Вологодчина в русском фольклоре

Перевёз ихно именьицо в единоё,

Вот в единоё-то всё в место во первоё.

Тут ведь сошол тогда Арсёнушко со добра коня,

Он поел, поел тогда да сам покушал-то, -

У разбойницьков всего было ведь вволюшку,

Было много-то у йих же мяса разного,

Было много-то у йих мук и круп же тут,

Тут ведь было разных водочек – каких хочешь пей;

Как попил-поел Арсёнушко, скоро спать же лёг,

Он ведь спал-то лежал, не знат и сам сколько.

Когда проснулсе-то, пробудилсе всё Арсёнушко:

«Я ведь думал, что хожу я во втору Москву,

Не сходил я ведь вот и всё же во втору Москву;

Нагрешил грехов ведь и много вот теперь в делах.

Зато очистил хоть свою сторону от гибели.

Я не знаю же теперь, ишшо Арсёнку делати?

Не накласть ли всё Арсёнушко много золота,

Мне-ка сесть ли всё, Арсёнушку, на добра коня?

Не доехать-то до деревни, мне спустить коня?

А и как тогда сказать мужикам же деревеньским-то:

«А и не спуталсе ли с дорожки славной вологодской,

Не попал ли Гарсёнко во втору Москву».

А и только нехорошо будет Арсёнушку на свете жить,

А и что скажу-то ложь-неправду своему народику;

А и во вторых будет Арсёнушко неприятно, мне,

Что пошол, пошол ведь и я же на втору Москву,

А и не посмотрел-то я ведь и ей, да так прочь ушол».

А и тут раздумалсе Горсёнушко на другой же ум, -

А гон ведь ету-ту ведь и суночку с золотой казной:

«А не попаду ли я на дороженку в славну Вологду,

А и в славну Вологду, не попаду ли я, на втору Москву,

А и отнесу-то его золото в подареньицо,

А и в подареньицо положу на втору Москву».

А и он ведь зачел-то розбирать тут красно золото,

А и он ведь начал-то смотрять же чисто серебро,

А и зачал всё ведь вешши-ти пересматривать, -

А и в атамановых документах нашол же он,

А и нашол же он ведь и деньги-ти сорок тысячей;

А и завертел-то деньги он же йих в бумажочку,

А и спустил деньги-ти ведь и ети во глубок карман,

Взял, ведь взял-то свою дубиночку обломанну,

Вот пошол у нас Арсёнушко в дорожочку.

Он ведь шол-то лесом, скажом, очунь скоро тут,

Походы-то он ведь знал, что шол же три чеса;

Н. Рерих. Микула Селянинович

Как опекло-то всё его же красно солнышко,

А ведь вышол на дорожонку-ту Вологду,

Как на саму-ту, вела она во втору Москву.

Как пришол-то наш Арсёнышко во втору Москву,

Во втору Москву пришол он, во Божью церковь,

Во Божью церков пришол он, да в Николин храм;

Во второй Москвы Арсёнышко помолилсе он,

Он ведь клал-то кладом денег золотой казны,

Вот положил ети деньги – сорок тысецей,

Как которы были всё они украдены.

Некого-то в храме не было, не случилосе,

Только в храме-то ведь и был да один старик тут;

Как ведь сторож никому про то не рассказывал.

А и как Арсёнышко тогда пошол по городу,

Вот по городу ходил же он, разгуливал,

Осмотрял-то, оглядел да славну Вологду,

Славну Вологду оглядел же он, втору Москву,

Как тогда-то подходил ко царёву-то большому кабаку, -

А у царёва-то у большого славна кабаку,

Тут ведь много-то стояло голи кабацькою,

Вот кабацькой-то ведь голи было, посадьскою.

Подошол к йима Арсёнышко поздоровалсе:

«Уж вы здравствуйте, ребятушка, голь кабацькая,

Голь кабацькая, ребятушка, посадьская!

Каково же вы, ребятушка, поживаете?

Каково ваше, ребятушка, здоровьице?»

Отвечала тут ведь голь же вот кабацькая:

«Как здоровье нашо всё же у всех – здоровыя;

Голь кабацька-та больни не бываем, мало же».

«У вас болят ли всё головушки с похмельица?»

«А цему болеть головушкам, как не пьём вина?

Нас теперя-то, голь кабацькую, смотрять весьма

А и смотрят-то нас теперь, везде преследуют,

Как с того же всё со самого со времени,

Как подокрали-то у нас же всё втору Москву».

Рассказали-то тогда же голь кабацькая,

Как како пало во второй Москвы ограбленьицо:

«Вот не мы же всё ограбили втору Москву -

Как на нас-то всё вони же всё ведь думают».

«Как вы хочите, ребята, выпить-то зелена вина?

Вы пойдёмте-тко, ребята, в большой кабак-от,

Угошшу-то вас, пойдёмте, зеленым вином!»

Заходил-то тут Варсёнушко в большой кабак-от,

Попросил-то тут Арсёнышко у кабацького,

У того ли всё у младого человальничка,

Чтобы отпустить ему гон всё же зелена вина,

Зелена же от вина да пива пьяного.

Он расчитывалсе с целовальницьком золотой казной, -

Огледелсе на его молодой человальничёк,

Ничего гон не сказал да так спустил его.

Напилась тут вся ведь та вот голь кабацькая,

Вот кабацька голь ведь вся же всё посадьская,

Йим ведь дал-то всё Горсёнушко золотой казны,

Золотой казны ведь и дал же на пропитаньицо.

Как ведь сам Орсёнушко ушол куда оприютитьсе,

Ночевать бы шол да где ему ночку тёмную,

Он нашол, нашол ведь скоро всё отдох себе,

Ночевать нашол себе скоро ночку тёмную,

У вдовы-то он ведь и стал же на постой тогда.

Скоро, скоро-то прошла весть по всей Вологды, по славну городу,

Что пришол какой-то мужик, будто деревеньской он,

Надавал-то он ведь и золота голи-то кабацькою,

Он накупил-то ведь и много-то зелена вина,

Накупили голи тут же пива пьяного,

Он немного-то сам ведь пил да всё ведь голь поил.

Тут ведь стали они голь-ту вот доспрашивать;

Отвечала тогда голь-та вот кабацькая:

«Мы не знаем, как его же именём зовут,

Мы не знаем, как звеличают-то по отечесьву».

«Как скажите-тко, скажите, голь кабацькая,

Как куда ушол ведь и вашой-от знакомой-от?»

Долго не сказывала ведь как голь же всё кабацькая;

Их ведь грозно-то ведь и стали тут выспрашивать, -

Тут сказали-то тогда же голь кабацькая.

Приходили тут ведь старшие-то Вологды,

Находили-то Гарсёнышка у вдовы, его,

Забирали-то Гарсёнышка, увели его,

Засадили-то его же в тёмну темницю,

Засадили его же за замоцьки-ти тяжолые,

А и как за ту ли всё за стражу-ту за старую,

А и как сидел у нас Арсёнушко, засажон же был.

А и вот узнала-то, услышала его родна матушка,

А и затужила-то вона, слёзно заплакала,

А и вот слегла сама же матушка в постелёчку,

А и вот в постелёчку слегла она от горести.

А и как сидел у нас Гарсёнышко в тёмной темнице,

А и засажон был, сидел он три неделецьки.

А когда засадили-то Гарсёнышку в тёмну темницю,

А и заключили его в злодеечку заключебную,

А и вот писали когда ведь скоро грамотку ведь скорописчету

А и господину-ту царю Ивану-то Васильёвичу,

А и росписали всё про славну про Вологду про город-от,

А и про его-то росписали про втору Москву:

«Вот ограбили, ограбили втору Москву,

А твои деньги-ти, ведь и кладом которы были во храм были положоны,

А и они тоже были украдены, унесёны же. А не могли найти воров, да кто украл деньги,

А как сечас мы поймали вора-разбойницька,

А и как того ли всё ночного-то подорожницька,

А и как мужика-то поймали, деревеншшину,

А и засадили мы его же в тёмну темницу, -

А и без тибя-то, государь царь Иван Васильёвич,

А мы не знаем, какой смертью казнить виновника».

А и отписал-то скоро царь Иван Васильёвич:

«Э и не казните, не рубите без меня его,

А я хочу-то, царь, да сам же повидать его,

А повидать-то я его, поговорить же с ним».

А и как сидел, сидел Арсёнушко неделёчку, -

А всего времени-то вышло целой месець тут, -

А не золочёная карета тут проехала,

А и как проехал-то, приехал государь наш царь,

А и государь-от царь Иван же свет Васильёвич.

А и вот приехал царь, поел-попил с дорожочки,

А и стал, стал же государь же царь выспрашивать,

А и вот выспрашивать-то начал он, выведывать:

«А и как дела идут у вас же всё во Вологды?

А и как не сохранили, не сберегли храма Николина,

Вот разбили-то, разбили всё втору Москву,

Вот Москву втору же всё же, вот Николин храм?

Я ведь всё ровно положу денёг снова тут, -

Пушшай будет же тогда опять втора Москва.

Расскажите-тко всё мне да правду сущую,

Как засадили вы в темницу добра молодца,

Мужика же засадили-то деревеньского?

За каки дела вы засадили тут?»

«Потому, государь, засадили мы – не знамкакой,

Он пришол да всё поил да голь кабацькую,

Голь кабацькую поил да он, посадьскую,

Он росчитывал се да всё же золотой казной;

Как у кажной-то у голи у кабацькою,

Всё у кажного ведь и есь да золотой у них:

Говорят, шшо дал мужик им деревеньской-от,

Деревеньской мужик йим дал на пропитаньицо».

Тут ведь говорил им же государь же царь,

Государь-от царь говорил Иван Васильёвич:

«Вы берите-тко сечас да золоты клюци,

Вы пойдёмте-тко со мной же в тёмну темницю,

Я хочу, хочу, ведь и царь, да посмотреть его,

Посмотреть хочу его, ведь поговорить же с ним».

Как тогда-то вот пошли да со царём народ,

Отмыкали скоро тут же тёмну темницю;

Заходил-то государь же царь Иван Васильёвич,

Тут ведь кланелсе ему всё Арсёнушко:

«Здраствуй, здраствуй-ко, государь же царь Иван Васильёвич!»

«Здраствуй, здраствуй, мужичок же деревеньской-от,

Я не знаю, как тебя зовут по имени!»

Отвечал тогда ему же всё Арсёнушко:

«Меня зовут-то, государь царь Иван Васильёич,

Меня зовут, зовут ведь всё же вот Арсёнушко,

А по батюшке звеличать же сын Иванович.

Я от батюшки остался очунь малёшенек.

Как взрастила меня же родна матушка,

Я вдовин-то сын ведь всё же есть ведь самой-то;

Не имел же я, Арсёнушко, йименьица,

Я пропитывал свою матушку трудом своим.

Вот задумал я итти смотрять второй Москвы,

Посмотрел-то, слава Богу, я твой славной второй Москвы,

Посмотрел-то я ведь и храму-ту Николина.

Хороша твоя прекрасная втора Москва,

Ишшие есть на што посмотрять-полюбоватисе!»

Закрычали все народ-люди во Вологды:

«Уж ты гой еси, государь Иван Васильёвич,

Ты не хош ли всё спустить на волю-ту разбойничка,

Как ночнёго хош спустить же подорожницька?

Он ограбит же опять да не одну Москву,

Он зайдёт, зайдёт во славну твою каменну Москву,

Он ограбит-то ведь и много всего хорошего в каменной Москвы.

Ты кончай-ко-се скорей, да царь, его же сам!»

«Вы не страшитесь-ко, народ, моей смерти скорою,

Придёт, придёт-то ведь скоро смерть моя своя.

Попрошу-то смерть ту же всё и я у вас,

Што котора мне какая смерть самому ндравитса,

Самому ндравитса-та смерть, да всё же хочетса.

Уж ты гой еси, государь же царь Иван свет Васильёвич,

Благослови-ко меня же слово-то промолвити,

Как ведь слово-то промолвити, речь говорите,

А мне без той ли всё казни без скорыя,

А и миня без той ли всё без ссылочки без дальнё,

А и мне ли всё без той ли всё насмешечки великою!»

Отвечал ему государь-от царь Иван Васильёвич:

«Говори-ко ты, Арсёнко, что ведь надобно,

Обо всём теперь будет простительнё».

«Уж ты дай же мне-ко смертью помереть такой,

Как такой же мне смертью, какой я хочу:

Уж вы сделайте мне всё же столб высокой-от,

Как ко етому столбу повесьте вы рей высучой-от,

У того ли всё рея да всё высучего

Сделайте мне лисенку, да всё три ступенечки, -

– Я ведь вылезу тогда да на высучой рей,

Издалёка-то народ будет видеть преступника,

Вот преступника-то видеть тут, разбойника!»

Говорил же государь царь Иван Васильёвич:

«Как по твоему ведь и будет-то по желаньицу:

Как ведь сделаю-то столб-от всё высокой-от,

Ко столбу-то всё подвесят-от висучий рей,

Тут ведь сделают-ту лисенку у рея тогда,

Как во лисенке-то сделают три ступенечки,

Отовсюль-то будет видеть тибя, Орсёнушка!»

«Уж ты гой еси, государь Иван Васильёвич,

Как арсёнкова-то смерть будет не милослива,

Немилослива вона, очунь страшная,

Из веков-то в веки будут вспоминать её!»

Пожелал же смерти скорою Арсёнушко;

Приказали тут ведь и делать-то столб высокой-от,

Приказали сделать рей да тут высокой-от,

Вот высокой рей ведь и делать-то высучей же,

Приказали делать и лисенку, три ступенечки.

Вот пошли, пошли, ведь скоро пошли плотники,

Вот ведь плотники пошли скоро работники,

Они сделали, устроили высокий столб,

А к нему же привесили висучой рей,

Как приделали они же скоро лисенку,

Скоро лисенку приделали в три ступенечки;

Как пришли, пришли, сказали государю-ту,

Осударю-ту царю Ивану Васильёвичу:

«Приготовлено тепере всё ведь, сделано,

Теперь можно вести будет деревеншшину,

Предавать-то ведь ему да смерть-ту скорую».

Как оделсе государь царь Иван Васильёвич;

Когды вывели Арсёнышка из тёмной темницы,

С ним ведь шол государь царь Иван Васильёвич.

Говорил ему Орсёнко-то таковы слова:

«Уж ты гой еси, государь царь Иван Васильёвич,

Ты прости меня вины-то виноватою,

Как цего же, государь, я вот тебе скажу:

Не спешись-то ты же скоро вот за мной итти, -

Как пускай же поскорей меня ведут они!

Ты успеешь, успеешь притти да всё на смерть смотрять,

Как увидишь всё мою-ту смерть ведь страшную».

А и народу-ту, Горсёнушко говорил им:

«Уж вы гой еси, народ же, люди добрые,

Как ведь умной-от народ, – дак всё возьмите-тко во внимание,

Не ходите-тко смотрять смерти арсёнковой:

Арсёнушкова смерть будет немилослива,

Немилослива гона же будет, страшная!»

Ишше умной-от народ, дак его же понесли,

Они понесли, назад же они воротились,

А глупой-от народ да всё вперёд бежал,

Они вперёд-то всё бежали да говорили:

«Вот увидим же, ребята, как казнят, казнят преступников!»

Подвели тогда Горсёнушка к рею, его, к висучему,

Заходил тогда Горсёнышко на лисници,

На первую ступень, да он сказал же всё:

«Воротитесь-ко, народ, да разойдитесь прочь!»

Тут ведь некоторой народ, да они понели,

Как ведь понели народ да убегали прочь.

Когда зашол же вон на лисницю, на втору ступень,

Он сказал, сказал народу-ту таковы слова:

«Вот судите-тко меня же всё, преступника!»

Как ступил, ступил ведь Орсёнышко на третью ступень,

Он сказал тогда, сказал государю царю Ивану тогда Васильёвичу:

«Благослови меня теперече, государь же царь,

Осударь-от царь Иван же свет Васильёвич,

Как теперя мне, Горсёнушка, перед смертью-ту поработати!»

«Разрешаю, царь, работай, как ведь нужно вам».

Тут не лютоё-то зелье разгорелосе,

Богатырское-то ведь и серцо разгневилосе.

Лепета у его в лици перемениласе,

Могучи плечи его же шевелилисе,

Он хватал, хватал, срывал тогда висучий рей,

Как висучим-то реем зачал помахивать;

Воправо-то ведь махал, – валилась улица,

Волево-то от махал, – валились переулочки.

Вот прибил тут народу много в Вологды.

Говорил тогда ведь Арсёнушко таковы слова:

«Ишшо надо ли, государь царь Иван Васильёвич,

Как оставить ли етой силушки на симена?»

Зыряне. XIX век.

«Как оставь-ко-се, Орсёнушко, ведь силушки,

Вот положь-ко-се на ихну-ту на глупость тут»

Перестал боле ведь силушки-то бить же он.

Все народ-люди ведь тут ужасалисе.

Тут подъехала корета-то золочёная,

Тогда ведь взял-то государь царь Иван Васильёвич

Как Орсёнушка-то брал же за белы ручки,

Человал его в уста же во сахарные,

Пировал-то с ним ведь кушал три сутоцьки.

Вот ведь звал-то всё Горсёнушка жить во матушку в каменну Москву;

Отвечал ему: «Я сейчас же, государь царь Иван Васильёвич,

Как ведь ехать-то с тобой да не поеду я,

Потому што у мня осталась-то в деревни-то родна матушка,

Родна матушка осталась и родна сестриця,

Нужно съездить-то во деревню попроведати, -

Не поедет если матушка в каменну Москву,

Тогда надоть её ведь и переделать-то старой домичёк,

Чтобы матушку воставить во приюти тут».

Тут давал-то государь царь Иван Васильёвич,

Много-много тут давал он золотой казны,

Вот давал ему ведь и много-много чиста серебра,

Как самого-то звал его же в каменну Москву,

В каменну Москву его да при сибе его,

Штобы быть всегда при ём думным боярином,

Без его-то никакого дела зачинать нельзя,

Зачинать дела нельзя без его и кончити.

Распрошшалсе государь царь со Арсёнушком,

Государь-от царь Иван же свет Васильёвич,

Он садилсе тут в корету-ту в золочёную,

Вот уехал он во славну в матушку в каменну Москву;

В. Васнецов. Встреча князя Олега с волхвом

А Орсёнушко поехал в свою деревенку, -

Вот приехал-то Орсёнышко во деревенку, -

Сдивовались все народ же, люди добрые.

Тут ставала родна матушка с постелёчки,

Будто всё она никогда не была не болела-то.

Перестроил тут ведь Арсёнушко свой ведь домичёк,

Часто ездил же Арсёнышко в славну матушку каменну Москву,

Часто виделсе-то с государем с царём с Иваном-то с Васильёвичём,

Переговоры-ти ведь шли же очунь тайные.

Тут ведь съездил-то Гарсёнушко за камышничками золотой казной,

Как пригнал всех коней тут всё ведь камышничков,

Привезли-то все товары тут ведь разные,

Все ведь всё же он привёз их в каменну Москву;

Присмотрел-то все товары государь же царь,

Осударь-от царь Иван же свет Васильёвич.

Тут Орсёнушко Иванович распрошшалсе-то,

Ко своей ко родной матушке уехал он,

Поживать-то стал со матушкой с родимою, -

Он охвоч ходить, Орсёнышко, в тены леса,

Он охвоч стрелять зверей да всё лесных же всё,

Ишше птицу-ту ведь как разных он на заводях.

Много-много он очистил всё камышницьков,

Разных сбеглых-то ведь тут разных преступников,

Много-много было подвигов богатырьских тут,

Перестрелочных боёв да числа-счёту нет.

Ишше как той нашой старинушке конец пришол.

Славной Вологды-рекой, да ей на тишину,

Славной матушки каменной Москвы на чесь-славу великую,

Вам, учёным-то людям младым, на прописаньицо,

А от вас пойдёт премладым на рассказаньицо,

А от младых-то пойдёт пропеваньицо.

В. Сергеев. Лошадь в поле

Щелкан Дюдентевич

А и деялось в орде,

Передеялось в Большой:

На стуле золоте,

На рытом бархате,

На черчатой камке

Сидит тут царь Азвяк,

Азвяк Таврулович;

Суды рассуживает

И ряды разряживает,

Костылём размахивает

По бритым тем усам,

По татарским тем головам,

По синим плешам,

Шурьев царь дарил,

Азвяк Таврулович,

Городами столными:

Василья на Плесу,

Гордея к Вологде,

Ахрамея х Костроме,

Одного не пожаловал –

Любимого шурина

Щелкана Дюдентевича.

За что не пожаловал?

И за то он не пожаловал, -

Ево дома не случилося.

Уезжал-та млад Щелкан

В дальную землю Литовскую,

За моря синея;

Брал он, млад Щелкан,

Дани-невыходы,

Царски невыплаты.

С князей брал по сто рублев,

С бояр по пятьдесят,

С крестьян по пяти рублев;

У которова денег нет,

У того жену возьмёт:

У котораго жены-та нет,

Того самово головой возьмёт.

Вывез млад Щелкан

Дани-выходы,

Царские невыплаты;

Вывел млад Щелкан

Коня во сто рублев,

Седло во тысячю.

Узде цены ей нет;

Не тем узда дорога,

Что вся узда золота,

Она тем, узда, дорога –

Царское жалованье,

Государство величество,

А нельзя, дескать, тое узды

Не продать, не променять

И друга дарить,

Щелкана Дюдентевича.

Проговорит млад Щелкан,

Млад Дюдентевич:

– Гой еси, царь Азвяк,

Азвяк Таврулович!

Пожаловал ты молодцов,

Любимых шуринов,

Двух удалых Борисовичев,

Василья на Плесу,

Гордея к Вологде,

Ахрамея к Костроме,

Пожалуй ты, царь Азвяк,

Пожалуй ты меня

Тверью старою.

Тверью богатою,

Двомя братцами родимыми,

Дву удалыми Борисовичи. –

Проговорит царь Азвяк,

Азвяк Таврулович:

– Гой еси, шурин мой

Щелкан Дюдентевич,

Заколи-тка ты сына своего,

Сына любимова,

Крови ты чашу нацади,

Выпей ты крови тоя,

Крови горячия,

И тогда я тебя пожалую

Тверью старою,

Тверью богатою,

Двумя братцами родимыми,

Дву удалыми Борисовичи! –

В та поры млад Щелкан

Сына своего заколол,

Чашу крови нацидил,

Крови горячия,

Выпил чашу тоя крови горячия.

А втапоры царь Азвяк

За то ево пожаловал

Тверью старою,

Тверью богатою,

Двомя братцами родимыми,

Двумя удалыми Борисовичи,

И втапоры млад Щелкан

Он судьею насел

В Тверь-ту старую,

В Тверь-ту богатую.

А немного он судьею сидел:

И вдовы-та безчестити,

Красны девицы позорити,

Надо всем наругатися,

Над домами насмехатися.

Мужики-та старыя,

Мужики-та богатыя,

Мужики-та посадския

Оне жалобу приносили

Двум братцам родимыем,

Двум удалым Борисовичам.

От народа они с поклонам пошли,

С честными подарками,

И понесли оне честныя подарки

Злата-серебра и скатного земчюга,

Изошли его в доме у себя,

Щелкана Дюдентевича, —

Подарки принял от них,

Чести не воздал им.

Втапоры млад Щелкан

Зачванелся он, загорденелся,

И оне с ним раздорили,

Один ухватил за волосы,

А другой за ноги,

И тут ево разорвали.

Тут смерть ему случилася,

Ни на ком не сыскалося.