Вандалы

Поверь, народ не бывает ни старым, ни умным.

1. Священная гора

Вандалы, этот неудачливый народ с испорченной, казалось бы, навеки репутацией дал свое имя как минимум двум красивейшим ландшафтам Европы. Слово «Силезия», по мнению большинства ученых Германии, Австрии и многих других стран (случайно или нет – по преимуществу германоязычных), происходит от названия вандальского племени силингов (селингов, у некоторых античных авторов – слингиев), а в названии Андалусии, или Андалузии, бывшей пристанищем вандалов, мигрирующих по разваливающейся Римской империи на протяжении жизни целого поколения, настолько хорошо сохранилось их племенное название, что, к примеру, одна немецкая воскресная газета позволила себе опубликовать репортаж о разбойничьих бандах, бесчинствующих в районе Терромолиноса, под броским заголовком «Вандалы снова в Вандалусии».

Значит, названия, по крайней мере в данном случае, – не просто «звук пустой», и потому ученые почти с чрезмерным, не по разуму, усердием, занимались происхождением названия «вандалы», пытаясь, на основании этого этнонима идентифицировать их скандинавскую прародину, на основании отдельных племенных названий перекинуть мост в неизвестную, мифическую, легендарную раннюю историю вандалов. В поисках вандальских корней указывали на обитавших в древности на севере Ютландии «вендиллов» или «вандиллов», но в первую очередь – на сохранившиеся литературные памятники, например древний англосаксонский эпос о доблестном герое Беовульфе (чье имя означает буквально «Пчелиный волк», т. е. «Медведь»), смертельно ранившем на суше, а затем – добившем на дне морском чудовищного Гренделя, ибо именно данное сказание содержит множество слов, имен и названий скандинавского происхождения. Но и в несколько менее древней поэме «Видсит» содержится упоминание о неких «вендлах», тоже, возможно, связанных с этнонимом вандалов, ибо римские авторы, первыми упомянувшие о «вандилиях», или «виндилиях», вне всякого сомнения, не могли просто выдумать это название, как и имена других племен, находившихся с вандальскими племенами в соседских отношениях или даже состоявших с ними в одном культовом сообществе (т. е. совместно с вандалами посещавших общие святые места, святилища, поклоняясь там общим богам).

Более важной, чем проблема происхождения этнонима «вандалы» (или, по-северогермански, «венделы»), представляется, естественно, проблема идентичности, т. е. вопрос, с какими именно племенами, известными нам по археологическим находкам и литературным памятникам, следует отождествлять племенной союз или, если угодно, племенное объединение, которое принято обобщенно именовать вандалами. Как раз в этом плане после Второй мировой войны возникли большие неясности, связанные, в первую очередь, с результатами деятельности послевоенных польских археологов. Господствующее среди ученых мнение, основанное на точке зрения немецких ученых XIX и первой половины XX в., в общих чертах сводится к тому, что довольно сильные и многочисленные германские племена во II–I вв. до Рождества Христова покинули места своего расселения на Скандинавском полуострове, высадившись прежде всего в районе дельты Вистулы (нынешней Вислы), но и на других участках южного побережья Балтийского моря. Оттуда они распространились, частью – мирным путем, частью – изгнав или подчинив туземное население в районах Привислинской дуги, по берегам реки Виадра (именуемого ныне по-немецки Одером, по-польски же – Одрой) и, наконец, на всем пространстве между Балтийским морем и в предгорьях, простирающихся от Судет до Карпат.

Как писал видный немецкий историк Ганс-Йоахим Диснер в своем труде «Королевство вандалов. Взлет и падение»: «Современные исследования всегда отмечают, что вандалы вторглись в область между Эльбой, Одером и Вислой с севера или северо-запада (прародиной их предположительно были, скорее всего, Ютландия и бухта Осло)».

Процитировав книгу Диснера о Вандальском «королевстве (как сказано в ее русском переводе, вышедшем в санкт-петербургском издательства «Евразия»), автор этих строк не может не сделать следующее замечание.

Традиционно германских и других «варварских» (например, гуннских) царей времен Великого переселения народов именуют по-русски «королями». Автору настоящей книги о вандалах это представляется неверным. И вот почему. Слово «король» («кароль», «краль», «круль»), как титул верховного правителя, аналогичный германским словам «кунинг», «конунг», «конге», «кёниг», «кинг», вошло в славянские языки (и в венгерский – в форме «кираль») не ранее IX в. по Р.Х. как производное от германского имени «Карл». Карлом звали царя германского племени франков, коронованного в 800 г. в италийском Вечном городе Риме на берегах Тибра папой-епископом римским венцом (западного) римского (а не «франкского» или «германского») императора и вошедшего в историю как Карл Великий. Имя Карла стало среди славян нарицательным для обозначения верховного правителя у народов германского корня, наподобие имени римского полководца и верховного правителя Цезаря. Само древнегерманское имя «Карл» происходит от слова «карл» («керл»), означающего «муж(чина)». Изначально оно пришло из древненорвежского (скандинавского) языка («нуррён»), в котором «карл» означало «свободный человек», в отличие от «ярла» – аристократа, представителя родоплеменной знати, и «трелла» («дрелла») – раба. Поэтому автор в дальнейшем будет именовать в настоящей книге о вандалах «варварских» правителей, живших до Карла Великого, не «королями», но царями, а их государства – не королевствами, но царствами (за исключением цитируемых источников, переведенных на русский язык не нами, как например, книги Диснера). Но это так, к слову. «Мы же на прежнее возвратимся» (выражаясь языком средневековых русских летописцев).

Большая часть польских археологов до сих пор не проявили особой готовности связать археологические находки, сделанные на территориях, отошедших к Польше после Второй мировой войны, с этой миграцией скандинавских германцев через Балтийское море, относя их к особой пшеворской культуре, имеющей, по их мнению, праславянский, или протославянский («венетский», «венедский») характер. По их мнению, данная культура издавна господствовала на территории между реками Одером-Одрой и Вислой, причем частота находок особенно велика в областях, прилегающих к Балтийскому морю.

Здесь одно мнение противостоит другому, и вряд ли стоит ожидать скорого внесения ясности в данный вопрос, тем более что основные отличительные особенности, характеризующие доисторическую культуру – формы погребения и найденная керамика – этой сравнительно поздней эпохи, от примерно 100 г. до Р.Х. до примерно 400 г. по Р.Х., с большим трудом поддаются безошибочной этнической идентификации.

«Образовывала ли пшеворская культура столь единое и самостоятельное целое, чтобы быть соотнесенной лишь с одной-единственной этнически единой группой, остается в любом случае открытым принципиальным вопросом, с которым связан следующий вопрос, а именно: что вообще следует, ведя речь о столь позднем времени, понимать под выработанной, с точки зрения археологии, культурой, в какой степени она вообще может рассматриваться в качестве археологического наследия того или иного народа и не представляет ли она скорее определенный уровень развития цивилизации, компоненты которой имеют различное происхождение» (Ян Филип).

Поистине золотые слова, своего рода эскиз некоего соломонова решения! Вопреки мнению скептиков, отрицающих приход вандалов, готов и других северных германцев из Скандинавии на европейскую «большую землю» (где они, по воле позднейших исследователей, в отличие от своих потомков – норманнских викингов, позднейших выходцев из той же Скандинавии – «ненавязчиво» превратились из северных германцев в германцев восточных!), ссылаясь на малонаселенность Древней Скандинавии, мы с полным на то основанием утверждаем иное. То, что Скандинавия до наступления «эпохи викингов» была достаточно густо заселена, явствует, не говоря уже об археологических находках, хотя бы из упоминавшегося выше эпоса о «Пчелином волке» – Беовульфе. Сложивший его (или собравший воедино) древний северный, или нордический, сказитель явно всеми силами старался максимально приблизиться к правде истории, сохраняя верность ей даже в описании подробностей (вооружения, построек, сокровищниц и династических связей), достигнув во всем этом поистине поразительной достоверности. В ходе разгоревшейся еще в тридцатые годы ХХ в. весьма оживленной дискуссии вокруг этого интереснейшего нордического эпоса (в которой принял участие и Дж. Р.Р. Толкин, автор не только великого мифологического труда современности «Властелин колец», но и посвященного «страстям по Беовульфу» великолепного эссе «Чудовища и критики») выяснилось, что передвижение мигрантов во времена, предшествующие «эпохе викингов», в т. н. вендельский период, с величайшей степенью вероятности, происходило лишь в форме переселений жителей из Скандинавии, с севера на юг, но никак не с юга на север Европы.

Внесение необходимой ясности в вопрос направления миграционных потоков поистине много стоит. Ныне уже не подлежит сомнению, что совпадения и соответствия в характере археологических находок, сделанных, например, между Ютландией и Силезией либо же между шведской областью Упланд и той же Силезией, объясняются не переселением на север племен, связываемых с пшеворской культурой, а миграцией германских племен с севера через Балтийское море на юг и их последующим расселением в районе Одера или же между реками, именуемыми ныне Одером, Вислой и Вартой. Хотя, само собою разумеется, в 100 г. до Р.Х. – именно этим временем датируются первые сделанные в указанном районе находки германского характера – плодородные земли между указанными тремя большими реками отнюдь не пустовали. Их туземное население смешалось с германскими мигрантами, приплывшими с севера.

Установив данный исторический факт, ученые смогли провести несколько линий аналогий, поскольку, например, найденные при раскопках многочисленные керамические артефакты почти полностью исключали возможность случайных совпадений. Таким образом было установлено существование достаточно прочных связей между мигрировавшим из Скандинавии вандальским племенем силингов и нынешней датской Зеландией, т. е. с одним из главных современных датских островов. Другие совпадения были установлены между крайним севером нынешней датской Ютландии (островом Веннсюссель-Ти, отделенным Лим-фьордом от Ютландского полуострова) и местами археологических находок, сделанных в Силезии, а также между шведским Упландом и позднейшей вандальской областью вокруг горы Цобтенберг (по-польски: Шленжа, Селенжа или Собутка) в Силезии (польское название которой – «Шлёнское, Шлёнск» или «Шлешск» – некоторые польские и словацкие ученые производят не от этнонима вандалов-силингов, а от протославянской морфемы «сля», означающей «стоячая вода»). При этом на основании многочисленных археологических находок было установлено существование племенных культур силингов и хасдингов (асдингов, астингов, астрингов) как основных племен позднейшего вандальского племенного союза, наряду с которыми существовало и менее сильное племя лакрингов. Как указывает в своей книге, уже цитированной нами выше, Ганс-Йоахим Диснер, родственные вандалам германцы-наганарвалы поклонялись в священной роще божественным братьям-близнецам. «В немецких сагах эти божественные братья называются Хартунгами (Гартунгами. – Примеч. авт.), что соответствует вандальскому Хацдингоц и означает «волосы женской головы» (культ волос был широко распространен и среди родственных вандалам готов. – Примеч. авт.). Это впервые проясняет смысл названия (этнонима. – Примеч. авт.) хасдингов (асдингов, астингов, астрингов. – Примеч. авт.), которых скорее всего можно локализовать в области бухты Осло (норвежского Осло-фьорда. – Примеч. авт.)… Таким образом, племя и династия хасдингов, очевидно, уходит своими корнями в глубь истории германских племен» (Диснер).

Было также доказано и подтверждено, что группы мигрантов, переселившихся в Силезию, сохранили связи со своими соплеменниками, оставшимися на территории современных Швеции и Дании и после того, как в районе горы Цобтенберг образовалось культовое сообщество мигрировавших туда племен. То есть что не просто на новом месте возник некий новый народ, но что переселенцы, покинувшие свою скандинавскую родину, видимо, в силу экономических причин, тем не менее, сохранили память о ней и определенные связи с покинутой ими отчизной (подобно древним финикийским, греческим и римским колонистам). Посланцы из бывших областей расселения вандалов в Силезии, а затем – и Паннонии (расположенной на территории современных Венгрии и Австрии) будут появляться на страницах летописей и в поздневандальскую эпоху, при Гейзерихе, следуя за своими переселившимися с севера соплеменниками вплоть до Римской Африки, в царство, основанное вандальскими мигрантами на земле другого континента.

Процесс миграции протекал весьма своеобразно, проследить за ним крайне трудно, многие его подробности остаются достаточно неясными и по сей день. Союзы племен часто называют себя иначе, чем отдельное племя, порой наделение названием производит впечатление совершенно случайного и произвольного, поскольку античные авторы, на чьи сведения мы вынуждены опираться, – Гай Цецилий Плиний Секунд, Публий (Гай?) Корнелий Тацит, Кассий Дион Кокцеян и многие другие, не проводили, находясь во всеоружии современных научных этнографических методов, опросов представителей тех или иных народов, дотошно выясняя их самоназвание и происхождение, но, в свою очередь, опирались на доступные им тогдашние источники, прежде всего – на рассказы вездесущих странствующих торговцев и римских военных (надо думать – высокого ранга и уровня образования), воевавших с германцами.

Из-за неясностей, существующих даже в вопросе происхождения самого этнонима «вандалы», мы не намерены вдаваться в широко распространенную дискуссию вокруг связанного с ним другого вопроса. А именно: какие называемые в том или ином случае в связи и наряду с вандалами и местами проживания вандалов античными историками и географами племена – гарии, гельвеконы, манимы, элисии или наганарвалы – должны и могут рассматриваться в качестве постоянного ядра племенного союза, получившего уже в исторические времена (наступившие с началом его вступления в конфронтацию с античным, греко-римским миром) название вандалов. А вот историческую судьбу силингов и асдингов мы можем, на основании точно установленных данных и дат, проследить на протяжении семи веков, начиная с последних лет II в. до Р.Х. и культурного расцвета в позднеримскую, императорскую эпоху и кончая дальним, великим походом вандалов из Паннонии, нынешней Венгрии, через Галлию, современную Францию, в Испанию и, наконец, в Африку. Народ с судьбой, не имеющей себе равных, причем не только в Европе, но, пожалуй, на всем земном шаре… Сравнить этот дальний поход вандалов можно разве что с подвигом мальгашей-малагасов-мадагасов, отважно переплывших на утлых челноках через Индийский океан из Индонезии на огромный африканский остров, названный в их честь Мадагаскаром. Или с подвигом полинезийцев, на столь же утлых челноках осмелившихся расселиться по бесчисленным островам Тихого океана…

Когда историки времен прошедших брались за изучение житья-бытья племен древних германцев, они обычно начинали с трудов Тацита, автора поистине бесценного трактата «Германия», в котором предки современных немцев, австрийцев и прочих народов германской ветви большой индоевропейской языковой семьи были описаны в весьма доброжелательном и уважительном тоне. Порой они не знали, чему больше радоваться, – изображению германцев в столь привлекательном свете или же блестящему, отточенному латинскому языку, если не классической «золотой», то, во всяком случае, не менее изысканной постклассической «серебряной» латыни писавшего о германцах маститого римского автора.

Попробуем и мы, в приливе несколько сентиментальной тоски, приглядеться к вандалам, проделавшим весьма долгий путь от устья Виадра-Одера до Сарматских гор (современных Карпат) и оказавшим нам при этом любезность, сделав на своем долгом пути продолжительную остановку на территории современной Силезии. И, если целые поколения исследователей занимались их предысторией и ранней историей, изучением развития их языка, их найденных археологами при обнаружении в ходе раскопок артефактов и всего прочего, что с этим связано, с достаточной степенью добросовестности и серьезности (в чем мы нисколько не сомневаемся), то вандалы при этом дали области, на территории которой сделали эту остановку, ее название.

Еще в 1960 г. в объемистом труде, изданном в ФРГ – западной части еще не воссоединившейся тогда Германии – и посвященном Силезии, можно было прочитать: «Силезский ландшафт – не природный, но политический… Он появляется в десятом веке из мрака предыстории, безымянный, покрытый громадными лесами, слабонаселенный в низменности Одера, бывшей области расселения германцев-вандалов, славянскими племенами» (Вольфганг фон Эйхгорн).

Австрийцы, под властью которых Силезия пережила самый счастливый период своей истории, в позапрошлом столетии подошли к проблеме этого густого мрака и тумана с большей долей прозорливости и фантазии: «Над широкой, плодородной долиной Одера резко возносится ввысь пирамида горы Цобтенберг. Видная издалека, она, собственно говоря, может считаться символом Силезии. С ней связано и само название «Силезия». В древних источниках эта гора называется Цленс, текущая вдоль его восточной подошвы река Лоэ-Цленца – Силезской рекой, а вся область – Силезским краем (гау). Те, кто называл гору Цобтенберг Шлёнз, были носителями славянского языка, принадлежавшими к великому племени лехов. Для них громадная гора была одновременно местом поклонения языческим богам».

В таких выражениях силезский историк доктор Кольмар Грюнгаген пытался объяснить происхождение названия Силезия. Однако и он не смог сообщить нам более подробных сведений о древнейшей истории Силезии, ибо в Бреслауском (по-польски: Вроцлавском. – В.А.) музее стоят рядами тысячи черных погребальных урн, громоздятся оружие, домашняя утварь, всевозможные украшения. Нельзя назвать эти предметы совсем уж бессловесными, они в определенной мере могут рассматриваться как важные свидетельства с точки зрения изучения истории культуры человечества; однако они ничего не сообщают нам о специфической истории этой страны. Все первое тысячелетие христианской эры является для нашей Силезии эпохой безмолвия…»

Императорский и королевский школьный советник А. Петер, написавший эти строки в своей книге об Австрийской Силезии, стоял, задумчивый и подавленный, перед артефактами, извлеченными из силезской земли и собранными в Бреслауском музее. Но доктор К. Грюнгаген из Требница под Бреслау, директор Бреслауского государственного архива, редактор «Журнала Общества истории и древностей Силезии», вероятно, не раз вступал в диалог с молчаливыми свидетелями давнего прошлого и, вероятно, был прямо противоположного мнения: эти артефакты, найденные в Силезии, Богемии (Чехии) и в Карпатах, отнюдь не сенсационны с точки зрения истории мировой культуры, но чрезвычайно интересны и важны с точки зрения изучения, возможно, самого загадочного феномена во всей истории германских народов, великого беспокойства, охватившего их все почти одновременно, и пути на юг, в который они пустились, будто ведомые некой опытной рукой.

Поскольку не было никого, кто указал бы германцам, возжелавшим переселиться с севера на юг, по каким дорогам странствовать, все германские «вооруженные мигранты» то и дело сталкивались друг с другом по пути – прежде всего, разумеется, в тех областях, где можно было жить привольно, там, где устья рек создавали и позволяли поддерживать связь с прародиной, и в плодородных низменностях, где было вдоволь пищи для людей и для скота. При этих столкновениях дело не обходилось без кровопролития. Но, поскольку никто из вооруженных мигрантов не был уверен, что захочет остаться именно здесь всерьез и надолго и что стоит драться не на жизнь, а на смерть именно за этот, в общем-то чужой клочок земли, более слабые или более умные после нескольких стычек, ворча, отступали, продолжая свой путь на юг или юго-восток.

Но продолжительные остановки на этом пути происходили не только там, где экономические условия представлялись многообещающими и благоприятными. Даже в те суровые времена человек был сыт не хлебом единым, нуждаясь еще и в других поводах привязаться к тем землям, в которых собирался остаться, причем не только в пределах срока отпущенной ему земной жизни. Поэтому нередко мигрантов притягивало и сплачивало святилище – например, священный Янтарный остров перед устьем Виадра, на котором германцы из различных приморских племен, а возможно, и островов Янтарного (ныне – Балтийского) моря собирались на совместные богослужения и жертвоприношения. Одним из таких святилищ, местом сбора племен, не желавших его покидать, по данным современной науки, была, вне всякого сомнения, гора Цобтен или, на силезском диалекте немецкого языка – Цотабарг или Силинг (по-латыни – Силензи, по-польски – Шлежа, Селенжа или Собутка, по-латыни – Силензи) – лесистый, возвышающийся на высоту семисот восемнадцати метров над низменностью горный кряж.

Название его – славянского происхождения, ибо в эпоху великого славянского вторжения в V–VI вв. по Р.Х. бесчисленные горы, реки и поселения в Судетской и Альпийской областях получили славянские названия. Однако же они давались не наобум, но по сей день способны поведать нам о том, какую ситуацию, какие особенности славянские переселенцы стремились охарактеризовать и зафиксировать этими названиями. «Гура собутка» означает не что иное как «Священная (святая) гора». Т. е., когда славянские мигранты появились у горы Цобтенберг, она уже была священной горой.

Один из прекраснейших топографических принципов гласит: «То, что свято, остается святым». Независимо от смены не только народов, но и рас. Волшебство, святость места, источника, горы сообщается тем, кто пришел позднее, даже если они не находят никого из прежних обитателей, способных сообщить им сведения о местной сакральной традиции. Эта традиция столь сильна, что новым религиям или культам не остается выбора. Они должны утвердиться в святых местах прежних религий и культов, осмелиться дать древней святости новое истолкование, они могут сжигать языческих идолов, но остаются бессильными перед аурой горной вершины, скромной харизмой источника или благоговейным трепетом, вызываемым священною дубравой.

Древнейшим надежным свидетелем сакрального значения горы Цобтенберг считается саксонец Титмар (Дитмар), граф Вальбекский и епископ Мерзебургский (умерший в 1018 г.), подчеркивавший в своей весьма содержательной и увлекательной даже для сегодняшнего читателя латинской «Хронике», описывая борьбу между немцами и поляками за область Глогау (по-польски: Глогув), следующее: «Отсюда император направил двенадцать отборных отрядов своего сильного войска к бургу (замку. – Примеч. авт.) Нимпч, носящему это имя, поскольку он был некогда построен нашими <…>. Он расположен в Силезском краю, получившем некогда свое название от весьма высокой и обширной горы. Последняя, вследствие своего расположения и своей величины, пользовалась большим уважением у всех жителей, когда там еще господствовало нечестивое язычество…»