Двадцать пять рассказов о призраках

Месть дерева (Элеанор Ф. Левис)

Сквозь окна салуна Джима Дейли в маленьком городке Си… заходящее солнце струилось желтыми пятнами, освещая стаканы, разбросанные по столам, и лица нескольких мужчин, собравшихся у бара. В основном это были фермеры, с небольшим количеством лавочников, в то время как видным среди них был деревенский редактор, и все они обсуждали поразительную новость, которая распространилась по городу и его окрестностям. Весть о том, что Уолтер Стедман, рабочий с ранчо Альберта Келси, напал и убил дочь своего хозяина, дошла до них и посеяла всеобщий ужас среди людей.

Фермер заявил, что он видел совершенное преступление, когда шел по соседнему переулку, и, всегда отличавшийся трусостью, вместо того, чтобы броситься на помощь девушке, окликнул группу шахтеров, которые возвращались с полуденной трапезы через поле неподалеку. Однако, когда они добрались до места, где Стедман (как они предполагали) совершил свое черное дело, там лежала только девушка в мертвой неподвижности. Ее убийца воспользовался возможностью сбежать. Группа прочесала лес в поместье Келси, и как раз в тот момент, когда они приближались к самому дому, появление Уолтера Стедмана, странно нетвердой походкой направлявшегося туда же, заставило их ускорить шаг.

Вскоре он был взят под стражу, хотя и заявлял о своей непричастности к преступлению. Он сказал, что только что сам видел тело по дороге в участок, и что, когда его нашли, он шел в дом за помощью. Но они посмеялись над его историей и бросили его в крошечную, душную городскую тюрьму.

Каковы были их доказательства? Уолтер Стедман, молодой парень лет двадцати шести, приехал из города в их тихий городок как раз в самые тяжелые времена в поисках работы. Большинство мужчин, живущих в городе, были честными парнями, добросовестно выполнявшими свою работу, когда могли ее получить, и когда они в обществе попросили Стедмана выпить с ними, он довольно пренебрежительно отказался. Его называли “Этот чертов городской парень”, и их ненависть и зависть усилились, когда Альберт Келси нанял его, предпочтя любому из них. Время шло, история восхищения Стедмана Маргарет Келси разошлась по свету с добавлением информации о том, что дочь его работодателя оттолкнула его, заявив, что не выйдет замуж за простого рабочего. Итак, Стедман, когда эта новость достигла ушей его работодателя, был уволен, и это, значит, была его месть! Для них этих доказательств было достаточно, чтобы признать его виновным.

И все же в тот день, когда Стедман, скорчившись на полу камеры, терял надежду, зная, что никто не поверит его рассказу и что его незаслуженное наказание будет быстрым и верным, бродяга, сев в товарный вагон в нескольких милях от города, умчался с места своего преступления.

Из крошечного окошка своей тюрьмы Уолтер Стедман мог видеть красное зарево небес, предвещавшее закат солнца. Итак, красное солнце его жизни скоро должно было сесть, жизни, которая была невинна, и которая теперь должна была закончиться за поступок, которого он никогда не совершал. Самым ярким из всех видений, пронесшихся в его сознании, было видение Маргарет Келси, лежащей в том виде, в каком он впервые нашел ее, только что вырвавшейся из рук своего убийцы. Но было и другое, более нежное видение. Как долго они с Маргарет пытались сохранить свою тайну, пока Уолтера не повысили на более высокую должность, чтобы он мог просить ее руки, не опасаясь враждебности отца! Затем пришло воспоминание о дневной встрече между ними в лесу поместья Келси – как, как раз когда они расставались, Уолтер услышал шаги рядом с ними и, резко оглянувшись, увидел злобное, хмурое, кровожадное лицо, выглядывающее из кустов. Он направился к нему, но обладатель этого лица поспешно удалился.

Сплетничающие горожане неверно истолковали этот роман, и когда Альберт Келси услышал об этой тайной встрече от человека, который позже стал лидером мафии, и уволил Стедмана, они поверили, что молодой человек сделал официальное предложение и был отклонен. Но правосудие пошло не так, как оно делало бесчисленное количество раз прежде, и будет снова. Невиновный человек должен был быть повешен, даже без суда, в то время как виновный был волен бродить, где ему заблагорассудится.

В ту осеннюю ночь темнота наступила быстро, и только звезды делали все возможное, чтобы осветить сцену. Группа людей, все в масках, и имея в качестве лидера того, кто с самого прибытия Стедмана в город питал тайную ненависть к молодому человеку, вытащила Стедмана из камеры и прошлась по городу, бросая вызов всем, бросая вызов даже самому Богу. Они пошли вдоль шоссе к “перекрестку” фермера Брауна, бдительно охраняя своего пленника, изможденное лицо которого было освещено фонарями. Он шел среди них медленным шагом, полный безнадежности.

– Это хорошее дерево, – сказал вскоре их лидер, останавливаясь и указывая на раскидистый дуб; когда узел был готов и Стедман наступил на ящик, он добавил, – если тебе есть что сказать, тебе лучше сказать это сейчас.

– Я невиновен, клянусь перед Богом, – ответил обреченный человек. – Я никогда не отнимал жизнь у Маргарет Келси.

– Предоставь доказательства, – издевался лидер, и когда Стедман ничего не сказал, он коротко рассмеялся.

– Приготовиться, люди! – отдал он приказ. Ящик был отброшен в сторону, а потом – только корчащееся тело раскачивалось взад и вперед во мраке.

Перед мужчинами стоял их лидер, наблюдая за корчами тела с молчаливым ликованием.

– Я открою вам секрет, ребята, – внезапно сказал он. – Я сам охотился за той бедной убитой девушкой. У меня было чертовски мало шансов; но, клянусь…, у него было так же мало!

Пауза, затем:

– Он покинул эту землю. Снимите его, ребята!

* * * * *

– Это бесполезно, сынок. Я откажусь от этой проклятой штуки как от плохой работы. Есть что-то странное в этом дереве. Ты видишь, как его ветви уравновешивают его? Мы разрубили ствол почти надвое, но оно не падает. Вокруг полно других; мы возьмем одно из них. Если бы у меня была с собой длинная веревка, я бы повалил это дерево, но при том, как оно стоит, лезть на него означало бы рисковать жизнью человека. Конечно, в этом и вся штука.

Итак, старый фермер Браун взвалил на плечо свой топор и направился к другому дереву, его сын последовал за ним. Они пилили и рубили, рубили и пилили, и все же высокий белый дуб, ветви которого торчали почти так же ровно, как если бы они были ненастоящими, стоял прямо и твердо.

Фермер Браун, хорошо известный своей слабостью и трусостью, который, наблюдая за убийством дочери Альберта Келси, в испуге принял за преступника другого, теперь из суеверия позволил дубу стоять, потому что его хорошо сбалансированное положение спасло его от падения, когда другие деревья были бы повалены. И вот это дерево, то самое, на котором был повешен невинный человек, было оставлено – для другой работы.

Это была мрачная, дождливая ночь – такая ночь может быть только в центральной Калифорнии. Ветер выл, как тысяча демонов, и сжимал деревья в диких объятиях. Время от времени в затишье бури издалека тихо доносилось странное “уху, уху!” совы, в то время как лай койотов будил эхо холмов звуками, похожими на дьявольский смех.

Под ветром и дождем мужчина пробирался сквозь кустарник к фермерскому дому Брауна по кротчайшей дороге. Внезапно он остановился, дрожа, как будто его удерживал какой-то невидимый импульс. Перед ним возвышался белый дуб, колеблющийся и раскачивающийся во время бури.

– Боже милостивый! Это то дерево, с которого я снял Стедмана! – воскликнул он, и странный страх охватил его.

Его глаза были прикованы к дереву, захваченные каким-то неопределимым очарованием. Да, там на одной из самых длинных ветвей все еще болтался маленький обрывок веревки. И затем, взволнованному взору убийцы, эта веревка, казалось, удлинилась, образовав на конце скользящий узел, узел, который охватывал фиолетовую шею, в то время как под ним корчилось и раскачивалось тело человека!

– Черт бы его побрал! – пробормотал он, направляясь к висящему телу, как будто собираясь помочь веревке в его удушении. – Он всегда будет следовать за мной? И все же он заслужил это, подлый злодей! Он лишил ее жизни…

Он так и не закончил фразу. Белый дуб, возвышавшийся над ним своей мощью, казалось, рос, как бешеное живое существо. Внезапно раздался треск, и под упавшим деревом лежал убийца Стедмана, раздавленный и искалеченный.

Из промежутка между сломанным стволом и оставшимся пнем выскочила серая, смутная фигура и промчалась мимо неподвижной фигуры человека, прочь в дикую черноту ночи.

Вагонный призрак

Все задрапировано синей джинсовой тканью – приморский коттедж моей подруги Сары Пайн. Она попросила меня пойти туда с ней, когда она откроет его, чтобы привести в порядок к лету. Она призналась, что немного нервничала при мысли о том, чтобы войти туда одной. А я всегда готова к приключениям. Такое количество синего денима меня несколько удивило, потому что синий цвет не подходит к цвету лица Сары – она всегда предпочитает какой-нибудь оттенок красного. Она заметила мое удивление; она очень близорука и поэтому видит все каким-то шестым чувством.

– Тебе не нравятся мои портьеры, занавески и скатерти, – сказала она. – Мне тоже. Но я сделала это, чтобы приспособиться. И теперь, я надеюсь, он покоится в своей могиле.

– Чья могила, ради всего святого?

– Мистера Дж. Биллингтона Прайса.

– И кто он такой? Он не кажется известным человеком.

– Тогда я расскажу тебе о нем, – сказала Сара, садясь прямо перед одной из этих штор. – Прошлой осенью я уезжала отсюда в Нью-Йорк на скоростном экспрессе, известном как "Летающий янки". Конечно, я подумала о "Летучем голландце" и вагнеровской музыкальной постановке "сверхъестественной легенды", о том, как все изменилось в наши дни и так далее. Затем я посмотрела в окно на пейзаж, на горизонт, который, казалось, описывал большую дугу, когда поезд мчался дальше. Время от времени "краем глаза" у меня возникало впечатление, что в кресле за три или четыре номера от меня на противоположной стороне вагона сидит мужчина. Каждый раз, когда я видела эту фигуру, я смотрела на стул и убеждалась, что он пуст. Но это был странный обман зрения. Я подняла свой лорнет, и кресло стало еще более пустым, чем раньше. В нем, конечно, никого не было. Но чем больше я узнавала, что оно пустое, тем яснее видела этого человека. Всегда краем глаза. Это заставляло меня нервничать. Когда пассажиры входили в вагон, я боялась, как бы они не заняли это место. Что произойдет, если они это сделают? На кресло положили сумку – от этого мне стало не по себе. Сумку забрали на следующей станции. Затем на сиденье поместили ребенка. Он начал смеяться, как будто кто-то нежно пощекотал его. В этом кресле было что-то странное – его номер был тринадцать. Когда я отвела от него взгляд, у меня возникло сильное впечатление, что какой-то человек, сидящий там, наблюдает за мной. В самом деле, не стоит потакать таким фантазиям. Итак, я нажала на электрическую кнопку, попросила швейцара принести мне столик и, достав из сумки колоду карт, принялась развлекать себя раскладыванием пасьянса. Я ломала голову, куда положить семерку пик. Куда ее можно деть? – пробормотал я себе под нос. Голос позади меня подсказал: "Сыграй четверку бубен на пятерку, и ты сможешь это сделать". Я опешила. Единственными пассажирами вагона, кроме меня, были молодожены, мать с тремя маленькими детьми и типичный проповедник одной из самых строгих сект. Кто говорил? "Положите четверку, мадам", – повторил этот голос.

Я испуганно оглянулась через плечо. Сначала я увидела голубоватое облако, похожее на сигарный дым, но без запаха. Затем зрение прояснилось, и я увидела молодого человека, который, как я поняла тонким чутьем, был видимый и невидимый пассажир, на стуле номер тринадцать. Очевидно, он был коммивояжером – и призраком. Конечно, призрак коммивояжера звучит нелепо – они такие невероятно живые! Или же ты ожидал бы, что мертвый коммивояжер будет особенно мертвым, а не ‘ходячим’. Это был самый заурядный на вид призрак, радушный, напористый, деловой. В то же время на его лице было выражение крайнего отчаяния и ужаса, что делало его еще более нелепым. Конечно, нехорошо позволять незнакомцу говорить с собой, даже на такую безличную тему, как бубновая четверка. Но призрак – не может быть никаких правил этикета о разговоре с призраком! Моя дорогая, это было ужасно! Это существо показало мне, как разыграть все карты, а затем попросило меня выложить их снова, чтобы он мог дать мне несколько умных советов. Я была слишком поражена и встревожена, чтобы говорить. Я могла только раскладывать карты, как он говорил. Я так и делала, чтобы не казаться, что слушаю пустой звук, и не прослыть сумасшедшей. Вскоре призрак заговорил снова и рассказал мне свою историю.

– Мадам, – сказал он, – я езжу взад и вперед на этой машине с 22 февраля 189… года. Семь месяцев и одиннадцать дней. За все это время я ни с кем не обменялся ни словом. Для коммивояжера это довольно сложно, можете мне поверить! Вы знаете историю о Летучем голландце? Что ж, это почти мой случай. На мне лежит проклятие, и оно не будет снято, пока какая-нибудь добрая душа.... Но я забегаю вперед в своем рассказе. В тот день нас было четверо, мы ехали в разные места. Один из молодых людей занимался шерстью, другой – разрыхлителем, третий – сапогами и туфлями, а я – хлопчатобумажными изделиями. Мы встретились на дороге, сели вместе и разговорились. Эти ребята нагло врали о своих продажах, хотя это был День рождения Вашингтона. Продавец разрыхлителя увеличил количество проданных им товаров больше, чем могла бы сделать целая банка его продукции. Я сказал чистую правду, что мне еще не удалось совершить продажу. И тогда я поклялся – не в легкомысленном, бодром стиле словесных изысков, а в большой, круглой, бросающей вызов небесам клятве, – что продам ящик синих джинсов в этой поездке, даже если это займет у меня целую вечность. Разговоры нас утомили, и когда поезд остановился в Ривермуте, мы вышли выпить пива. Знаете, там хорошо – простите, я забыл, что разговариваю с дамой. Ну, нам пришлось бежать, чтобы попасть на борт. Я оступился, упал под колеса, и следующее, что я помню, это то, что они проводили дознание по моим останкам; в то время как я, выпотрошенный, сидел на углу стола гробовщика, гадая, кто из присяжных коронера, вероятно, захочет иметь дело с синими джинсами.

Тогда я вспомнил свою злую клятву и понял, что я был душой, обреченной скитаться, пока мне не удастся продать этот товар. Я заговорил раз или два, предлагая джинсы по низкой цене, но меня никто не заметил. Вердикт: смерть в результате несчастного случая; халатность покойного; железнодорожная корпорация не виновата; покойный вышел за пивом на свой страх и риск. Другие коммивояжеры взяли на себя заботу о останках и написали моим родственникам прекрасное письмо о моих социальных качествах и моей впечатляющей беседе. Хотел бы я, чтобы в тот раз это было менее впечатляюще! Я мог бы солгать о своих продажах или сказать, что надеялся на большую удачу. Но после этой клятвы делать было нечего. Взад и вперед, взад и вперед, по этой дороге, в кресле номер тринадцать, до самой вечности. Никто не подозревает о моем присутствии. Они сидят у меня на коленях – я играю в удачу, когда это хороший ребенок, как это было сегодня днем! Они наваливают на меня обертки, сумки и даже железнодорожную литературу. Они играют в карты у меня под носом – и какие же тупицы некоторые из них! Вы, мадам, первый человек, который заметил меня; и поэтому я осмелился заговорить с вами, не желая никого обидеть. Я вижу, что вам жаль меня. Теперь, если вы помните историю о Летучем голландце, он был спасен милосердием доброй женщины. На самом деле Сента вышла за него замуж. Теперь я не прошу ничего подобного. Я вижу, что вы носите обручальное кольцо, и, без сомнения, вы делаете кого-то счастливым. Я сам не был женатым человеком и, естественно, не являюсь женатым призраком. И это в любом случае не имеет никакого отношения к делу. Но если бы вы могли – я не думаю, что вам это пригодится, – но если бы вы были расположены проявить доброе, искреннее, христианское милосердие – я был бы бесконечно благодарен, и вы смогли бы купить ящик джинсовой ткани за 72,50 доллара. А такое качество сегодня стоит 80 долларов. Вы согласны, мадам?

Речь бедного призрака была не очень красноречивой, но в его глазах был сильный, нетерпеливый блеск, который был ужасен. Что-то – жалость, страх, я не знаю, что – заставило меня. Я решила обойтись без этого бело-золотого вечернего плаща. Вместо этого я отдала призраку 72,50 доллара и взял у него квитанцию на эту сумму, подписанную Дж. Биллингтоном Прайсом. Затем он довольно улыбнулся, с чувством поблагодарил меня и вернулся на стул номер тринадцать. Несколько раз во время путешествия, хотя я больше не видела его, я чувствовала себя ошеломленной. Когда поезд прибыл в Нью-Йорк, и я вместе с другими пассажирами сошла с поезда, мне показалось, что сильная рука взяла меня под локоть, помогая спуститься по ступенькам. Пока я шла по станции, моя сумка, которая никогда не была тяжелой, казалось, стала невесомой. Я полагаю, что призрак из вагона шел рядом со мной, неся сумку, ручка которой все еще оставалась в моей другой руке. Действительно, раз или два мне показалось, что я почувствовала прикосновение холодных пальцев к своим. С тех пор у меня нет причин предполагать, что бедный призрак не успокоился. Я надеюсь, что это так. Но я никогда не ожидала и не желала синей джинсовой ткани. Однако на следующий день к нашей двери подъехала подвода, принадлежащая крупному оптовому дому, и доставила ящик джинсовой ткани с квитанцией на то же самое. Что мне оставалось делать? Я не могла заниматься продажей синей ткани; я не могла отдать ее, поэтому я пустила ее на коттедж – и ты знаешь, как это отразилось на моем цвете лица. Пожалей меня, дорогая! И поверьте мне, легкомысленной женщине, какой бы я ни была, что я спасла душу ценой собственного тщеславия. Моя история рассказана. Что ты о ней думаешь?