Пять из пяти

Нет, не так. А вот так:

«Господи! Проснулся ли я?»

Но рядом с господином распорядителем, а точнее – за спиной его (тупым Големом с ноги на ногу переминаясь и сопя отчаянно) стоял Боцман-охранник в серой охранниковой робе (она то ли выцвела у него, то ли запылилась до крайности, так стала мышино-серой).

Вот тут-то мне стало ясно, что я проснулся. Охранник-то мне присниться никак не мог! Не мог!

– Вы как себя чувствуете? – спросил старший старший распорядитель и вынул из-за пояса перо.

Карлик, что на койке беспокойно ворочался, как раз к этому моменту глаза открыл. Голову повернул, увидел господина распорядителя – и захихикал спросонья, пальцем в господина распорядителя затыкал.

– Ты чё это? – забеспокоился Боцман (ему, видно, наказали за Карликом в оба заплывших глаза следить, вот он необычно быстро и среагировал). – Я вот тебе…

– Стоять! – не поворачивая головы, скомандовал старший старший распорядитель.

Охранник замер.

«Ну точно – глина» подумал я.

А Карлик перестал смеяться.

– Я уж подумал – приступ у меня, обрадовался было,.. – проворчал он и, как и я, присел на край койки.

– Имена? – спросил старший старший распорядитель, разворачивая пергамент.

– Я в туалет хочу, – капризным тоном затянул Карлик. – И пить хочу, и ноги мёрзнут. Здесь сквозняк, а одеяло тонкое… А можно, пожалуйста, я поссу? А вы отвернётесь?

– Нельзя, – решительно ответил распорялдитель. – Это оскорбляет мои эстетические чувства… Кстати, почему вы… с голыми э-э… я бы сказал, с голыми ногами?

– Лишён штанов за дерзость и вызывающее поведение, – чётко отрапортовал Карлик. – А чего это оскорбляет? Сами же по нужде, верно, ходите… Конечно, своё – не оскорбляет, а как артисту помочь, от мучений его избавить, так сразу…

– Мой визит не продлится дольше трёх минут, – прервал его заунывный речитатив господин старший старший распорядитель. – Итак, имена?

– Хорёк, – ответил я.

– Рыжий,.. – ляпнул отчего-то Карлик.

Потом подумал и добавил:

– Или Вероника.

– Так кто именно? – старший старший распорядитель зашуршал пергаментом. – Стойте, здесь путаница какая-то… У Рыжего я уже был, он у меня в списке отмечен.

– А Веронику я сегодня трахать буду по её личной просьбе, – со вздохом добавил Боцман. – В составе группы ответственных исполнителей, по приказу…

– Да замолчите же! – вскипел господин старший старший распорядитель. – Вы кто такой?

«Гад» прошипел Боцман. И, на всякий случай, отодвинулся ближе к решётке, подальше от распорядителя.

– Вспомнить бы,.. – замычал Карлик. – Вспомнить бы, кто я… сумасшедший я… Правильно?

– Имя? – спросил старший старший распорядитель Боцмана.

– Карлик он, – доложил Боцман, подтянув живот и щёлкнув каблуками.

Ботинки у него были сношенные, так что подошва местами отходила, и потому щелчок получился неважный. Глухой, будто в ладоши еле хлопнули. Зря старался…

– Карлик…

Старший старший распорядитель поводил пером по списку, выискивая фамилию…

«Чего там искать?» подумал я. «Артистов-то всего пять».

– Карлик… Ага, нашёл. Вас, друг любезный, отчего-то к акробатам вписали. Надо же, путаница какая! Вот, теперь всё хорошо…

Перо скрипнуло так неожиданно и пронзительно, что я вздрогнул.

– Хорька отметили, Карлика так же… отметили. Вычеркнули из одного списка, и… Что?

Старший старший распорядитель повернулся к Боцману и посмотрел на него вопросительно.

Боцман пожал плечами и тяжело вздохнул.

Старший старший распорядитель повернулся к нам.

– И что? – спросил он нас.

– Вносим в список артистов, – ответил Карлик.

– Молодец! – обрадовался господин старший старший распорядитель. – Умничка лысый! Именно так – вносим…

Скребнув пером по жёлтому листу тонкой кожи, старший распорядитель вытер перо о камзол, свернул пергамент и, глянув на голые ноги Карлика, довольно явственно облизнулся.

«А с карликами-то я…» прошептал он.

– Мне выйти? – робко спросил Боцман. – Или… это… наоборот?

– Стой, я тебе сказал! – прикрикнул на него старший распорядитель.

И, подойдя ближе к Карлику, зашептал:

– А хочешь, малыш, репетицию в дневное время и готовый сценарий для выступления? С гарантией успеха? Проверено, лучший наш автор…

– Я псих, а не малыш, – недовольно пробурчал Карлик. – В туалет я хочу… Слушай, у меня и так голова болит. Кожа тонкая, череп слабый. Мысли мои не держит. Да и парфюм тут такой, что и стерпеть нельзя. У тебя то ли духи, то ли пудра…

– Что ты в парфюме понимаешь? – сказал старший распорядитель и улыбнулся. – Впрочем, иногда и запах пота, немытого тела… Шарман, правда7

– Я голову вымыть хочу! – заявил Карлик.

– Ладно, – вздохнул старший распорядитель. – Всё равно я тебя люблю. Я всех артистов люблю. Хорошие они, чистые… душой. Я и сам бы артистом стал, да уж больно чувствительный я и кожа у меня тоже тонкая. Рвётся легко… Ты меня поймёшь, я знаю!

И он самыми кончиками губ поцеловал поёжившегося Карлика в щёку.

Потом отошёл к двери и сказал:

– Распоряжение по репетициям. Малыш – в час дня…

– Слушаюсь! – пррорычал из-за спины распорядителя Боцман.

Карлик вытер щёку и заёрзал беспокойно, словно стала одолевать его невесть откуда взявшаяся чесотка.

– Хорёк!.. – торжественно провозсгласил распорялитель, ткнув в меня пальцем, – в одиннадцать вечера!

– Слушаюсь! – громче прежнего гаркнул Боцман и снова захлопал каблуками.

– Чего ты, толстый, за нас отвечаешь? – пробурчал Карлик. – Я, может, недоволен, обжаловать хочу…

– Отдыхай, гений мой капризный, отдыхай, – успокоил его старший распорядитель.

И, развернувшись, пошёл прямо на попятившегося к двери Боцмана.

– У меня в сумасшедшем доме был роман с санитаром, – заявил Карлик. – Он очень ревнивый!

Старший распорядитель, не оборачиваясь, погрозил ему пальцем. Боцман, задом раскрыв дверь, вывалился в коридор и прижался к стене.

Старший распорядитель вышел и Боцман быстро (торопливо, как мне показалось) закрыл за ним дверь.

– Ну как? – спросил я Карлика. – Воспользуешься предложением?

– У меня свой сценарий, – ответил он. – Переделывать поздно… Да он… Сам видишь – на экзотику тянет. Карликов он, видите ли, не пробовал! Тоже мне, благодетель… Разве это… судьба?

– Не судьба, – согласился я. – Он тут единственный, кто одет прилично. А в остальном – ерунда… Нужен он артисту… что тебе от такого…

Карлик кивнул и снова вытер щёку. Уголком одеяла.

Вечер тянулся тянулся долго, лениво полз – час за часом.

Карлик леажл молча и практически неподвижно (разве что иногда переворачивался с боку на бок).

Рыжий ходил из угла в угол своей клетки (которую делил он с Поваром), иногда хватался за прутья решётки и тряс их.

– Рыжий! – позвал я его.

Он подошёл, отогнул лист картона, что прислонен был к прутьям с его стороны (и играл роль импровизированной, и весьа условной, ширмы, что скрывала нас от взоров соседей… а их – от наших взоров…) и спросил:

– Чего тебе, грызун?

Он никогда не называл меня Хорьком. Постоянно придумывал какие-то новые прозвища и обращения. Мне так и не удалось понять – хотел ли он оскорбить меня, продемонстрировать своё остроумие (но это уж точно у него не получилось!) или же просто развлекался со скуки (свой чудесный, никем ещё ранее не виданный номер он придумал в первые дни пребывания в клубе, и далее – лишь убеждал скульптора в своей правоте, на столкновения с охраной и на вечные свои припадки, которые по мере приближения открытия сезона становились, по-моему, всё острей и опасней).

– Волнуешься, Рыжий? – спросил я.

– Оставь его в покое! – заорал неожиданно Повар откуда-то из невидимых для меня глубин клетки.

– Да! – взвизгнул Рыжий. – Оставь меня! Завистник!

И резко отпустил ударивший по жалобно и тонко загудевшим прутям лист картона.

– Убийца! – услышал я голос Повара. – Он специально тебя к самому краю подманивает, специально! Осторожней с ним, бедный мой принц, осторожней! Он столкнёт тебя в бездну!

«Идиоты» прошептал я и подошёл к двери.

Прислонившись вплотную к часто наваренным на стальные балки витым прутьям, я изогнул голову, заглянул за угол коридора, в полумрак, почти растворивший выварено-лимонный свет двух слабых лампочек, что свисали с потолка на тонких, скрученных в спираль, до черноты грязных проводах.

Я смотрел на пустой коридор (странно, сегодня охранники как будто совсем о нас забыли). Налёг на дверь – и она со скрипом отворилась.

– Непорядок,.. – сонно прошептал Карлик. – Идиот Боцман дверь забыл закрыть.

– Он не артист, – ответил я. – Что он знает о свободе.

Я открыл дверь и вышел в коридор.

– Чай у них попроси! – крикнул мне вдогонку Карлик.

Я плохо ориентировался в служебных помещениях клуба и плутал почти полчаса, выискивая дежурную комнату охраны. Один раз едва не забрёл в бухгалтерию… Какая-то старушка, прижимая к груди толстую синюю папку в ползущими из неё во все стороны разноцветными листами, выпозла из кабинета в самом конце длинного, пропахшего чернилами коридора, увидела меня – пискнула испуганно и куда-то пропала. Словно провалилась сквозь пол – я поклясться мог бы, что не забежала она обратно в кабинет, и вообще никуда не ушла. Исчезла…

«Опыт» с уважением подумал я.

Ещё проходил, видимо, мимо кухни клубного ресторана. Помню долетевший запах и едва слышное шипение жарящегося мяса (бифштексы?) и ещё… Кажется, аромат сырного соуса.

Потом спустился по лестнице вниз, прошёл метров сорок вперёд, ещё раз спустился вниз.

И понял, что, по какой-то счастливой случайности, нашёл, наконец, верный путь.

Я вышел в тот самый коридор, что вёл к нашим камерам-клеткам. Но вышел я к нему непонятно каким образом… Векдь не было здесь двери! Я проходил здесь, но никакой двери не заметил.

Или тусклый свет сыграл со мной дурную шутку?

Я стоял, размышляя о загадках здешних комнат и проходов, и (на пятой минуте раздумий) услышал такой знакомый, раскатистый, раздражающий до судорог, идиотский смех охранников.