О чем мы солгали
- -
- 100%
- +
Я была вынуждена взять ее с собой в госпиталь, поскольку до возвращения Дага оставалось еще несколько часов. Не имею представления, поверила ли мне медсестра отделения неотложной помощи или же решила, слушая мои неубедительные оправдания, что я – побитая жена, очередная жертва семейной пьяной ссоры. Если же она, к моему стыду и страху, догадалась, то никак не прокомментировала произошедшее. И все это время Ханна молча, без интереса слушала, как я лгала о том, что налетела на дверь и наблюдала за медсестрой, накладывавшей мне повязку.
Вечером, когда Ханна уже лежала в кровати, мы с Дагом сидели за кухонным столом, уставившись друг на друга.
– Ей еще и трех нет, – сказал мертвенно-бледный Даг. – Ханна лишь маленькая девочка, она не понимала, что творит.
– Нет, понимала, – ответила я ему. – Она отлично осознавала, что делала. А потом даже бровью не повела, села обратно на пол и продолжила барабанить по этим чертовым кастрюлям, как будто ничего не произошло.
После этого случая Ханна становилась все хуже. Все дети делают больно друг другу, это случается сплошь и рядом. В любом детском саду, в любом уголке страны они будут кусаться, бить и колотить друг друга. Потому что раздражены или потому что другой ребенок обидел их, или просто потому что хотят получить игрушку. Но не преднамеренно, не ради удовольствия, в отличие от Ханны. Я следила за ней подобно соколу и видела, как Ханна делала это, замечала выражение ее глаз, когда она быстро оглядывалась по сторонам, прежде чем ущипнуть или шлепнуть. Реакция на боль служила для нее стимулом. И мне это было известно. Я сама все видела.
Мы отвели ее к врачу, настояв на визите к детскому психологу – отправились втроем в Питерборо на встречу с мужчиной в красном джемпере по имени Нил, с искренней улыбкой и мягким голосом. И хотя он делал все возможное, предлагая Ханне нарисовать ее чувства или рассказать какую-нибудь историю при помощи кукол, она категорично отказывалась. «Нет, – говорила она, отшвыривая карандаши и игрушки. – Не хочу».
– Послушайте, – сказал Нил после того, как секретарь увела Ханну в другую комнату. – Она очень маленькая. Дети иногда устраивают сцены. Весьма вероятно, она не осознавала, что может серьезно вас поранить. – Он помолчал, с сочувствием глядя мне в глаза. – Вы отмечали отсутствие в ней привязанности, отсутствие… эмоциональной отдачи. Дети изредка копируют поведенческую модель своих родителей. Маме или папе полезно помнить в этой ситуации, что они – взрослые люди, и что ребенок не обязан удовлетворять их эмоциональные потребности.
Он сказал все это самым доброжелательным тоном, очень деликатно, но я мгновенно пришла в ярость:
– Я нянчусь с этим ребенком дни напролет, – прошипела я, игнорируя успокаивающее прикосновение Дага к моей руке. – Я бесконечно общаюсь с ней, играю, целую, люблю ее и не прекращаю говорить ей, какая она особенная. И я вовсе не жду от своей трехлетней дочери, что она будет «удовлетворять мои эмоциональные потребности». Вы считаете меня идиоткой?
Но он заронил зерно сомнения, намек был очевиден. С какого бока ни посмотри – виновата я. Глубоко в душе я, конечно, волновалась, что Нил прав: мне чего-то не хватало, из-за меня произошло то, что произошло, что бы это ни было. Мы ушли из кабинета психолога и никогда больше к нему не возвращались.
В тот самый день, когда она убила Луси, я стояла и смотрела на свою пятилетнюю дочь сквозь открытую дверь в ее комнату и последняя надежда на то, что я ошибалась, что Ханна выправится, что где-то внутри она нормальный, здоровый ребенок, испарилась. Я прошла через комнату и взяла ее за руку. «Пойдем со мной», – сказала я и повела в мою спальню. Ни протеста, ни особой заинтересованности с ее стороны – это только усилило мой гнев. Я подтащила Ханну к кровати; она стояла рядом, смотрела на голову Луси на подушке и я увидела – клянусь, увидела – выражение удовольствия, промелькнувшее в ее глазах. Когда Ханна повернулась ко мне, взгляд ее был совершенно невинен.
– Мамочка? – сказала она.
– Это ты. – Мой голос дрожал от гнева. – Мне все известно. – Я любила мою птичку. Она перешла ко мне от одной пожилой соседки, с которой мы были когда-то дружны; все эти годы без ребенка в доме мое внимание было сосредоточено на Луси – милом, беззащитном, крошечном существе, нуждавшимся в заботе и во мне. Ханна знала, насколько сильно я любила Луси. Да, знала.
– Нет, – ответила она и наклонила голову набок, продолжая изучать меня. – Нет, мамочка. Это была не я.
Я оставила ее около кровати, а сама бегом спустилась в кухню. Там стояла клетка Луси – дверка распахнута, окоченевшее обезглавленное тельце лежит на полу рядом с клеткой. Скользя взглядом, я быстро осмотрела все вокруг. Как она это сделала? Чем? Разумеется, у нее не было доступа к кухонным ножам. Пронзенная внезапной догадкой, я побежала обратно наверх в ее комнату. И вот она – металлическая линейка из ящика для инструментов Дага, лежавшая на столе. Днем раньше я слышала, как Ханна просила Дага дать ей линейку «для дела», как она объяснила. И теперь линейка валялась рядом с ее поделками, я смотрела на нее, пока тошнота не подступила к горлу.
Я не слышала, как Ханна последовала за мной из кухни наверх, тихо вошла в комнату и очутилась рядом.
– Мамочка? – позвала она.
Душа ушла в пятки.
– В чем дело?
Она посмотрела на мой живот.
– Все в порядке?
Ее манера говорить – чарующим мелодичным голосом, немного пришептывая, – была восхитительна, все это отмечали. Я преодолела отвращение и спросила:
– Что? Что в порядке?
Она изучающе посмотрела на меня.
– Ребенок, мамочка. Малыш в твоем животике. Он в порядке? Или тоже умер?
В защитном жесте я прижала руку к животу, словно обороняясь от удара Ханны. Она сверлила меня взглядом.
– С чего ты взяла, что ребенок мертв? – прошептала я. – Почему ты так говоришь? Не может быть, чтобы Ханна знала о самом большом из моих страхов – что ребенок, наше второе чудо, не выживет, появится на свет мертвым. Эти навязчивые мысли были следствием наших непростых с ней отношений, я думаю. Я почти чувствовала, что заслуживаю все это, ведь я такого наворотила с Ханной. В наказание у меня заберут мое нерожденное дитя.
Когда я посмотрела в ее глаза, по моей спине пробежал холодок.
– Стой здесь, – сказала я. – Не уходи, пока я не разрешу.
Этим же вечером я рассказала обо всем Дагу.
– Что мы будем делать? – спросила я. – Что, черт возьми, мы будем делать?
– Мы не знаем наверняка, что это была Ханна, – вяло отреагировал он.
– Тогда кто, черт побери?
– Возможно… Боже, я не знаю! Возможно, лиса или кто-то из слоняющихся соседских детей.
– Не будь дураком!
– У нас в саду все время шныряют лисы, – сказал он. – Ты уверена, что черный ход был закрыт?
– Ну… нет. Она была открыта, но…
– Мы должны были раньше предупредить Ханну, чтобы она не оставляла клетку незапертой, – добавил он.
Правда, Ханна любила кормить Луси, хотя знала, что ей не разрешалось открывать клетку без меня, может быть, она вертела щеколдой туда-сюда.
– Хорошо, а как насчет того, что она сказала о ребенке? – спросила я.
Даг устало потер лицо.
– Ей пять лет, Бет. Она пока не понимает, что такое смерть, так ведь? Вероятно, ей страшно из-за ее нового братика или сестренки.
Я посмотрела на него в упор.
– Не могу поверить… как ты можешь так говорить! Я знаю, что это Ханна. Да у нее на лице все было написано!
– А ты-то где была? – Он повысил голос. – Где, черт возьми, ты была в это время? Почему не следила за ней?
– Не смей меня обвинять! – прокричала я. – Не смей!
Обеспокоенные, утомленные, мы продолжили спорить, язвить, ершиться, нападать друг на друга.
– Мамочка? Папочка? – Ханна возникла в дверном проеме, сонная и такая очаровательная в своей розовой пижаме. В руке она держала мишку. – Почему вы кричите?
Даг встал со стула.
– Привет, малышка! – Он зазвучал неожиданно весело. – Как поживает моя принцесса? Обнимешь папочку?
Она кивнула и, осторожно подойдя ближе, грустно и тихо спросила:
– Это из-за Луси?
Мы с Дагом переглянулись. Он поднял ее на руки.
– Ты знаешь, как это случилось?
Она помотала головой.
– Мамочка думает на меня, но я этого не делала! Мамочка любит свою птичку, и я тоже.
Из ее глаз хлынули слезы.
– Я бы никогда в жизни не навредила Лулу.
Даг крепко ее обнял.
– Я знаю, что ты бы этого не сделала, конечно, нет. Это всего лишь чья-то злая шутка, вот и все. А может, лиса озорничала. Ну же, солнышко, перестань плакать, пожалуйста. Пойдем обратно в твою кроватку.
Я знаю, что он сам себя обманывал, он был слишком напуган, чтобы признать правду, но мне никогда еще не было так одиноко, так скверно, как в тот момент. Когда они уходили из кухни, я подняла глаза и поймала невозмутимый взгляд Ханны, взиравшей на меня через плечо ее отца. Мы неотрывно смотрели друг на друга, пока они не повернули за угол и не скрылись из виду.
4
Лондон, 2017Когда Клара сняла трубку домофона, она услышала потрескивающий голос Мака, он раздавался словно из другого мира – обычного, невинного места, в котором сердце не перестает биться и кровь не стынет в жилах после получения электронных писем.
– Господи, – сказал он, когда она его впустила, – ты выглядишь ужасно. Я пошел к тебе на работу, но мне сказали, что после обеда ты не возвращалась, так что… – Он замолчал. – Клара, ты в порядке?
Клара, ничего на это не ответив, подвела его к компьютеру и ткнула в экран.
– Читай, – сказала она.
Мак послушно сел. Пока он читал, Клара наблюдала за ним: голова наклонена, густые черные волосы торчат во все стороны, стройный высокий мужчина, скрючившийся в маленьком офисном кресле в таком неудобном положении, что кажется, сейчас распрямится и выпрыгнет из него, как чертик из табакерки. Она была рада его видеть, сковавший ее страх стал понемногу ослабевать.
Мак, самый близкий друг Люка еще со школьной скамьи, проводил в их квартире почти столько же времени, как и они сами. Он был частью той жизни, которую Клара знала всего сутки назад: ночи в клубе «The Reliance», вечера дома с пивом и коллекцией дисков, долгие похмельные обеды по субботам в «The Owl» или «Pussycat», только им понятные шутки и истории, легкие, комфортные отношения людей, связанных давней дружбой; Мак поддерживал их, был свидетелем счастливой нормальной жизни – до того, как все стало ненормальным, настолько далеким от того, чтобы быть нормальным.
– Вот дерьмо, – сказал он, закончив читать.
– Ты знал о сообщениях? – спросила она.
Мак смущенно посмотрел на нее:
– Ну да, Люк говорил мне, что получает странные письма, но я понятия не имел, что их так много и они настолько ужасны.
В отчаянии Клара повысила голос:
– Почему, черт возьми, он мне не сказал? Поверить не могу, что он скрыл их от меня. Сплошная мерзость, а от некоторых просто тошнит.
– Да уж, – сказал Мак. – Он… гм, не хотел тебя волновать…
– Ради всего святого!
– Знаю, знаю. Думаю, ему было не по себе от того, что их писала женщина.
– Издеваешься? Эта психопатка залезла в мою квартиру, угрожала моему парню. Что он затеял, когда решил мне ничего не рассказывать? – Она внимательно посмотрела на Мака. – Ему известно, кто она?
Мак замотал головой в ответ:
– Нет. Честно, не думаю, что у Люка были хоть какие-то догадки.
Она повернулась к экрану компьютера и прочла вслух последнее сообщение: «Иду за тобой».
– В смысле… что за хрень?
Она поискала глазами телефон.
– Я собираюсь звонить в полицию.
Мак поднялся.
– Я абсолютно уверен, что они не будут ничего делать, если человек отсутствует меньше двадцати четырех часов. Послушай, Клара, эти письма… писала какая-то извращенка, возможно, бывшая подружка, решившая запугать Люка, но я сомневаюсь, что они связаны с его исчезновением прошлой ночью.
– Тогда где его носит, черт возьми?
Он пожал плечами.
– Вероятнее всего – решил немного проветрить голову.
– Проветрить голову? С какой стати ему могло это понадобиться?
Мак не ответил, отвел глаза в сторону и сказал:
– Я обзвонил всех его друзей, но думаю, он может быть у родителей. Ты с ними связывалась?
Вопрос привел Клару в замешательство.
– Еще нет.
– Может, стоит попробовать? Это то, что в первую очередь сделала бы полиция.
Мак был прав. Даже странно, что такая очевидная мысль – дом мамы и папы Люка в Саффолке – не пришла ей в голову ранее. Она не знала никого, кто был бы так привязан к родителям, как Люк. Возможно, он был настолько напуган, что решил уехать из Лондона на несколько дней. Но если это так, почему он ей ничего не сказал?
Она в замешательстве посмотрела на телефон.
– А если его там нет? Ты же их знаешь – они с ума сойдут.
– Эй, а ты права…
Они уставились друг на друга, думая об одном и том же: Эмили.
Люк никогда не говорил о своей старшей сестре, Кларе были известны лишь сухие факты: в восемнадцать лет Эмили покинула отчий дом, и больше о ней не слышали. На тот момент Люку было десять, его брату Тому – пятнадцать. Люк рассказал ей об этом однажды поздно вечером в его старой коммунальной квартире в районе Пэкхем, расположенной в полуразрушенном викторианском таунхаусе в переулке рядом с Куинс-роуд, через несколько месяцев после того, как он и Клара стали встречаться; они валялись там в кровати ночи напролет, слушая музыку и голоса из баров и ресторанов, теснившихся под железнодорожными арками вдоль улицы, а над ними по эстакаде с грохотом проносились поезда.
– Ни малейшего представления, что с ней случилось? – спросила Клара, сраженная его историей.
Люк пожал плечами, а когда заговорил, в его голосе звучала горечь, которую она до сих пор не замечала.
– Нет, ни единой мысли ни у кого из нас. Просто однажды ушла. Оставила записку, в которой сообщила, что покидает дом, после этого никаких вестей от нее не было. Это полностью разрушило мою семью; родители так и не смогли оправиться. У мамы случился нервный срыв, после чего мы решили, что будет лучше никогда больше не упоминать имя Эмили. Мы убрали ее фотографии и перестали о ней говорить.
Клара в ужасе села на кровати.
– Так страшно! Тебе было всего десять, наверное, очень хотелось поговорить о ней… должно быть, это невероятно опустошило и тебя, и брата.
Он перестал водить рукой по ее ноге.
– Думаю, мы поняли, что не стоило этого делать.
– Но… разве не … я хочу сказать, полицию разве не привлекли к расследованию?
Он понурил голову.
– Она ушла сама по доброй воле. И мне кажется, это особенно ранило моих маму и папу – в записке говорилось, что она уходит, но не объяснялось, куда и почему. Отец говорил мне, что нанял тогда частного детектива, чтобы попытаться разыскать ее, но безрезультатно. – Он пожал плечами. – Она словно испарилась.
В этот момент Клара поняла про Люка то, что до сих пор оставалось загадкой. Нет-нет, да мелькала за его смехом и шутками, его потребностью быть живительной силой и душой любой вечеринки едва уловимая печаль, которую Клара до сегодняшнего дня не могла распознать.
– Какая она была? – тихо спросила Клара.
Он улыбнулся.
– Классная. Забавная, милая, но немного неистовая, что ли… Тогда я был десятилетним мальчиком, и сейчас не могу быть объективным, но мне кажется, такие люди редко встречаются. Ее страстно увлекали многие вещи, все эти собрания и марши за спасение китов, права женщин… да что угодно. Сводила с ума родителей, не могла спокойно усидеть на месте, просто выполняя школьные домашние задания. Я был ребенком, но ее принципиальность, уверенность в том, что правильно, а что – нет, даже в то время вызывали у меня восхищение. Свободный духом человек, понимаешь? – Он вздохнул и почесал лицо. – Может, у нас дома ее слишком ограничивали, а ей хотелось свободы? Кто знает? По-видимому, поэтому она и ушла.
– Мне так жаль, – мягко сказала Клара. – Не могу представить, каким ударом это стало для всех вас.
Он встал, прошел по комнате, достал с полки книгу и протянул ей. Тоненький том с детскими стихами: Т. С. Элиот, «Практическое котоведение».
– Она отдала ее за несколько месяцев до своего исчезновения, – сказал Люк. – Читала мне, когда я был маленьким. Это было… – Он прервался. – Так или иначе… это все, что у меня от нее осталось.
С благоговением Клара открыла книгу и прочла вслух надпись на чистом листе в начале:«Шаромыге от Разваляхи[1]. Люблю тебя, мелкий. Целую, твоя Э.».
– Шаромыга? – удивилась Клара, и он улыбнулся в ответ.
– Это имена котов в одном из стихотворений, ее любимом.
Он немного помолчал, прежде чем сказать: «В любом случае, все в прошлом», – взял книгу из рук Клары, притянул ее к себе и вновь начал осыпать поцелуями, лишь бы – как ей показалось – она перестала задавать вопросы. Когда бы впоследствии Клара не пробовала говорить об Эмили, Люк только пожимал плечами и менял тему разговора, пока она, наконец, не сдалась, хотя мыслями часто к ней возвращалась – пропавшей сестре ее парня, однажды ушедшей из дома, о которой больше не было слышно.
С внезапной решительностью Клара сказала Маку:
– Я еду туда.
Он удивленно вздернул брови:
– В Саффолк? Сколько это занимает времени?
Она озиралась в поисках ключей и сумки.
– Час-полтора, не больше. По крайней мере, я буду что-то делать. Не могу просто сидеть здесь и ждать, мне кажется, я схожу с ума. Думаю, ты прав – я найду его там. Он так близок с отцом и матерью. И если он уехал, испугавшись писем, пусть сам скажет мне об этом, глядя в глаза.
– О’кей, – протянул Мак. – А если его там нет?
Она посмотрела на него.
Мак кивнул и похлопал по сумке с ноутбуком.
– Конечно, у меня полно фотографий, которые нужно отредактировать – мне все равно, где работать.
Она помедлила.
– А ты не обзвонишь госпитали?
– Клара, я не думаю, что…
– Тогда я позвоню в полицию – еще одна причина, почему сначала я хочу предупредить Роуз и Оливера. Ты останешься здесь на случай, если он все-таки вернется? Пожалуйста, Мак!
Он обезоруживающе развел руками.
– О’кей, сделаю.
Клара села в машину и сразу же позвонила в офис, переключив телефон на громкую связь, прежде чем отправиться на другой конец города в сторону трассы М11. Она немного не доехала до Северной окружной дороги, а ее редактор уже согласился, хотя и неохотно, предоставить ей еще один выходной ввиду «личных обстоятельств». После этого она связалась с Лорен, которая подтвердила, что от Люка весь день не было новостей. В конце разговора Клара попросила соединить ее со службой безопасности и поговорила с Джорджем, охранником, дежурившим в прошлую ночь. Тот рассказал ей, что Люк покинул здание через служебный выход около 7.30 вечера, они перекинулись парой слов о футболе, ничего необычного Джордж не заметил.
– Ты же знаешь Люка, – хмыкнул он, – всегда с улыбкой на лице.
Проезжая по лондонским улицам, она думала о родителях Люка. Клара помнила, как сильно волновалась в тот день, когда Люк впервые привез ее в «Ивы», дом его детства в Саффолке. Роуз и Оливер произвели большое впечатление на Клару – преисполненные жизненной силой, они так мало походили на ее собственных маму и папу.
Это было утром в конце мая. Они подъехали к одиноко стоящему дому, застывшему перед суровой красотой Саффолка: равнинные поля, казалось, тянулись бесконечно, а безбрежное небо над ними было синим и безоблачным. Они обошли дом и Люк провел ее в сад с длинными извивающимися дорожками; по краям были высажены кусты, поражавшие воображение многообразием красок, посередине росла белая сирень, ее ветки сгибались под тяжестью цветов, а в воздухе чувствовался сладковато-пудровый аромат.
– Ух ты, – прошептала она, и Люк улыбнулся.
– Гордость и радость моей мамы. Ты бы видела вечеринки, которые она устраивает здесь каждым летом – собираются все деревенские жители, просто какое-то безумие!
Роуз стояла на коленях перед клумбой в дальнем краю сада с секатором в руке. Она поднялась, заслышав их голоса, и у Клары скрутило живот от страха. Что подумает о ней эта культурная, образованная женщина, в прошлом хирург? Понравится ли ей Клара, сочтет ли она ее достойной своего сына?
Но Роуз улыбнулась, пошла им навстречу и в тот самый момент Клара поняла, что все будет хорошо. Эта стройная, симпатичная, моложавая женщина в летнем розовом платье абсолютно не выглядела устрашающе. Наоборот, Клара была сражена обаянием Роуз, тем, как сверкали ее глаза, когда она улыбалась, той искренней теплотой, с которой Роуз обняла Клару. Энтузиазм, звучащий в ее голосе, был заразителен. В тот день Роуз провела Клару на кухню и, похлопав по руке, сказала: «Давай выпьем чего-нибудь, и ты мне все о себе расскажешь… я так рада тебя видеть».
Оливер, отец Люка, вынырнул откуда-то из глубин дома, – высокий мужчина крупного телосложения, широкоплечий бородач, похожий как две капли воды на своего сына; их роднило и великолепное чувство юмора, и доброжелательный взгляд практически одинаковых карих глаз. Оливер преподавал в университете, написал несколько книг по истории искусства. Немного застенчивый, он был деликатнее и сдержаннее своей жены, и Клара сразу же прониклась к нему симпатией.
В тот день она полюбила все, что было связано с Лоусонами: красивый, беспорядочно спланированный дом, спокойную привязанность, которую они демонстрировали, даже их манеру спорить и шутить, добродушно высмеивая недостатки друг друга – неряшливость Оливера и его склонность к ипохондрии, перфекционизм любившей покомандовать Роуз или неспособность Люка хоть в чем-то уступить и при этом не дуться. Для Клары, выросшей в доме, где даже малейший намек на неуважение к окружающим мог привести к неделям обиженного молчания, такое положение дел стало откровением. В тот первый визит в «Ивы» у Клары возникло странное чувство дежавю, как будто она вернулась после долгого отсутствия в знакомое место, предначертанное ей судьбой.
В первое время Клара тайком выискивала хоть что-нибудь, что указывало бы на пропавшую сестру, но ничего не находила. Эмили не было ни на одной из фотографий, стоявших в гостиной, на стенах в кухне висели, любовно размещенные, лишь старые дошкольные рисунки Тома и Люка, подписанные детским неровным почерком. В рассказах Люка Эмили представала сильной и яркой личностью – теперь даже в ее комнате на чердаке ничего о ней не напоминало. Чем старательнее семья пыталась уничтожить память об Эмили, тем ощутимей было ее присутствие – так тогда показалось Кларе. Она все размышляла о том, что случилось с сестрой Люка; как кому-то могло прийти в голову оставить любящую семью так внезапно и потом будто раствориться в воздухе. Этот вопрос занимал ее, ведь несмотря на искреннее радушие Лоусонов, уют и комфорт их великолепного дома, она чувствовала тоску, прячущуюся по темным углам комнат.
За последующие три года Клара только однажды услышала, как упоминали имя Эмили. Это случилось на дне рождения Роуз, в «Ивах» было полно гостей: приехали друзья из соседней деревни, бывшие коллеги Роуз из госпиталя, друзья – писатели и знакомые издатели Оливера, и, похоже, все студенты с факультета, где он преподавал, в полном составе. Пьяный вдрызг Оливер рассказывал Кларе шутку о недавней исследовательской поездке, как вдруг внезапно остановился на полуслове, растерянно уставившись в бокал с выпивкой.
– Оливер, все в порядке? – спросила удивленная Клара.
Он ответил совершенно чужим, хриплым голосом:
– Знаешь, она была для нас целым миром, наша маленькая девочка, мы любили ее до беспамятства.
К ужасу Клары его глаза наполнились слезами, когда он сказал:
– Моя дорогая Эмили, мне жаль, мне очень жаль.
Застыв, Клара с удивлением смотрела на Оливера, пока не подошел Том, брат Люка, и деликатно не увел его, приговаривая: «Давай, пап, пора в кровать, вот так, пошли».
Клара выбралась наконец из Лондона и поехала по трассе М11. Примерно через час она достигнет Саффолка. Но будет ли там Люк? Она покрепче сжала руль и надавила на педаль газа. Конечно, он там – как же иначе? Невольно в памяти всплыли прочитанные сообщения: «Скоро, Люк, скоро состоятся твои похороны», – и животный страх вновь обуял ее.
Клара добралась до «Ив» на закате. Она вышла из машины, посмотрела наверх – галки с криком кружили над окрестными полями в сумеречном небе. Волшебный момент безмятежности перед наступлением ночи. Перед ней был сельский дом восемнадцатого века, ползучие клематис и дикий шелк цеплялись за стены из красного кирпича, старая плакучая ива дрожала на ветру. По обе стороны от низкой и немного искривленной широкой двери из дуба – окна из толстого стекла, сквозь которые видно элегантное убранство. Дом из сказки, одиноко стоящий на фоне бесконечного чистого неба. И вот Клара у двери, делает глубокий вдох прежде, чем постучать: «Пожалуйста, Люк, только будь там, пожалуйста, пожалуйста, будь».