал все средства, которые оказывались в его распоряжении – в том числе приватные переговоры и судебные процессы. Порой приходилось применять и военную силу – в июле 1255 года принц вынужден был осадить замок Грамон, где затворился Арно Гийом сеньор де Грамон, не скрывавший своей антианглийской ориентации. Карая открытых врагов, Эдуард одновременно старался укрепить лояльность тех, кто не спешил ввязываться с ним в споры и ссоры. Таких сеньоров он привлекал к себе на службу, и многие из них играли в последующие годы важную роль в его аквитанской администрации.

Опыт самостоятельного правления, приобретенный Эдуардом в Гаскони, невозможно переоценить. Юноша проявил себя умелым политиком и человеком, неплохо разбирающимся в людях. Брошенный в аквитанский омут, он не утонул, но выплыл.

* * *

В Англию Эдуард с женой вернулись в ноябре 1255 года и поселились в недавно построенном Савойском дворце в Лондоне. Там они жили постоянно, но с охотой выезжали для участия в развлечениях, на которые был щедр королевский двор. Из многочисленных рыцарских забав особенно запомнился англичанам турнир, проведенный в Блайте на неделе после Троицына дня, 4 июня 1256 года. Эдуард, гордый своим умением владеть оружием, выходил на бой в легкой броне, и ему посчастливилось избежать серьезных ранений. Однако не все участники турнира оказались столь удачливыми. Многие знатные рыцари, стремившиеся заслужить воинскую славу, были сброшены с коней и получили тяжелые травмы. Роджер де Куинси граф Уинчестерский и Роджер Бигод граф Норфолкский растянули себе связки и мускулы так, что они окончательно не зажили до конца их дней. А Уильям Лонгспе, сын знаменитого крестоносца и наследник титула графов Солсберийских, не смог оправиться от полученных ран и скончался спустя полгода после турнира.

Рыцарские забавы Эдуард любил, он с детства испытывал влечение к военному делу. Недаром стены его апартаментов и охотничьих домиков были увешаны портретами знаменитого двоюродного деда Ричарда Львиное Сердце – неутомимого воителя, всю жизнь проведшего в походах. Особенно рьяно предавался Эдуард увеселениям вроде турниров и охоты, потому что других дел у него, в общем-то, не было: Генри III по-прежнему не допускал сына до управления его собственными владениями. Вероятно, король полагал, что назначенные им люди куда лучше приглядят за землями принца, да и немалые доходы с них, прежде чем попасть к казначею Эдуарда, проходили через королевские руки.

На деле же слуги Генри подчас вели себя чрезвычайно своевольно. К примеру, в Аквитании чиновники короля чувствовали себя совершенно неподотчетными наследнику трона, которому герцогство официально было передано. Это выражалось в изъятии у населения вина сверх установленных норм. На законное возмущение такими действиями они отвечали, что это вынужденная мера для удовлетворения неотложных нужд короля.

В отчаянии гасконцы отправили своих представителей непосредственно к самому Эдуарду, который пребывал в полном неведении относительно их бед. Узнав о самоуправстве королевских слуг, принц впал в ярость. Он не побоялся предстать перед Генри III и высказать ему в лицо свои претензии. Эдуард потребовал выплаты компенсаций пострадавшим гасконцам и немедленного прекращения противозаконной практики. Король был порядком ошарашен таким неожиданным для него демаршем сына. Для порядка, конечно, он попытался притвориться возмущенным: «Глядите, как кровь моя и плоть моя выступает против меня. Глядите, не только брат мой граф Ричард раздражен и настроен против меня, но также и сын мой первородный. Глядите, как возрождаются времена деда моего Генри II, против которого дерзко восставали его собственные милые дети»[21]. Однако королю в конце концов пришлось пообещать Эдуарду, что самоуправство в Аквитании прекратится.

Проблему можно было считать улаженной, но у принца не было никаких гарантий, что она не возникнет через некоторое время вновь. Король находился далеко от герцогства и не мог постоянно контролировать действия всех своих слуг, даже если бы и хотел. А такого желания у него явно не было. Поэтому Эдуард решил укрепить свое влияние в формально принадлежавшей ему Аквитании, но таким образом, чтобы отец по возможности об этом не узнал.

За влияние в Бордо, столице герцогства, боролись две мощные политические группировки. Одну возглавлял Гайар дель Солер, другую – Жан Колом. Симон де Монфор заставил их поумерить пыл и притихнуть, однако с его отъездом они вновь подняли головы. Если Генри III был уверен, что наилучшим решением будет лавировать между этими партиями и довольствоваться выгодной ролью посредника, то Эдуард считал иначе. Он хотел сделать ставку на одну из сторон и за спиной отца заключил 9 сентября 1256 года договор с семейством Солеров. По условиям сделки Гайар дель Солер получал поддержку принца в борьбе за полный контроль над Бордо, но за это брал на себя следующие обязательства: построить в городе новый замок, не заключать мира с врагами Эдуарда и не допускать заключения представителями рода Солеров браков без одобрения принца.

Поскольку Генри III, ничего не подозревая, продолжал проводить свою отстраненно-примиренческую политику, Эдуарду приходилось действовать очень осторожно, чтобы не вызвать подозрений у королевского сенешаля Гаскони, которым в то время был Стивен Лонгспе, дядя смертельно раненного на Блайтском турнире рыцаря. Именно поэтому рассчитывать на быструю победу в тайном соперничестве с отцом ему не приходилось.

* * *

Кроме герцогства Аквитанского принцу было пожаловано и другое значительное владение, которое располагалось на западе Англии. Помимо пограничного палатината Честер оно включало в себя изрядную часть Уэльса, отвоеванную англичанами в течение долгих веков у валлийских князей. В нее входили Четыре кантрева{25} – обширная территория на севере, граничившая с Гуинетом, а также исторические области на юго-западе – Кардиган и Кармартен.

Поскольку эти земли лежали не где-то за морями, а в непосредственной близости от Англии, король с большей охотой вмешивался в вопросы управления ими, ибо считал себя опытным политиком и администратором. Генри III даже смог добиться некоторых успехов, которыми был обязан не столько собственной ловкости, сколько слабости валлийцев: серьезного сопротивления они до поры до времени оказать просто не могли. Ливелин ап Иорверт Великий, могущественный и одаренный многими талантами князь Уэльса, умер в 1240 году. В последующие шесть лет скончались и все его дети, после чего раздробленное княжество перешло по наследству к внукам – Оуэну, Ливелину, Давиду и Родри.

Эти четверо самых влиятельных валлийских князей не слишком ладили между собой, даже находясь в столь близком родстве. Поэтому им трудно было противостоять королю Англии, единой и гораздо более сильной страны. Генри III требовал оммажа{26} от всей валлийской знати, а также их формального отказа от претензий на земли между реками Ди и Конви. Он распространил на Четыре кантрева юрисдикцию суда графства Честер, а в Кардигане и Кармартене учредил местные судебные органы. Ничего не предвещало кризиса. Напротив, по всем соображениям Уэльсу грозила дальнейшая фрагментация: там не существовало законов, концентрирующих все наследство в руках старшего сына, и феодальные лены с каждым новым поколением все больше дробились и мельчали.

Эдуард благоразумно не становился королю поперек дороги, поскольку плести интриги под самым его носом было по меньшей мере неумно. Почти все должностные лица, управлявшие от лица принца Честером и Уэльсом, были королевскими ставленниками. Эдуард, конечно, мог попытаться самостоятельно назначать своих людей на ключевые посты, но они получили бы полномочия только после утверждения их кандидатур королем. Естественно, принц был крайне недоволен своим зависимым положением, но не собирался открыто выступать против отца, хранил ему верность, несмотря на растущую непопулярность правления Генри III, и регулярно принимал участие в королевском совете.

Эдуард ограничился лишь кратким визитом в свои западные владения и администрацию, назначенную королем, менять не стал. Он вынужденно позволял продолжать в Уэльсе политику, на его взгляд, не самую разумную – то есть безапелляционно навязывать валлийцам английскую систему права и облагать их тяжелыми налогами. Эта политика, вкупе с недипломатичностью Джеффри де Лэнгли и Уильяма де Уилтона, главных исполнителей королевской воли в Уэльсе, вскоре привела к беде. Долго копившееся народное негодование в 1256 году выплеснулось через край, и валлийцы восстали против нововведений, насаждаемых завоевателями. Вспыхнуло восстание.

Когда Эдуард обратился за помощью к королю, самым непосредственным образом ответственному за плохое управление провинцией, тот предпочел умыть руки. Он заявил сыну: «При чем тут я? Земля твоя согласно моему пожалованию. Примени в первый раз силу, стяжай славу в юности, чтобы впредь враги тебя боялись. У меня же есть другие дела, которыми я должен заниматься»[22].

Глава вторая. Придворные интриги

Пока король Англии и его наследник выясняли между собой, кто должен тушить вспыхнувший в Уэльсе пожар, один из четверых внуков Ливелина ап Иорверта Великого – Ливелин ап Грифит князь Гуинета решил обернуть народный гнев себе на пользу. Во главе многочисленных повстанческих отрядов он стремительно атаковал земли, расположенные к востоку от Конви, и буквально за неделю захватил все Четыре кантрева. Его армия дошла почти до самого Честера, не встретив сопротивления нигде; лишь гарнизоны замков Деганви и Дисерт затворили перед ордами валлийцев ворота. Воодушевленный легкими победами над малочисленным противником, в декабре 1256 года Ливелин бросил войска на юг. Он без особого труда покорил Мерионет и Кередигион, отобрал замки Диневаур и Каррег-Кеннен у Риса Вихана – одного из немногих князей Дехейбарта, сохранившего лояльность английскому королю и не перешедшему на сторону.

Затем Ливелин ап Грифит вторгся непосредственно во владения английских лордов Уэльской марки{27}. Он захватил Кардиган, принадлежавший принцу Эдуарду, отобрал Гуртейрнион и земли по верховьям реки Уай у сэра Роджера де Мортимера Уигморского, вторгся в долину Северна, бросив тем самым вызов Ричарду де Клэру графу Глостерскому, и разорил маноры Джона Лестрейнджа, причинив ему ощутимый ущерб. В результате своего похода Ливелин сумел консолидировать под своей властью обширные территории, которыми правил железной рукой. Его оплотом было наследственное владение Гуинет – древнее княжество, располагавшееся на северо-западе Уэльса и включавшее также большой остров Англси (по-валлийски Мона). Центральные области находились под управлением либо наместников Ливелина, либо его вассалов.

Для того чтобы разгромить Ливелина, у Эдуарда не хватало ни сил, ни средств. Генри III не только устранился от решения созданной им же самим проблемы, но и сыну помогать не собирался – предложенные принцу 500 марок можно расценить разве что как насмешку. Эдуарду пришлось самостоятельно изыскивать средства. Он обратился к дяде Ричарду графу Корнуоллскому, который одолжил ему куда более внушительную сумму в 4000 марок. В том же году принц занял 1000 фунтов у Бонифаса Савойского, архиепископа Кентерберийского, и в погашение долга тут же передал ему право получать доходы от манора Илэм в течение пяти лет. Кроме того, Эдуард даровал жителям Бристоля право оставлять себе городские доходы в течение четырех лет в обмен на единовременную выплату 1600 марок.

За 6000 марок он продал своей матери Элеоноре Прованской и ее дяде Пьеру Савойскому опекунство над наследством Роберта де Феррерса графа Дербийского, полученное в свое время от отца. На самом деле, принц не прогадал на этой сделке, поскольку реализовал свое право за приличную цену, одновременно избавившись от хлопот по управлению имуществом. Правда, этим действием он заслужил стойкую ненависть Роберта, которому до вступления в права наследства оставалось три года и который до конца своих дней был в числе самых непримиримых врагов Эдуарда.

Остальные деньги, необходимые для ведения войны, принц также нашел в своем хозяйстве. Ведь если считать исключительно по размеру владений, а не по их доходности, и оставить за скобками его весьма непрозрачные взаимоотношения с управляющими, назначенными королем, он являлся самым крупным землевладельцем Англии того времени. Однако более-менее точно оценить размеры его доходов не представляется возможным, поскольку финансовых документов, способных пролить свет на этот вопрос, до нашего времени почти не дошло. Сохранились только записи одного-единственного аудита небольшой части собственности принца, проведенного в Бристоле в 1257 году. Из этих отчетов можно с достоверностью сделать лишь два вывода. Во-первых, маноры Эдуарда управлялись достаточно сурово – судебные доходы, как правило, в два раза превышали доходы от продажи зерна. Во-вторых, достаточно эффективно, так как не было выявлено существенных задолженностей и расходы повсеместно не превышали доходов.

Попытки подсчитать ежегодные поступления в казну Эдуарда, к сожалению, базируются только на предположениях и допущениях. Исследователи приводят разные цифры – от 6000 до 7800 фунтов в год, но вряд ли этим данным можно доверять. Понятно лишь, что даже завышенная сумма сильно недотягивает до тех 10 тысяч фунтов, которые Генри III обязался обеспечивать сыну в качестве свадебного подарка.

В начале июня 1257 года войско, снаряженное принцем, вступило в Кармартен. Сам Эдуард с английской армией не пошел, поручив командование Стивену Бозану. Главной задачей кампании был возврат Рису Вихану владений, отнятых Ливелином. Однако на берегах реки Тиви недалеко от города Ландейло валлийцы ощутимо потрепали английскую армию. Видя, что фортуна явно не на стороне англичан, Рис Вихан не выдержал и изменил им, переметнувшись на сторону своего обидчика Ливелина ап Грифита. Сразу же после этой измены Стивен Бозан был захвачен врасплох неожиданной атакой валлийцев, был разбит и сам погиб в бою.

Новость о бесславном провале экспедиции в Кармартен вывела Генри III из состояния индифферентности. Он осознал, наконец, что игнорирование опасности вовсе не тождественно избавлению от нее, и на 1 августа 1257 года назначил сбор феодального ополчения в Честере. Эдуард был глубоко возмущен тем, что отец не поддержал его с самого начала восстания и не обеспечил адекватными ресурсами для ведения войны. Поэтому он поначалу наотрез отказался участвовать в новой кампании и даже заявил во всеуслышание о том, что лучший способ восстановить мир на западе – оставить Уэльс валлийцам. В конце концов его все-таки уговорили присоединиться к войску, и Эдуард крайне неохотно встал под королевские знамена. С ним отправились некоторые его друзья, включая Роберта де Аффорда, владельца богатых маноров в Саффолке.

Поход в Уэльс оказался совершенно бессмысленным и неэффективным во многом потому, что Бог не наградил короля Генри III талантами полководца. Армия двинулась из Честера вдоль северного побережья и дошла до деревушки Деганви в устье реки Конви. Тут дала о себе знать небрежность в организации экспедиции – у войска кончилось продовольствие, которое везли в обозе, а дополнительные припасы из Ирландии так и не прибыли. Англичанам не оставалось ничего другого, кроме как спешно ретироваться. Отход армии обернулся настоящей катастрофой: воины Ливелина висели буквально на плечах отступавших войск, безжалостно вырезая всех отставших и отбившихся от основных сил. Отрицательный опыт – тоже опыт, и впоследствии Эдуард смог избежать ошибок, допущенных в этой провальной кампании, которая закончилась подписанием унизительного перемирия.