Ловчая душ для княжича

ГЛАВА 6

БОГДАН

– Пятьсот.

Слово упало на гулкую тишину ярмарочной площади, как обломок скалы в горное озеро, вздымая волны изумлённого шёпота. Шум, смех, перебранка торговцев – всё смолкло, сменившись единым, общим вздохом. Пятьсот серебром. За неё. За ведьму в рванье, с клеймом невольницы на запястье и пылью отчаяния в волосах. Все взгляды, до этого полные брезгливого любопытства или сальной похоти, теперь метались от тучного, налившегося кровью боярина Милаша ко мне, а затем снова к ней. Словно пытались разглядеть в её тонких костях, в бледной коже, в упрямо сжатых губах цену, равную цене добротного имения.

Милаш, до этого момента упивавшийся своей властью и предвкушавший лёгкую, унизительную для девчонки победу, застыл, точно громом поражённый. Его маленькие, глубоко посаженные глазки, только что похотливо ощупывавшие её, сузились в злобные щёлочки. Он медленно, всем своим грузным, рыхлым телом, развернулся ко мне. Где-то позади него, в тени навеса, я заметил знакомую фигуру. Боярин Краг. Он стоял, сложив руки на груди, и на его холёном лице играла едва заметная, одобряющая ухмылка. Он наслаждался представлением, которое сам и срежиссировал, дёргая за ниточки княжеского братца, как за лапы глупой марионетки.

– Ты что удумал, купец? – просипел Милаш, и в его голосе клокотала ярость избалованного дитяти, у которого отбирают игрушку. – Решил со мной, с княжеским братом, тягаться?

Я не удостоил его ответом. Мой взгляд, холодный и острый, как сталь булатного меча, был прикован к ней. И под этим взглядом мне впервые за долгое время стало не по себе. Она не раздевала меня глазами, как Милаш, не прикидывала, как будет ломать и подчинять. Она словно заглядывала в самую душу, пытаясь нащупать там что-то, известное лишь ей одной. Она видела во мне не купца. Она видела хищника. И не боялась. Это злило и восхищало одновременно.

– Пятьсот пятьдесят! – взревел Милаш, брызгая слюной. Толпа ахнула. Это уже было не просто бахвальство, это было безумие.

– Семьсот, – мой голос оставался ровным, безэмоциональным, будто я торговался за мешок овса, а не за живого человека.

Торг перестал быть торгом. Он превратился в поединок. В битву двух воль, двух кошельков, двух самцов. А она стояла на помосте, униженная, выставленная на обозрение, и меня бросало то в жар, то в холод. Известный, понятный ужас перед Милашем, которого я знал как жестокого и похотливого кабана, боролся с новым, неизведанным страхом. Страхом перед этим молчаливым, безжалостным волком с глазами цвета застывшего свинца. Я не знал, что хуже: попасть в лапы к тому, кто разорвёт сразу, или в клетку к тому, кто будет смотреть, как ты медленно умираешь от тоски.

Я смотрел на неё и видел не ведьму, не рабыню, не дочь своего врага. Я видел оружие. Единственное оружие, способное сокрушить стену лжи, выстроенную четырнадцать лет назад. Она стояла на помосте, худая, угловатая, в рваной рубахе, но спину держала прямо, а во взгляде её огромных, тёмных, как лесной омут, глаз плескался не страх, а глухая, упрямая ярость. Несломленная. Это было хорошо. Сломленные инструменты бесполезны.

– Ты что, с ума спятил?! – взвизгнул Милаш, его лицо пошло багровыми пятнами. Он ткнул в мою сторону мясистым пальцем, на котором сверкнул тяжёлый перстень. – На кой ляд она тебе сдалась за такие деньжищи? Девка тощая, костлявая, поди и хворая к тому же! Посмотри на неё! Рвань!

– Товар бывает разный, княжич, – буднично отозвался я, не отрывая от неё взгляда, будто приценивался к кобыле. Худая, но жилистая. Выдюжит. – Глаза вон какие злющие. В хозяйстве пригодится. Злыдней отгонять.

Толпа тихонько прыснула. Лицо Милаша исказилось. Он привык, что перед ним лебезят.

– Восемьсот! – прохрипел он, и я понял, что это его предел. Он выскребал последние крохи из своего кошеля, лишь бы не ударить в грязь лицом перед Крагом.

– Тысяча, – бросил я и тотчас добавил, наконец, повернувшись и глядя ему прямо в глаза, в которых плескалась бессильная злоба. – Ты бы, княжич, не переусердствовал. Помнится, намедни, ты проигрался… мне, – я значимо выделил последнее слово, – в кости. И должок твой, весьма немалый, ещё не уплачен. Я бы сотню раз подумал на твоём месте, прежде чем серебром кидаться… Может, лучше долги вернуть, а то не по-княжески получается… Негоже наследнику великого рода ходить в должниках у простого купца.

Его лицо из багрового стало сизым. Упоминание о карточном долге здесь, на людях, перед сотнями глаз, было хуже пощёчины. Это было публичное клеймение. Он проиграл мне тогда не только деньги, но и честь, поставив на кон слово княжича и не сдержав его.

– А ты мне девку уступи, и я по своим долгам живо рассчитаюсь! – прошипел он, пытаясь выкрутиться, но его голос прозвучал жалко.

Тут рядом со мной рыкнул Абдула, с силой хлопнув себя по бедру, где обычно висел туго набитый кошель с монетами. Его огромная ладонь ударила по пустому месту. Взгляд шамана метнулся вниз, и его лицо на миг исказилось от изумления, а потом – от чистой, незамутнённой ярости.

– Вот же ж, проныра, – пробормотал друг, и я лишь успел заметить, как в толпе, юрко маневрируя между тучными купчихами и бородатыми мужиками, мелькнула тощая фигурка мальчишки в мешковатых штанах. Абдула, издав гортанный боевой клич, от которого шарахнулась даже ближайшая лошадь, сорвался с места и метнулся за ним, расталкивая зевак своими могучими плечами. – Держи вора! Шайтанёнок!

Я даже не повернул головы. Милаш был на грани. Его нужно было дожать.

– Так что, княжич? – ядовито-ласково поинтересовался я. – Готов перебить мою ставку? Или слово твоё стоит дешевле этой девчонки?

Это был удар под дых. Я не просто торговался. Я публично выставлял его нищим лжецом. Я видел, как в его свиных глазках борются жадность, похоть и панический страх перед унижением. И страх победил. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, прохрипел что-то похожее на проклятие, развернулся и, расталкивая своих же людей, стал пробиваться прочь от помоста. Он сбежал, поджав хвост. Краг проводил его долгим, разочарованным взглядом, а затем его холодные глаза впились в меня. В них не было злости. Только расчёт и холодное любопытство хищника, заметившего нового, непредвиденного игрока на своей территории.

– Тысяча серебром! Раз! Два! – затараторил торговец, боясь, что я передумаю. – Три! Продано почтенному купцу!

Удар деревянного молотка прозвучал как приговор. Для неё. И для всех тех, кто стоял на моём пути.

Я шагнул вперёд, вынимая из-за пояса тяжёлый, туго набитый кошель. Он был предназначен для другого – для покупки оружия и припасов, но сейчас у меня в руках была куда более важная вещь. Я не стал отсчитывать монеты. Я просто развязал кожаные тесёмки и высыпал на стол торгаша звенящий, серебряный поток. Монеты посыпались на доски, несколько скатилось на землю, и какой-то мальчишка тут же кинулся их подбирать, получив пинок от стражника.

– Здесь больше, – коротко бросил я. – Сдачи не нужно.

Торгаш захлебнулся от жадности, его руки загребли серебро, глаза блестели, как у сороки, почуявшей добычу.

Толпа медленно, неохотно расступалась, когда я направился к помосту, чтобы забрать свой товар. Абдула вернулся в тот самый момент, когда я уже поднимался по скрипучим ступеням – злой, как степной пожар, и тяжело дышащий.

– Ушёл, шайтанёнок! Ловкий, как ласка! Кошель срезал чисто! Будто и не было! – прорычал он, вытирая пот со лба. – Но я его запомнил! Глазастый, вертлявый… поймаю – уши надеру!

– Спокойно, брат, – я положил руку ему на плечо. – Деньги – пыль. Мы заработаем ещё. Главное, что ты вернулся цел.

– Дело не в деньгах! – рыкнул Абдула, но уже тише, в его глазах вспыхнул азартный огонёк. – Дело в чести! Меня обвёл вокруг пальца какой-то сопляк! Но какова работа! Чистая, брат, чистая!

Я усмехнулся:

– Значит, сопляк был не промах. Уверен, мы о нём ещё услышим. Такие таланты в этом городе на дороге не валяются.

Я подошёл к ней. Девчонка дёрнулась, когда стражники, грубо схватив её с двух сторон, попытались заломить ей руки за спину. Она не кричала, только зашипела, как дикая кошка, и попыталась укусить одного за руку. Я сделал стражникам знак отойти.

– Я её сам заберу, – мой голос прозвучал властно, и они, поклонившись, попятились.

Я остался с ней один на один на этом позорном помосте. Она смотрела на меня исподлобья, тяжело дыша. В её глазах была буря. Ненависть, страх, вызов и… крупица любопытства.

Я протянул руку, но не к ней, а к невольничьему обручу на её шее. Замок был простым. Я подцепил его ногтем, и он со щелчком открылся. Я снял тяжёлый, ржавый металл и отбросил его в сторону. Он со звоном ударился о доски помоста.

Она вздрогнула, её рука невольно метнулась к шее, к тому месту, где только что был знак её рабства. Она не понимала.

Затем я протянул руку и коснулся шрама на её скуле. Тонкий, белый, старый. Отцовский подарок, не иначе. Мои пальцы были жёсткими, мозолистыми от рукояти меча, но прикосновение – лёгким, почти невесомым. Она отшатнулась, как от огня, но я не убрал руку, а провёл по линии шрама до самого виска. Её кожа была холодной, но под моими пальцами я почувствовал, как по ней пробежала дрожь.

Я усмехнулся краешком губ, но глаза мои остались холодными.

– Боишься? – тихо спросил я, так, чтобы слышала только она. – Правильно. Бойся.

Я развернулся и пошёл прочь с помоста, даже не оглянувшись, уверенный, что она последует за мной. Абдула, что-то ворча себе под нос про вороватых мальчишек, шагал рядом.

Я чувствовал её взгляд на своей спине – колючий, полный ненависти и вопросов. Пусть. Пусть ненавидит. Ненависть – хорошее топливо.

Я не знал, что за тварь сидит в ней, какой силой она владеет на самом деле. Но одно я понял точно, глядя, как она стоит на помосте, одна против всего мира. Этот человек, Велислав, её отец, создал не просто оружие. Он создал идеальную ловчую душ.

И теперь эта ловчая принадлежала мне.

ГЛАВА 7

ЛИРА

– Она моя, – пророкотал он, и эти два слова, брошенные вместе с мешком золота, ударили по мне сильнее пощёчины. Они выжгли на моей душе клеймо. Моя. Словно я была вещью, скотиной, безвольной куклой, которую можно купить, чтобы потом сломать.

Меня грубо стащили с помоста. Ноги подкосились, и я едва не рухнула на грязные, утоптанные тысячами ног доски. Один из стражников, дюжий мужик с лицом, побитым оспой, принёс то, отчего у меня внутри всё похолодело – тускло поблёскивающее бронзовое невольничье обручье, испещрённое колдовскими знаками. Я видела такие на руках рабов, которых гнали через наш город на юг, в жаркие земли. Видела, как один неосторожный жест, одно слово неповиновения – и человек падал на землю, корчась от невидимой боли, которую посылал ему хозяин через этот проклятый металл.

– Стой, – голос моего нового владельца остановил стражника, уже протянувшего ко мне свои лапы. Голос был ровным, безэмоциональным, как будто он приказывал подать ему коня, а не решал мою судьбу. – Я сам.

Он забрал у стражника тяжёлый браслет. Руны, вырезанные на металле, казались холодными и мёртвыми. Недолго думая, он вынул из-за пояса короткий нож, и я невольно сжалась, ожидая удара. Но он неторопливо провёл лезвием по подушечке собственного большого пальца. Выступила тёмная, густая капля крови. Он сжал обручье в кулаке, втирая кровь в одну из главных рун, похожую на сплетение шипастых ветвей. Металл на мгновение тускло вспыхнул изнутри алым светом, словно жадно впитал её, признавая нового повелителя.

– Кровная привязка, – одобрительно хмыкнул торгаш, слюнявя палец и продолжая пересчитывать своё нежданное богатство. – Мудрое решение для такой дикарки. Теперь будет знать хозяина. Будет шелковой.

«Хозяин». Слово ударило, как плеть. Я дёрнулась, но стражники, что ещё держали меня за локти, вцепились крепче. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогой, пылью и холодной сталью. Он взял моё запястье. Его пальцы были сильными и холодными, как стальные тиски. Я попыталась вырваться, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Холодный металл обруча обхватил мою руку. Щёлкнул замок, спрятанный в узоре. Всё было кончено. Я стала вещью. Его вещью.

– Идти сама можешь? – спросил он, и в его голосе не было ни злости, ни жалости. Ничего. Пустота.

Я молча, с вызовом глядя ему в глаза, резко кивнула и с силой вырвала руки из хватки стражников. Он бросил им ещё несколько мелких монет, которые те проворно словили на лету.

– Ступайте. Торг окончен.

Они поспешно ретировались, оставив нас троих стоять посреди площади – его, смуглого спутника-великана и меня. Толпа всё ещё не расходилась, зеваки глазели на нас, перешёптываясь. Я чувствовала себя голой под их взглядами, униженной, растоптанной.

– Так вот кто купил ведьму, – раздался за нашими спинами ровный, властный голос, в котором не было удивления, лишь лёгкая нотка бархатной угрозы. Голос, привыкший повелевать.

Мы обернулись. Толпа почтительно, словно вода перед носом корабля, расступилась, склоняя головы. Перед нами стоял великий князь Святозар. Он был без пышной свиты, сопровождаемый лишь парой телохранителей, но от него исходила такая сила, что казалось, его охраняет невидимая рать. Его тёмные, внимательные глаза, похожие на два кусочка обсидиана, смотрели не на меня, а на моего хозяина. Смотрели без удивления, но с глубоким, изучающим интересом, словно он разглядывал редкого и опасного зверя.

– Лик твой мне кажется знакомым, купец… – протянул он, постукивая пальцем с тяжёлым перстнем-печаткой по эфесу меча. – Не из наших ли земель будешь?

Смуглолицый великан рядом с моим хозяином напрягся, его рука легла на рукоять кривого меча, но Богдан, как я услышала его имя, едва заметно качнул головой, останавливая побратима.

– Из этих самых, светлый князь, – голос Богдана был спокоен. Он не кланялся. Он стоял прямо, и в его осанке было столько же природного достоинства, сколько и у самого князя. – Из удела… Асгейрского.

– Асгейрского… – Святозар задумчиво прищурился, словно пробуя имя на вкус. – Давно опустели те земли. А звать-то тебя как, купец?

– Богданом, княже.

– Богдан… – князь шагнул ближе, и я почувствовала, как воздух между ними загустел, стал тяжёлым, как перед грозой. – Не тот ли ты Богдан, что сыном приходился князю Лютомиру?

Князь Лютомир. Имя ничего мне не говорило, но я видела, как напрягся мой новый хозяин. Его плечи расправились, а взгляд, и без того твёрдый, стал подобен заточенной стали.

– Он самый, светлый князь, – ровно ответствовал он, встречая взгляд Святозара без тени подобострастия. Это был поединок, и я видела его так же ясно, как видела духов.

На площади повисла звенящая тишина. Даже вездесущие торговцы и зазывалы примолкли, чувствуя исходящую от двух мужчин угрозу. Святозар окинул Богдана долгим, оценивающим взглядом с головы до ног.

– Шибко изменился, возмужал. Долгие странствия, видать, пошли тебе на пользу, – в голосе князя не было угрозы, лишь холодное любопытство. Но каждое слово ложилось на плечи невидимым грузом. – Надеюсь, вернулся не мстить за былые обиды?

Это был не вопрос. Это было предупреждение, вынесенное на суд всей площади.

– Что ты, княже, – на губах Богдана появилась лёгкая, хищная улыбка, от которой у меня по спине пробежал холодок. – Вернулся свой дом в порядок привести, от нечисти разной почистить, что по углам затаилась и покою не даёт.

Я стояла и слушала их разговор, похожий на танец змей, и ничего не понимала. Но одно я чувствовала кожей – эти двое были врагами. Смертельными врагами. И я, сама того не желая, оказалась между ними, маленькой разменной монетой в их большой и страшной игре.

Святозар на мгновение прищурился ещё сильнее, оценивая дерзость ответа. Затем медленно кивнул, словно соглашаясь с чем-то своим, известным лишь ему одному.

– Что ж, похвальное стремление. Дом и впрямь должен быть в чистоте. Но будь осторожен, Богдан Лютомирович. Иногда, выметая паутину, можно потревожить и самого паука. А пауки в наших землях не любят, когда рушат их сети.

Он бросил короткий, оценивающий взгляд на меня, на обручье на моей руке, задержав его на долю мгновения дольше, чем того требовала вежливость. В его глазах я была не более чем занятной вещицей, новым приобретением его врага. Затем он снова посмотрел на Богдана.

– Удачи тебе в твоих делах, княжич. Рад видеть тебя на родной земле.

С этими словами он развернулся и так же неспешно, как и появился, удалился, рассекая толпу, которая безмолвно кланялась ему в пояс. Он оставил за собой шлейф из страха, уважения и невысказанных угроз.

Когда фигура князя скрылась в одном из переулков, Богдан повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемой маской, но я видела, как в глубине его свинцовых глаз полыхает холодное пламя.

– Идём, – коротко бросил он и зашагал прочь с площади, не заботясь, иду ли я за ним.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Абдула, его смуглый побратим, шёл с другой стороны, замыкая наш маленький отряд. Я шла, опустив голову, стараясь не встречаться взглядами с людьми. Чувствовала, как тяжёлый браслет натирает кожу. Каждый его грамм кричал о моём рабстве, о моём бессилии. Но где-то глубоко внутри, под слоем унижения и страха, разгорался маленький уголёк злости. Они все – и этот князь, и мой новый хозяин – считали меня пешкой. Но даже пешка может однажды дойти до конца доски.

Мы свернули в тихий переулок, где у задней стены корчмы нас ждали три осёдланные лошади и… огромное, как телёнок, существо, лежавшее у их ног. Сначала я не поняла, что это, но потом оно подняло голову, и я увидела, что это волк. Чёрный, как сама ночь, с клоком седой шерсти на груди. Зверь поднял голову, когда мы подошли, и его жёлтые, умные глаза уставились прямо на меня. Он не рычал, не скалился, просто смотрел, и в его взгляде было больше понимания, чем в глазах большинства людей на площади. Я, выросшая у болот, привычная к диким тварям, всё равно замерла, чувствуя исходящую от него первобытную мощь.

– Это Тень, – пояснил Богдан, заметив мой взгляд. Он потрепал волка по загривку, и тот едва заметно вильнул хвостом. – Он тебя не тронет. Ежели не будешь делать глупостей.

Он ловко, одним слитным движением, вскочил в седло. Абдула, несмотря на свои размеры, сделал то же самое с поразительной лёгкостью. Третья лошадь, гнедая кобыла с белой звёздочкой на лбу, очевидно, предназначалась мне. Я никогда не ездила верхом. В нашей с отцом жизни, полной скитаний и нищеты, не было места лошадям. Я замерла в нерешительности, не зная, с какой стороны к ней подойти.

– Чего ждёшь? – нетерпеливо окликнул меня Богдан со своего места. – Или мне тебя подсадить, как кисейную барышню?

В его голосе прозвучала едкая насмешка, и упрямство взяло верх над страхом и неловкостью. Я подошла к лошади, неуклюже попыталась закинуть ногу, чтобы взобраться в седло. Лошадь, почувствовав мою неуверенность, громко фыркнула и шарахнулась в сторону. Я бы непременно упала в грязь, если бы не сильная, широкая как лопата, ладонь Абдулы, подхватившая меня под локоть.

– Спокойнее, девка, – пророкотал он. Его голос, в отличие от голоса Богдана, был низким и гулким, как камнепад в далёких горах. – Она чует твой страх. Покажи ей, что ты не боишься. Дыши ровнее.

Он помог мне устроиться в седле, вложил поводья в мои онемевшие пальцы. Я вцепилась в них так, что побелели костяшки. Богдан тронул своего вороного коня и выехал на улицу, не оглядываясь. Абдула последовал за ним. Моя лошадь, почуяв движение, пошла следом, и мне оставалось только отчаянно держаться, чтобы не свалиться.

Мы ехали молча, прочь из шумного города. Я не знала, куда он меня везёт. В разорённый удел Асгейрский? В логово посреди дикого леса? Я знала лишь, что моя прежняя жизнь, какой бы она ни была, закончилась на том невольничьем помосте. А новая начиналась с холодного прикосновения металла на запястье и взгляда глаз цвета застывшего свинца. Взгляда человека, который купил меня не для утех и не для работы. Он, названный сын князя Лютомира, купил меня для чего-то другого. Для чего-то страшного. И я чувствовала, что это как-то связано с моим проклятым даром. Я не знала, что его месть и моя жизнь отныне сплелись в один тугой, кровавый узел. Я ещё не знала, что его клетка – это только начало.

ГЛАВА 8

БОГДАН

– Беги!

Эта мысль, злая и острая, как заноза под ногтем, сверлила мой мозг. Я смотрел на её прямую, упрямую спину, на то, как она, не привыкшая к седлу, отчаянно вцепилась в поводья, и во мне всё клокотало. Беги, ведьмачка. Попробуй. Дай мне повод доказать тебе, что эта земля, этот лес, даже этот воздух – всё моё. И ты теперь – тоже моя.

Мы покинули столичный град на закате, когда длинные тени пожрали грязь торговых улочек, а воздух стал густым и прохладным. Впереди лежали три дня пути через дикие, неухоженные земли, что некогда принадлежали моему роду, а теперь заросли бурьяном и дурной славой. Три дня пути до моего дома, моей крепости, моей ловушки. И три дня с ней.

Дочь Велислава. Ловчая. Мой инструмент.

Она ехала молча, прямой спиной напоминая натянутую тетиву. С того самого мгновения на площади, когда я сам защёлкнул на её запястье невольничий обруч, она не проронила ни слова. Лишь смотрела. То на меня, то на Абдулу, то на густой лес, что подступал к самой дороге, и в её взгляде, тёмном, как торфяная вода, плескалась лютая, неприкрытая ненависть. Она не смирилась. Она выжидала.

Я это чувствовал каждой жилкой. Она была похожа на пойманную рысь – затихшую в клетке, но готовую в любой миг вцепиться в горло тюремщику, если тот на мгновение потеряет бдительность.

Абдула, мой побратим, ехал чуть впереди, его могучая фигура в степном халате казалась несокрушимой скалой. Он тоже молчал, но его молчание было иным – тяжёлым, осуждающим. Он не одобрил моей выходки на площади, когда я у всех на глазах заковал девчонку, как вещь. Я видел это по тому, как он отводил взгляд всякий раз, когда я смотрел в его сторону. Он не понимал. Не мог понять той чёрной ярости, что вскипала во мне при одном взгляде на дочь Велислава. В ней, в её дерзком взгляде, в упрямо сжатых губах, я видел тень её отца-предателя, и это отравляло кровь.

Мой волк, Тень, трусил рядом с её лошадью. Огромный, чёрный, как сама ночь, с умными жёлтыми глазами. Он был моим безмолвным приказом, моим лучшим стражем. Он не рычал, не скалился. Он просто был рядом, и одного его присутствия было достаточно, чтобы отбить у ведьмачки всякую охоту на резкие движения.

Первую ночь мы встали лагерем в неглубоком овраге, укрывшись от пронизывающего ветра. Абдула развёл костёр, я расседлал коней. Лира сидела на поваленном дереве, обхватив колени руками, и не сводила глаз с огня. Бронзовый обруч на её запястье тускло поблёскивал в свете пламени, напоминая о её положении.

Она была моей собственностью. Моим инструментом. И я должен был относиться к ней соответственно. Но что-то внутри противилось этому. Что-то заставляло меня снова и снова смотреть на тонкий шрам на её скуле, на синяки, проступавшие на запястьях от грубой хватки стражников, и чувствовать… не жалость, нет. Скорее, глухое, злое раздражение. На неё, на себя, на весь этот проклятый мир.