Пороки и их поклонники

– Это же… секта! – тревожно зашептал он. – Самая натуральная секта!

– Где? – удивился Архипов и даже оглянулся по сторонам. В зоне видимости никакой секты не оказалось.

– На вашей площадке! Господи, Владимир Петрович! Вы вчера вечером не слышали… песнопений?

Песнопения, которые вчера вечером слушал Архипов, исполняла группа «Led Zeppelin».

– Вчера весь вечер и почти всю ночь! Они… пели. В квартире Лизаветы Григорьевны. И накануне. А эти люди на площадке? Я сегодня возвращаюсь из булочной, а они сидят на полу! Прямо на полу! На таких циновках, и все что-то жуют!

– «Дирол – сладкая черешня»? – предположил Архипов.

– Вы напрасно иронизируете, Владимир Петрович! Если они решили завладеть квартирой, нам не будет покоя никогда! Во всех газетах пишут про секты, какую страшную они представляют опасность для всех! А если это… сатанисты?! Это же скопление зла!

«Сущность разрушения, – вспомнилось Архипову. – Силы зла. Нож, похожий на хлебный, предвестник смерти».

Лизавета умерла. Нож был прав, а он, Архипов, не прав.

– Да, – неожиданно для себя согласился он, – да. Какие-то люди действительно приходят. Вчера я целый день был дома и… да.

– Владимир Петрович, – взмолился Гаврила Романович, – дорогой вы мой! Что же нам делать? Если они облюбовали квартиру для своих… ритуалов, мы пропали! Начнется воровство, бандитизьм, – он так и сказал, с ударением на «изьм», – наркотики, боже избави! Это она их привела! Еще покойницу не схоронили, как она уже привела секту! Конечно, квартира теперь свободна! Что хочешь, то и делай! А она одна осталась – ни тормозов, ничего!

– Кто – она? – осведомился Архипов, подозревая, что речь идет о девочке-сироте Маше Тюриной.

– Племянница, конечно! Мы, соседи, решили обратиться в милицию, но для начала поговорить с вами. Это Бригитта Феликсовна посоветовала. Ну как? Подпишете заявление?

Архипов перевернул бутылку. Вода плеснула, зашуршала, осела на чистом стекле пузырьками. Архипов задумчиво смотрел, как они лопаются.

Девочка-сирота влипла в неприятности гораздо быстрее, чем предполагала ее прозорливая тетя или бабка. Какие-то люди действительно толпились на лестничной площадке, и их количество явно превосходило возможное число скорбящих Лизаветиных друзей и подруг. И вид у них был странный – правду сказал Гаврила Романович.

Как же его фамилия?.. Какая-то государственная фамилия – Гимнов или Гражданинов?..

– Владимир Петрович! – взмолился сосед. – На вас одна надежда и осталась! Вы у нас самый уважаемый человек в доме. – Архипов усмехнулся. – Вы же всегда помогаете! Вы же по-соседски никогда не отказываете! Вы же тут ближе всех к…

– Нехорошей квартире, – подсказал самый уважаемый человек во всем доме.

– Нехорошо, нехорошо в квартире! – моментально согласился Гаврила Романович. – Это уж точно! Что хорошего! Бригитта Феликсовна вчера пыталась выяснить у них, что они тут делают, и милицией пригрозила, и управдомом, а они улыбаются только и молчат! Это она так сказала, я сам ничего не видел и не заговаривал и вообще считаю, что с ними нельзя разговаривать! Только силой, только силой! И за сто первый километр!

– А вы знакомы с… племянницей? – неожиданно перебил его Архипов.

Гаврила Романович махнул рукой:

– Видел в подъезде и на улице несколько раз.

– Сколько ей лет?

– Лет? – удивился Гаврила Романович. – Не знаю. Лет тридцать. Может, тридцать пять.

– Или пятьдесят? – задумчиво предположил Архипов.

Конечно, он уж сообразил, что девочка Маша давно выросла из песочницы и вряд ли теперь ходит с синим пластмассовым ведерком, но то, что ей тридцать лет – или даже тридцать пять, – Архипова поразило.

Он ведь дал обещание «не оставить». Он даже написал это на бумажке и сунул Лизавете в физиономию.

Как он станет опекать женщину тридцати пяти лет?! Зачем ее опекать?! Лизавета все повторяла, что «девочка пропадет», но в тридцать пять – хорошо, пусть в тридцать! – девочки уже вполне самостоятельны. Если она решила продать квартиру, бросить работу, очиститься и уйти в секту, чтобы там на свободе предаваться песнопениям, которые слышал Гаврила Романович, значит, Архипов ей помешать не сможет. Даже смешно надеяться.

Тем не менее соседи надеялись, а Лизавета взяла с него обещание «не оставить девочку», и он его дал, черт возьми!

Хорошо, что у него душа кедра, а не носорога. Была бы носорога, он бы сейчас кого-нибудь точно боднул. Например, Гаврилу Романовича – Думцева, Министерских, Беззаконова?..

– Милиция нас не спасет, – поморщившись, сказал Архипов и одним движением вылил в горло остатки колючей французской воды, – права Бригитта Феликсовна. В конце концов, ничего противоправного не происходит.

– Как?! – поразился Гаврила Романович. – А секта?!

– У них в паспортах не написано, что они секта! Скорее всего, указано, что прописаны на Сиреневом бульваре, дом триста пятьдесят, или на улице Бориса Галушкина, и вполне законопослушны!

– Так… что же делать? – упавшим голосом вопросил Гаврила Романович и дрогнул тощим телом, как будто уже влекомый невидимыми сектантами к жертвенному костру.

– Я поговорю с племянницей, – объявил Архипов. – Постараюсь выяснить, что это за люди и какие у нее планы в отношении… квартиры и песнопений.

– Только, пожалуйста, если можно, сегодня, – просвистел Гаврила Романович тревожно, – прямо сегодня, не откладывая, а то завтра вам на службу, а там, кто знает!..

– Сегодня, – пообещал Архипов и посмотрел на часы, – если она дома, конечно.

Гаврила Романович заблагодарил, закланялся и стал отступать в сторону входной двери. Архипов надвигался на него – как гора на муравья.

Когда дверь захлопнулась, вспомнилась наконец неуловимая фамилия.

Соседа звали Гаврила Романович Державный.

Державный, а вовсе не Беззаконных!

Архипов полежал в ванне с книжечкой – роман моднейшего Гектора Малафеева «Испражнения души».

Сам Гектор был изображен на лаковой обложке, которую хотелось лизнуть, – шляпа, поднятый воротник, прищур, контур щеки, сигаретка. В линии сочных губ, держащих сигаретку, известный цинизм и усталость, намек на пресыщенность.

Красота. Архипов любил красоту.

Примерно на пятнадцатой странице в ванную пришла архиповская собака, вдоволь навалявшаяся на диване. Она приблизилась, посопела и сунула холодный нос прямо Архипову в ухо.

Гектор Малафеев в это самое время составил из трехбуквенного, известного всем с третьего класса слова перевернутую пирамиду и галопом несся с верхней ее части, где оно было только одно, в нижнюю, где их насчитывалось штук двадцать.

Архипов за ним не поспевал.

Да и слово было, скажем так, излишне затасканным. Слишком уж часто встречающимся. Несколько передержанным, как разбухший огурец в бочке с рассолом.

Для того чтобы публично выразить свои мысли именно этим словом, уж лет десять не нужно никакого «гражданского мужества». Может, поэтому суперпирамида не вызвала в душе Архипова должного восторженного содрогания, и он обрадовался, что пришла его собака.

– Привет, – поздоровался Архипов.

Пес понюхал пену, брезгливо поморщился и мотнул лобастой башкой.

– Не нравится? А по помойкам шастать, значит, нравится?

Пес тяжело плюхнулся на задницу, зевнул и лязгнул чудовищными челюстями.

Порода называлась английский мастиф и относилась к разряду гигантских. Складки палевой лоснящейся шерсти прикрывали сто килограммов мускулов и литой плоти.

Мастифа подарил партнер-англичанин, страшно гордившийся тем, что придумал такой отличный подарок.

Архипов назвал его Тинто Брасс – не англичанина, понятно, а пса – за томный взор и потрясающую целеустремленность в отношении противоположного пола, проявившуюся еще в детские годы, как страсть ко всякого рода революциям у маленького Володи Ульянова.

Когда Архипов в первый раз приехал с Тинто Брассом на свою бывшую дачу в гости к бывшей жене, бывшая теща засела на втором этаже и кричала оттуда, что ни за что не спустится, пока бывший зять не увезет «это чудовище». Чудовище валялось на боку, занимало полтеррасы и палевые лапы толщиной с хорошо развитую мужскую руку протянуло на середину пола, и теперь они всем мешали ходить. Впрочем, никто и не ходил, все боялись.

– Если опять на кровати валялся, – пригрозил Архипов Тинто Брассу, – я тебя выдеру.

Тинто покосился на хозяина, ухмыльнулся и отвернулся.

– Сейчас пойдем к девочке Маше Тюриной, – сообщил хозяин и положил Гектора Малафеева на деревянный стульчик страницами вниз, сигареткой вверх. – Девочка Маша перепугала всех соседей, а мы обещали ее не оставить.

Тинто Брасс вздохнул. Лично он ничего не обещал и визиту к Маше предпочел бы прогулку по Чистым прудам.

Архипов вылез из воды, голый и мокрый прошлепал к телефону и набрал номер соседской квартиры – чтобы некуда было отступать. Идти к малахольной сектантке Маше не хотелось не только Тинто Брассу. Архипову не хотелось тоже.

Долго никто не отвечал, а потом трубку сняли, и слабый голосок пропищал:

– Алло…

– Здравствуйте, – сказал Архипов очень твердо, – меня зовут Владимир Архипов, я ваш сосед. Я могу зайти к вам минут через пятнадцать?

В трубке немедленно наступила глубокая тягучая тишина.

Народная мудрость номер три – умей держать паузу, особенно если не ты ее взял. Держи до последнего и не суетись.

Архипов не суетился. Он переступил на ковре, изучил собственные мокрые следы, почесал бровь, переложил мобильный телефон с одного места на другое, вытянув шею, посмотрел, что там делает в ванной Тинто Брасс, и только тогда в трубке снова запищало:

– А… зачем?

– Что? – не понял Архипов.

– Зачем вы… хотите зайти?

– Я зайду поговорить с вами, если вы Маша Тюрина. Вы Маша Тюрина? – Он поймал себя на том, что говорит медленно и раздельно, словно не слишком надеясь на то, что Маша понимает человеческую речь.

– А… зачем вам со мной говорить?

– Я обещал Лизавете Григорьевне.

– Обещали… поговорить… со мной?

– Послушайте, уважаемая Маша Тюрина, – рассердился Архипов, – давайте встретимся и все обсудим. Собственно, я затем и звоню, чтобы договориться о встрече. Вы меня понимаете?

Маша Тюрина еще некоторое время молчала, как будто обдумывала теорему Больцано – Вейерштрассе, потом неожиданно пришла в сознание и пропищала, что Архипов может зайти.

– Ну, слава богу, – похвалил Машу Владимир Петрович и повесил трубку.

Как он станет с ней разговаривать, если она двух слов связать не может?! Вдруг у нее замедленное развитие или поражение центральной нервной системы? Или она алкоголичка? Или фанатичка – не зря Гаврила Романович слышал песнопения, а Бригитта Феликсовна видела «странно улыбающихся» людей!

Натягивая джинсы, Архипов думал, что, пожалуй, напрасно так легкомысленно отнесся к беспокойству Гаврилы Романовича, и почувствовал свое собственное беспокойство.

Оно всегда возникало в одном и том же месте – в позвоночнике, примерно в середине спины, и оттуда быстро растекалось вверх и вниз.

Если у Маши не все дома, быть беде.

Жить на одной лестничной площадке – дверь в дверь – с душевнобольной членшей «Белых братьев», «Звездных сестер» или «Небесных странников» невозможно. Избавиться от них крайне трудно – как тараканы, они немедленно заполняют весь предоставленный объем, размножаются, укрупняются, входят во вкус. Тихий и чинный подъезд – коммунальный слесарь и его супруга, последние из могикан, не в счет – превратится в проходной двор, соседняя квартира – в ночлежку для «братьев, сестер и странников«. Архипову придется или платить милиции взятки, чтобы «взяли на контроль», или разбираться собственными силами – ни того, ни другого ему не хотелось.

Что за Маша Тюрина?! Откуда у нее такая прыть? Лизавета, хоть и была со странностями, но ни «братья», ни «сестры» при ее жизни на площадке отродясь не появлялись.

Архипов подумал-подумал и вместо майки натянул классическую и чинную рубаху с длинными рукавами. Кто ее знает, эту Машу! Может, и впрямь душевнобольная!

Заслышав, что стукнула дверь гардероба, из ванной показался Тинто Брасс. Взгляд у него был вопросительный.

– Я раздумал, – объявил ему Архипов, – ты в гости не идешь. Маша Тюрина тебя принять не может. Еще очень большой вопрос, может ли она принять меня.

Тинто Брасс подошел и стал смотреть на Архипова в зеркало. Рубаха оказалась с дырками для запонок, и нужно было или вдевать эти самые запонки, или искать другую рубаху. Архипов подумал-подумал и закатал рукава.

А что? Может, он сию минуту стирал? Или мыл? Или красил?

– Вернусь через десять минут, – пообещал он мастифу. – Если будут звонить, отвечай, что я пошел в библиотеку, и записывай фамилии.

Тинто Брасс пообещал, что все исполнит в точности.

– Вот и хорошо.

Архипов открыл дверь – на площадке никого не было, и песнопения не слышались, – пересек гранитный квадрат и позвонил в квартиру напротив.

Он думал, что дверь будут открывать несколько часов – судя по скорости телефонных переговоров, – но она распахнулась в ту же секунду, как будто Маша Тюрина стояла под ней и ждала, когда он позвонит.

– Проходите, – предложил из темноты тусклый голос. – Только ботинки снимите.

Он сбросил ботинки.

– Куда проходить? – Архипов почти ничего не видел.

– За мной.

Ее он тоже почти не видел – так, копошилось что-то в полумраке, с виду похожее на человеческое существо.

Следом за этим существом он прошел длинным коридором, повернул и чуть не налетел на него, когда оно остановилось у двери в комнату. Дверь распахнулась. Солнечный свет ударил в глаза, и Архипов зажмурился.

– Что вам нужно?

Он разлепил веки и никого не увидел – только громадную квадратную комнату, залитую солнцем. Солнце вваливалось в широкие чистые окна, каталось на полированном паркете, путалось в хрустальных вазах и вазочках, струйками стекало с громадной люстры – его капли попадали Архипову в глаза, мешали видеть.

– Что вам от меня нужно?

Он повернулся спиной к солнцу и оказался нос к носу с ней. Она стояла у высоких дверей, прижавшись к ним спиною, как в кино.

– Мне нужно с вами поговорить, – пробормотал Архипов. – Меня зовут Владимир Петрович. А вас?

– Мария Викторовна. О чем вы хотите со мной говорить?

– О жизни и смерти вашей тетушки, – пробормотал Архипов, рассматривая ее, – или бабушки. Она вам тетушка или бабушка?

– Ее жизнь и смерть вас не касаются. Простите.

– Да ничего, – неторопливо сказал Архипов. – Вы правы. Не касаются.

После этого Мария Викторовна Тюрина как буд-то расслабилась и отлепила спину от двустворчатой двери.

– Можно я сяду? – попросил Архипов.

– Садитесь, – разрешила она равнодушно. Прошла мимо него и присела на краешек дивана. Руки стиснуты, плечи судорожно сведены.

Неизвестно, кого он ожидал увидеть.

Пожилую девушку в платке и черной юбке? Мышку-норушку в балахоне и тапках? Бледную поганку с псориазной кожицей, кладущую перед божницей земные поклоны?

На вид Марии Викторовне было лет двадцать. Впрочем, Архипов никогда не мог правильно определить на глаз женский возраст, непременно ошибался. На ней были джинсики, голубенькие и довольно потрепанные, зато безупречно чистые, и темная штуковина без рукавов, но с высоким горлом. Руки длинные и худые, совсем девчачьи, щеки розовые, волосы короткие и темные, собранные в невразумительный хвостик. Она оказалась очень высокой, почти с Архипова, и примерно раза в два уже.

Что это Гаврила Петрович Державный так его дезинформировал?..

– Сколько вам лет? – мрачно спросил Архипов.

Мария Викторовна взглянула на него и некоторое время помолчала.

– Двадцать четыре.

– Понятно.

Что нужно делать дальше, Архипов не знал. То есть когда шел, он знал, а сейчас позабыл.

– Мне скоро на работу, – тускло сказала Мария Викторовна, – через полчаса.

– А кем вы работаете?

Опять некоторая пауза.

– Медсестрой в пятнадцатой больнице.

Архипов рассматривал ее, а она – свои сложенные на коленях руки.

Раньше он точно никогда ее не видел. Странное дело – каждый день он приезжал домой и уезжал на работу, а по выходным чаще всего бывал дома и знал всех соседей, которых было не слишком много в старом малоквартирном доме, но ее не видел ни разу.

Однажды Лизавета заманила его на «чай из трав». Он помнил, что этот чай им подавали, а кто подавал – нет, не помнил.

Она молчала, и Архипов выудил из недр мозга народную мудрость номер три – про то, как надо держать паузу.

– Я хотел с вами поговорить, – вопреки мудрости начал он быстро, – и поэтому позвонил. Ваша тетушка просила меня… Вы знаете, что она была у меня за день до своей… кончины?

Мария Викторовна перевела взгляд со своих рук в центр ковра и ничего не ответила.

– Она просила меня вам помочь, если потребуется помощь.

– Мне ничего не нужно.

– Конечно, – согласился Архипов. Он бы очень удивился, если бы она продиктовала ему список «добрых дел», которые он должен для нее сделать.

Если бы она не оказалась такой хорошенькой, молоденькой и несчастной, Архипов с чистой совестью наплевал бы на все свои обещания. Ему было неловко от того, что это именно так, а врать самому себе он не умел.

– Так кем вам приходилась Лизавета Григорьевна? Тетушкой? Или все-таки бабушкой?

– Она никем мне не приходилась. – И опять молчание.

– Послушайте, Маша, – произнес Архипов как можно значительнее, – мне нужно с вами поговорить, а вы почему-то упираетесь. У вас есть полчаса. Пойдемте ко мне, я сварю кофе, и мы поговорим. Пойдемте, это недалеко.

– Я не хочу кофе.

– Тогда чай.

– Чаю я тоже не хочу.

– Квасу? Спирту? Соленых огурцов?

Тут она улыбнулась – наконец-то.

– Огурцы тоже есть?

– Сколько угодно.

Улыбка пропала, как будто ее и не было. Снова заснеженная равнина, унылая и однообразная до крайности.

Архипов начал раздражаться – какого черта он уж так-то старается?! Ну, не хочет она с ним разговаривать, пусть не разговаривает, ему-то что?! Он сделал попытку – попытка провалилась, и хватит сидеть, изображать дружеское участие и сочувствие!

Всему его участию вместе с сочувствием цена – грош, потому что он предлагал их исключительно из-за того, что у нее оказались длинные ноги и крепкая грудь.

– Ну что? Не станем кофе пить и есть огурцы?

– Нет.

– Отлично.

Архипов поднялся, чувствуя себя идиотом. Все из-за Лизаветы, поставившей его в такое дурацкое положение!

– Что за люди приходят к вам в квартиру?

Заснеженная равнина вдруг ожила, как будто от первого дыхания надвигающегося урагана.

– Какие люди?

– Не знаю, – сказал Архипов резко, – я у вас хочу спросить. На площадке толчется народ, который валит в вашу квартиру. Соседи слышали какие-то песнопения, хотели милицию вызывать. Что это за народ?

Ураган улегся так же внезапно, как и поднялся.

– Это… мои друзья.

– Сколько их?

– Что?

Архипов вздохнул:

– Я спрашиваю, сколько их. В штуках. Сколько?

Мария Викторовна Тюрина уставилась ему в лицо. Глаза были орехового цвета, пожалуй, с примесью янтаря.

Народная мудрость номер четыре гласила – никогда первым не отводи глаз. Тот, кто дольше смотрит, сильнее. Тот вожак.

Архипов рассматривал ее глаза со старательным равнодушием – как будто он только и делал целыми днями, что рассматривал женские глаза, и она дрогнула первой.

Все-таки вожак – он, Архипов.

– Зачем вы меня об этом спрашиваете?

Вот тут он сплоховал. Пока изображал равнодушие, забыл, о чем именно спрашивал. Но Мария Викторовна ничего не знала о существовании народной мудрости номер пять, которая гласила, что никогда не нужно бросать собеседнику спасательный круг. Он или выплывет, или утонет сам, без посторонней помощи.

Мария Викторовна круг бросила:

– Какое вам дело… сколько их? Зачем вам?

– Нам затем, что мы здесь живем, и нам никакие последователи культа Вуду не нужны. Или это адвентисты седьмого дня?

Тут Мария Викторовна Тюрина так перепугалась, что глаза у нее увеличились и как будто поплыли на побледневшем лице. Нос заострился, и оказалось, что он слегка обрызган веснушками. Архипов умилился.

Не хотел, а умилился.

Надо же, веснушки у нее, как у маленькой!..

– Я не знаю, о ком вы говорите, – пробормотала она. – Ко мне приходят только друзья.

– Из больницы номер пятнадцать? Врачи и сестры? Это они поют так, что все соседи слышат и пугаются? – Никто не поет.

– Неправда.

– Владимир Петрович, мне нужно… уходить.

– Неправда. Вам уходить нужно через двадцать минут.

Она по-прежнему не смотрела на него, но его собственное имя, которое она бойко произнесла, странным образом его… задело. Как будто в том, как она его выговорила, было что-то очень интимное, личное.

– Ну так как, Мария Викторовна?

Она молчала только секунду.

– Никак. – Она решительно поднялась и распахнула двустворчатую дверь в кромешную тьму коридора. – До свидания.

Архипов ничего не ответил, большими шагами прошагал до входной двери, распахнул ее и через мгновение был у себя дома. Он уже вошел, когда услышал, как бахнула, закрываясь, соседская дверь, заскрежетал замок и на площадке все стихло.

В дальнем конце просторного холла показался величественный Тинто Брасс. Он посмотрел на Архипова и вопросительно мотнул башкой.

– Выперли, – сообщил Архипов, – взашей.

Ему показалось, что мастиф закатил глаза.

– Да правда! – энергично подтвердил Архипов. – Зря ты мне не веришь!

Тинто Брасс ухмыльнулся, и тут Архипов захохотал. Хохотал он долго и смачно – над собой, польстившимся на веснушчатый нос и длинные ноги Марии Викторовны Тюриной, медсестры пятнадцатой горбольницы, племянницы полоумной Лизаветы, которую он заверил распиской, что не оставит «девочку».

Похохотав, он пошел варить кофе, вытащил из ванной Гектора Малафеева, проскакал вместе с ним по пирамиде из трехбуквенного слова и пустился в дальнейшие странствования по «Испражнениям души».

Мария Викторовна его больше не интересовала.

Осталось, впрочем, ма-аленькое предчувствие, зудевшее о том, что с ней он еще не оберется хлопот.

Архипов проснулся от того, что рядом кто-то гулко и настойчиво колотил молотком в дно железной бочки.

– Ч-черт! – пробормотал Владимир Петрович и накрыл голову подушкой. Удары несколько отдалились, но не прекратились. Спать было невозможно. Архипов снял подушку и сунул в ухо палец.

Палец тоже не помог. Кроме того, спать с пальцем в ухе никак не получалось.

– Козлы! – в подушку сказал Архипов. – Уроды! До нас добрались!

Он был уверен, что молотком по бочке стучат строители подземного гаража. Колебание материи – так выразилась Лизавета Григорьевна.

Архипов сел и открыл глаза. Было темно и очень поздно. Именно поздно, а не рано. Он всегда точно чувствовал время.

Будильник показывал начало третьего.

Удары возобновились, и он понял, что никто не бьет молотком по бочке.

– Тинто! – позвал Архипов, встал и побрел по ночной квартире. – Ты что, с ума сошел?!

Тинто Брасс – темная неподвижная туша – стоял возле входной двери и гулко на нее брехал.

– Фу! – сказал Архипов с изумлением. – Что ты орешь? Ночь на улице!

Тинто Брасс, помимо небывалой внешней стати, отличался еще недюжинным умом. Архипов никогда не слышал, чтобы он лаял просто так, ни от чего. Он вообще почти никогда не лаял.

– Что? – повторил Архипов.

Тинто Брасс отвернулся от него, сунул нос в дверь и гулко брехнул, как будто гром ударил.

Шлепая босыми ногами. Архипов подошел и посмотрел в «глазок». На площадке было темно.

– Ну и что? – опять спросил Архипов у Тинто. – Я ничего не вижу!

Мастиф не отрывал носа от дверной щели. Мощная спина напряглась, а палевые складки, серебрящиеся в лунном свете, казалось, стояли дыбом.

«Там кто-то есть, – вот как понял Архипов свою собаку. – Кто-то, кому там быть не положено. Я его чувствую, а ты нет, потому что ты всего лишь человек».

Палевые складки встопорщились, и Тинто Брасс негромко зарычал. Архипов все всматривался в «глазок» – бесполезно, потому что ничего не угадывалось в плотной чернильной тьме, и он вдруг сильно встревожился.

Свет, черт побери! Почему не горит свет?! В их подъезде свет горит всегда. По крайней мере, Архипов, проживший здесь всю жизнь, не мог вспомнить случая, чтобы на площадках не было света. Хороший дом, хороший район, дедок караулит входную дверь – почему бы свету не гореть?

Выключили? Кто?! Зачем?! Да еще в два часа ночи!

Тинто опять зарычал, сунулся башкой и переступил тяжелыми лапами. Архипов вернулся в комнату и натянул джинсы. Стоять голым перед дверью, за которой явно что-то происходило, ему не хотелось. Где-то был здоровенный автомобильный фонарь, с которым он ездил на рыбалку. Роняя в потемках вещи, Архипов добыл фонарь и вернулся к двери.