За морем – Мангазея. Киприанов след. Наследники Киприана
- -
- 100%
- +
Путника, несмотря на весь его изможденный и неприглядный вид, слова хозяина не только не обрадовали, а даже рассердили. Он как мог посуровее свел брови, поджал было распухшие, покрытые мелкими трещинами губы и с горечью воскликнул: – Аль я за подаянием прибрел к тебе, Гурьян, не признал, што ли?
Гурьян отступил шаг, другой, пригляделся и, сорвав с головы шапку, изо всех сил ударил ею о землю.
– Семенка, ешь твою переешь! Откель ты в обличье таком? – Он бросился к Семенке и с такой горячностью стал обнимать, тормошить и похлопывать его по плечам, что тот едва устоял на ногах. Из прируба вышла жена с куском пирога и кружкой браги в руках, и Гурьян тут же закричал ей: – Никитишна, гость-то какой ноне у нас!.. Да не стой ты пнем, подтапливай баню, Семенка же это, Векшин сын, побрательник мой по воинскому делу, ай ты забыла его?
Не прошло и двух часов, как Семенка с подстриженной бородой, распаренный, в чистом белье, в новом кафтане и сапогах, сидел на почетном месте в горнице Гурьяна Титова. Они уже выпили с ним по одной, по другой, по третьей и все говорили, говорили, перебивая друг друга, вскакивая в запальчивости с лавки, ударяя кулаком по столу. И Семенка, и Гурьян ходили в свое время с Ребровым на Яну-реку, приводили ее под высокую государеву руку, спали у одного костра и пили из чаши одной, бок о бок на стрелы самоедские шли. Только летом нынешним не пошел впервые с Ребровым в Мангазею Гурьян, – занедужил, на раны старые сослался, и только один Семенка, друг наипервейший Гурьянов, знал настоящую причину этого недуга. Звали тот «недуг» Серафимой Никитишной, была она дочерью тобольского стрелецкого сотника, слыла наипервейшей красавицей в городе. Признав Семенку, она с особым рвением принялась потчевать, угощать его, столь нежданного, но дорогого гостя, ахала, крестилась, хваталась за щеки, слушая рассказ Семенки о его злоключениях.
Гурьян с неменьшим рвением поддакивал ей:
– Спокоен будь отныне, Семен – раб божий! – шутливо навеличивал он Семенку, широко размахивая руками. – Отоспишься, отъешься на хлебах моих, аль я што пожалею тебе? Как пора будет по зимней пути, благословясь, с обозом воинским и в Москву спроважу, аль не казаки мы, аль не уважим наказ-просьбицу старшого нашего – Ивана Иваныча Реброва сына, дай ему, Господь, добра всяческого поболе.
Поздно вечером перед сном Семенка решил охладиться.
– Отдышусь малость на морозце, – зевая, сказал он Гурьяну. Гурьян на питье всякое был крепок. Хоть и хватили они за вечер изрядно, он, пока Семенка прохлаждался на дворе, успел еще чарку добрую опрокинуть.
– Да покличь ты его, Гурьян, – забеспокоилась Серафима, – штой-то он столь долгое время на дворе выстаивает, после бани-то да бражничаний ваших оно бы и не к месту.
– И впрямь покличу, – согласился Гурьян. Он вышел на крыльцо и, приглядевшись, в негустых еще сумерках увидел распростертое на земле тело Семенки.
– Ай, перебрал казак пития хмельного, што тебя и ноги не держат! – закричал было шутовски Гурьян, но сейчас же крик этот опалил горло, свел судорогой грудь. В спине Семенки, ткнувшегося лицом в мерзлую лужу, торчала черная стрела с желтым лоскутом на конце.
Наутро к Киприану, не служившему в этот день в соборе, явился взволнованный Савва Есипов.
– Милостив буди, владыко, за беспокойство не кори – дело неотложное.
Киприан лишь приветливо кивнул, откладывая в сторону свитки старинных новгородских грамот, которыми занимался все последнее время.
– Казаки твоей архиерейской стражи, што ночью в очередь караул несли, схватили двух самоедов, тайно из города пробиравшихся. В руки даваться те самоеды не схотели – бились зло, до последнего. Одного из них казаки прикончили, другой у ворот подворья твово приведенный стоит.
Когда Киприан с Саввой и еще с двумя служителями появился у ворот, там уже была немалая толпа местных жителей. Новости, да еще в таком, в несколько улиц, городишке, каким был тогда Тобольск, распространялись мгновенно.
Всем уже было известно о происшествии на подворье Гурьяна Титова, да и сам Гурьян был здесь, едва что не захлебываясь от волнения, что-то рассказывал обступившим его горожанам, размахивая при этом большой черной стрелой с желтым лоскутом на конце.
Здесь же, чуть в стороне, под охраной четырех дюжих казаков стоял связанный самоед, глаза которого на мрачном плоскоскулом лице с неприкрытой злобой косились на окружающих.
При виде Киприана мужчины вмиг сдернули шапки, женщины опустили долу глаза. Савва, с любопытством приглядываясь к самоеду, вдруг едва не вскрикнул, увидев у воротника его разорванной черной малицы желтый лоскут.
– Изволь глянуть, владыко, – быстро сказал он Киприану. – Выходит, самоедин сей из служителей идолища златого?
Киприан только согласно кивнул головой, затем кратко опросил казаков, выслушал все еще до крайности взволнованного Гурьяна, а затем негромко велел:
– Развяжите-ка злодея.
Подошел толмач из крещеных самоедов, готовый переводить вопросы Киприана, но самоедин, едва успев растереть затекшие от веревок руки, заговорил сам. Вначале речь его напоминала ястребиный клекот: хриплый, прерывистый, яростный от гордой ненависти и презрения к тем, что пленили его и стояли сейчас рядом. Потом стали различимы слова, которые он произносил почти правильно по-русски, но так, словно давился ими.
– Это стойбище деревянных чумов, – растопыренной пятерней самоед ткнул в сторону города, – мы скоро предадим огню. Воинов здешних побьем стрелами, стариков и старух удушим, и лишь молодые женщины и дети станут собаками у порога наших чумов!
При этих словах Киприан нахмурился, поджал губы.
– А ну, Гурьянушка, – подчеркнуто спокойно обратился он к Титову, – поспрошай у злодея сего, за что они друга твово смерти предали, за что сгубили?
Гурьян словно ждал этого, тут же подскочил к самоеду и, едва не тыча ему в лицо стрелой с лоскутом, зашелся в крике:
– Ты это, ты, твоих рук дело, злодеюка, такого казака порешили! – Самоед в который уже раз презрительно повел глазами, видно, подумал, стоит ли отвечать, но все ж проговорил:
– Каждый, кто поднял глаза на ту, что повелевает землей, водой и светом, должен умереть!
При этих словах даже Киприан, известный своим миролюбием, не выдержал.
– Всем сущим на земле и в небесах повелевает один Бог, а ваше мерзостное идолище, именуемое Юмалой, или бабой златой, камень аль глыба железа крашеного – не более. Его надобно разбить, сжечь на огне, а пепел развеять по ветру!
От этих слов самоед отшатнулся, замахал было руками, но тут же побагровел, затрясся в крике:
– Юмала, Сорни Эква, владычица мира, я прах из праха у ног твоих! – Затем, выставив руки, как когти, он бросился на Киприана.
Сторожевые казаки, зорко смотревшие за самоедом, успели перехватить его, не ожидая приказа, вновь скрутили веревками.
– К воеводе представьте злодея сего для сыска и казни! – гневно воскликнул Киприан и, уже не глядя ни на кого, направился к своим покоям, непривычно сутулясь.
Глава 11
Близко, неподалеку совсем, за воеводскими стенами томилась Ерминия, а хоть бы глазом единым на нее взглянуть, никак случай не выходил. Уже давно под стенами теми не одну тропку проторил Ивашка, высматривал, узнавал, прислушивался и ждал, а может, на его счастье, мелькнет, покажется где-нибудь любая сердцу?
Бродил Ивашка под стенами этими, рискуя быть схваченным, и в полночь, и под утро, когда дремлют обычно сторожевые стрельцы, все прикидывал, как бы к Ерминии добраться. Долго он ломал над этим голову, но так ничего и не придумал подходящего, решил повидаться кое с кем из мирских.
Игры в «зернь» – кости, строго преследовались в Мангазее, но, несмотря на все кары и немилости, какими угрожали воеводы в своих указах «зернщикам», число их никак не убывало.
Вот и сегодня собрались они на краю Посада в «Сговорной избе» у Епифании «перекинуться костишками», попытать счастья в игре, а тут на тебе – Ивашка заявился и эдак позычней с порога оповестил:
– А ну, граждане мангазейские, узнать мне желается, столь ли вы бодры в делах иных кроме пития хмельного?!
Гости Епифании загалдели, радостно приветствуя Ивашку, а сама она заметалась, не зная уж, как и усадить, чем поить-потчевать, как приветить получше.
Вскоре Ивашка, в раж войдя, лихо держал застолье, пил с другими наравне, а то и больше их, но не гнулся, голову вскидывал повыше. Он и дружков таких же на круг себе подобрал: четверо мирских один к одному – росту саженного – хватят чарку-другую и снова, склонившись друг к другу, шепчутся – спорят истово.
Епифания было раскатилась к ним, зачастила эдак жарко, с придыхом, будто уж и истомилась без меры: – Да, Иванушка, да, сокол ясной, пошто немилостив, заботен столь пошто?
Тот на это лишь рукой махнул: не до тебя, мол, и так докуки предостаточно… Епифания разве что на секунду-другую отступила, но тут же вознамерилась с другого бока к ивашкиной компании подкатиться, как ее окликнули от порога. Баба-стряпуха, что в доме Епифании хозяйство вела, к себе подозвав и поводя хитрющими глазами, сообщила: – Там тебя в сенцах кличут.
– Кому я надобна? – все еще не отрывая взгляда от Ивашки, недовольно спросила Епифания.
– Оглашать не велено, выдь – сама узришь.
Епифания хмельная, разгоряченная, с силой распахнула дверь в сенцы. В глубине их с трудом можно было различить закутанную в платок женщину. Епифания подошла ближе, пригляделась и тут же охнула, узнав небывалую на Посаде гостью, воеводскую ключницу Манефу.
– Пиры-пирования разводишь? – начала та без обиняков глуховатым скрипучим голосом. – А што по утру ждет тебя, не ведаешь?
– Не пойму, про што речь, што надобно тебе?
– Ничего мне не надобно, а только ведомо стало, што казачишка московской, коего ты извести воеводе посулилась, жив-здоров и как ни в чем не бывало по Мангазее расхаживает.
– Все-то тебе ведомо, ходишь, выслушиваешь, наушничаешь…
– Дура ты – крутель-вертель. – Манефа презрительно окинула взглядом Епифанию. – Молви правду, коли еще совесть осталась: пошто воеводу в обман ввела?
– Да, – вскинулась Епифания, – ввела, будь он проклят! Ишь, удумал такого казака-молодца погубить, вот я ему вместо отравы сольцы и сыпанула.
– Зачем же комедь ломала, творила сие перед кем?
– А хоть и не ведала, но почуяла, што в дельце таком за мной все равно пригляд будет, вот, думаю, вам, собаки, хоть посмеюсь вдоволь!
– Утром воевода проведает, што казак тот жив, што тогда скажешь?
– А сбегу к ватажникам аль куды подале. Сейчас я в отчаянность вошла, все мне нипочем!
– Чего она стоит, отчаянность твоя? Вот коли молчать будешь, научу, как от воеводы оберечься, как дале тебе быть и как туды не соваться, где ума не хватает дело разумно вершить.
Епифания, никак не ожидавшая такого, смешалась было, и тогда ключница, видя это, подбодрила ее:
– Зря сумлеваешься, обманывать тебя выгоды мне нет.
– Я и то думаю, – уже облегченно вздохнула Епифания. – Ну, што ж, коли так, разговор поведем тайный, пойдем вот сюды, в бокову клеть, – поманила она за собой ключницу.
Когда через некоторое время Епифания вновь появилась среди гостей, здесь уже во всю буйствовало море разливанное – разгулье хмельное.
– Епифаньюшка – цвет лазоревый!.. – пытался обнять ее пьяный казак.
– Былиночка ты наша, ветром неколеблемая! – вторил ему, кивая кудлатой головой, в подпитии добром стрелец. Некоторое время он бестолково шарил руками по столу и вдруг, широко открывая рот, затянул диковато и пронзительно:
Как во море гул,Как во море гуд,В Мангазею-градКочи, знать, плывут.Песню тут же подхватили, надрывно выводя слова ее, два корабельщика:
А на кочах техВсе царев запас:Аксамит – лазурь,Только не про нас.– Сникните все, все! – с пьяной настойчивостью раз за разом выкрикивал толстый, рыхлый дьякон. – Епифания-дщерь, хитростью и приворотами другими украшенная, не ходи рядом, не смущай душу грешника, сан духовный имеющего…
Многие уже и головы уронили на стол, кто храпит, а кто несет несуразное, елозит руками меж блюд деревянных с яствами и лагушков, узорами украшенных. И спорят, бия себя в грудь, и хрипят, упившись, и в жалобах исходят: душно, жарко, чадно.
Ивашку Епифания застала, уже готового в путь, в окружении своих четырех дружков.
Вроде бы и не бывал он в гулевании в шумстве недавнем. Умел Ивашка эдак: встать, встряхнуться, плечами повести, силу пробуя, и вот уже вновь он, как умытый водой живою, трезвехонький стоит. Епифания к нему:
– Да как же, да куды в таку пору собрался, да меня возьми, ежели што, то я с тобой хоть в омут-пропажу.
– Дело то не бабье. – Ивашка строго повел глазами. – Жди, в обрат пойдем – заглянем.
К воеводскому подворью Ивашка и четверо его дружков подошли за полночь. Луны не было, но искристая изморозь до отказа высветлила небо, и потому приходилось идти с опаской.
«Неужто и на этот раз не повезет?» думал на ходу Ивашка. В товарищах, что вслед шагали, он был уверен, как в себе самом, ну, а про то, как рвалась душа его к Ерминии, и говорить не приходилось.
Вскоре остановились у места, примеченного Ивашкой, и он приглушенно стал наказывать мирским:
– Мой шаг первый, ваш второй, но про запас, ежели мне там одному не под силу будет, я вас покличу. Стойте бодро, чутко, да меня с Ерушкой дожидайтесь.
Путь Ивашки сейчас был похож на путь слепого, да еще заброшенного волею судеб в чужую, совсем незнакомую сторону. Он долго пробирался вдоль пристроек, навесов, мимо поварни, откуда пахнуло на него жаром печей и сладковатым запахом свежеиспеченного ржаного хлеба.
У широко распахнутых дверей людского прируба едва не столкнулся со стрельцами, сонно бредущими по двору.
– Господи! Да тут как в лесу темном, непроглядном – ни ступить тебе вольно, ни вздохнуть. Одному мне здесь Ерминию не сыскать. Не хотелось бы творить того, да, видно, без глаз чужих да слов не обойдешься…
Слуги, приткнувшиеся кто под лестницей, кто на проходе у стены, попадались часто. Ивашка высмотрел одного подростка, заливисто храпевшего у полураскрытой двери одной из светлиц, легко потряс его за плечо:
– Вставай, проснись, детинушка.
Парень долго не мог понять, зевая и крестясь, кто перед ним и чего ему надобно, а когда Ивашка приказал вполголоса:
– Веди к ключнице, – парень в испуге замахал руками.
– Што ты, ключница та у воеводы – перва рука, поди-ка, сунься к ней, Господи, спаси и помилуй!
– Ах ты, молитвенный мой… – Ивашка схватил парня за шиворот, тряхнул, свирепо сведя брови, ругнулся вполголоса.
– Иду, иду, – сразу согласился парень, притворно всхлипывая. Заминка вышла у самых дверей Манефиной светлицы. Ивашкин проводник, даром что все время хныкал да причитал, вдруг рванулся, выкрутился из рук Ивашки, да так ловко, что тот и ругнуться не успел. Через секунду-другую парень был уже далеко, стремглав бежал по переходам и коридорам, истошно крича, поднимая тревогу.
В эту минуту дверь Манефиной светлицы распахнулась, и на пороге твердо встала Манефа в синем летнике и наспех наброшенном на голову черном платке.
– Ты? – почти спокойно осведомилась она, щуря глаза в холодноватой усмешке. – Как шум учуяла, тут же решила: он, боле некому ночами по подворью шастать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Аксамитовый – бархатный.
2
6426 – 918 год по нашему летосчислению.
3
6906–1398 год.
4
7025–1517 год по нашему летосчислению.
5
7057–1549 год.
6
Рифейские – Уральские горы.