Адольф Тьер: судьба французского либерала первой половины XIX века

В 1930 году впервые Тьер выходит на первый план в определении ответственных за Парижскую коммуну. Жюль Исаак – автор французского учебника впервые четко возлагает вину на Тьера, потому что он не предотвратил бойню, уехал из Парижа. «Тьер не пытался сопротивляться <…> он покинул Париж <…> оставив все восставшим и даже покинув форты». Исаак считал, что в этом деле Тьер и его правительство неосторожно действовали под напором крупных финансистов. Тьера призывали сначала покончить с коммунарами, а затем поскорее расплатиться с прусскими долгами. Исаак ссылался на публикацию парламентского расследования по восстанию 18 марта. Тем не менее тон Исаака был сдержанным и очень осторожным. В глазах Жюля Исаака услуги, оказанные Тьером стране, в значительной степени одерживали верх над ошибками и оплошностями, совершенными в марте 1871 года в Париже.

Следует также отметить, что до 1945 года все светские авторы признавали искренность перехода бывшего министра-орлеаниста к защите республиканизма и его решающий вклад в утверждение республиканского строя. Некоторые авторы выражали признательность Тьеру за то, что он вместе с Гамбетта выступал как блестящий защитник наследия Великой французской революции и был против реакционности правых, заседавших в парламенте, и потому принял сторону Республики.

В католических учебниках отношение к Тьеру было более сдержанным. Их авторы видели заслугу политика в том, что он так быстро сумел освободить территорию Франции от пруссаков, но поражение Коммуны и финансовое, и военное возрождение Франции они приписывали не Тьеру, а Ассамблее в Версале и одному «способному министру финансов» Пуйе-Кертьеру[115]. Особенно католики упрекали Тьера за то, что он «благоприятствовал на частичных выборах прогрессивно мыслящим кандидатам» и что он, бывший министр Луи-Филиппа, своим молчанием предал дело монархии.

Даже после окончания Второй мировой войны, когда французские католики стали неотъемлемой частью республиканского строя через католическую политическую партию МРП, озлобленность в отношении Тьера явно продолжала ощущаться. В учебнике, опубликованном в 1949 году, при описании финансового и военного возрождения Франции между 1871 и 1873 годами, авторы ни разу не упомянули имя главы государства Тьера, используя только безличное местоимение «on» (мы. – Примеч. И.И.). Обвинения в предательстве монархии Тьеру не было открыто и явно сформулировано, но оно читалось между строк. Хотя католики были довольно критичны в отношении Тьера, их критику невозможно сопоставить с той, которая понеслась в его адрес после 1945 года от светских авторов, – она была гораздо слабей.

Один из биографов Тьера Ш. Помарэ особо выделил роль Тьера как «освободителя Франции». Это, кстати, явилось причиной написания книги.

Ш. Помарэ, бывший министр в правительстве Петэна в 1940 году, вспоминал: «Я решил написать книгу о Тьере, так как он знал, как сопротивляться оккупантам». Это вселило силы в автора, когда тот был в немецком плену[116], и позволило писателю провести историческую параллель: «История Тьера весьма актуальна. Он поддерживал величие Франции. Благодаря ему побежденная страна поднялась, и быстро, и с какой гордостью перед ошеломленным врагом. Благодаря ему появилась Третья Республика, самый продолжительный по времени режим, который знала Франция с 1789 года»[117].

Другой французский биограф Тьера Жорж Ру также благоволил своему герою. Он отмечал: «Тьер – это весь наш XIX век. Реставрация, Июльская монархия, Революция 1848 года, Вторая империя, Война 1870 года, Парижская Коммуна, Третья Республика. Этот человек все видел, все пережил и все совсем рядом. Он был очевидцем и актером. Он не только участвовал в каждом из этих событий, играя там решающую роль, но еще в течение всех этих следующих друг за другом потрясений он часто воплощал душу самой Нации. Казалось, ему одному принадлежал весь мир, мир XIX века, у которого было величие и слава, которые были и у самой Франции»[118].

После Второй мировой войны происходит явный разрыв в классическом представлении Тьера. Это – важный этап в эволюции восприятия политика во французском обществе. С этого времени можно говорить о глубокой деградации его образа.

В период с 1945 по начало 80-х годов XX века Тьер предстал как карлик, ненавидевший простой народ и воплощавший в себе все худшие буржуазные ценности. В этот период во всех французских учебниках все пороки буржуазии стали приписываться ему – тщеславие, честолюбие, надменность, спесь, амбиции.

В период с 1945 по 1975 год светские учебники во Франции приписывали Тьеру, этому «старикашке», три серьезных проступка: 1) то, что он спровоцировал восстание в Париже в результате своих недальновидных действий (а может быть, и совершенно осознанно), а затем безжалостно его подавил; 2) при восстановлении Франции он руководствовался исключительно интересами буржуазии и в ее пользу принимал все важные решения; 3) консервативная республика была выбрана Тьером не по политическим убеждениям, а в силу оппортунизма; наконец, он цеплялся за власть всеми силами.

Большинство светских авторов подчеркивали, что именно для того чтобы завоевать доверие деловых кругов, 18 марта 1871 года Адольф Тьер неожиданно принял решение захватить пушки коммунаров, чем в итоге спровоцировал трагическую казнь генералов Лекомта и Клемана Тома. Эта первая ошибка ввиду недостатка хладнокровия привела ко второй – хаотичному уходу из столицы, «невзирая на мольбы Ферри, верившего в возможность дальнейшего сопротивления бунту»[119].

Тьер нес прямую ответственность за жестокое подавление Коммуны. «Против Парижа Тьер организовал настоящую карательную экспедицию»[120], – писали авторы французских учебников. Хотя в разных книгах признавались заслуги маленького «авторитарного старика» в столь быстром восстановлении страны, но все же подчеркивалось, что много современников Тьера должны были разделить с ним титул «освободителя территории». Также отмечалось, что любая его реформаторская деятельность в области администрации, финансов и в военной сфере проводилась только в пользу одной лишь буржуазии[121].

В целом деятельность Тьера по возрождению Франции после 1945 года ограничивалась авторами учебников сугубо практическими мерами по выходу из катастрофического состояния. Проекты по обязательному начальному образованию, по свободе ассоциаций не приписывались ему, упускались из виду. «Собрание было готово предложить более глубокие реформы. Тьер этому противостоял. Буржуазия, богатые классы оставались у власти и сохраняли свои привилегии»[122]. По мнению этих авторов, политик «олицетворял консервативные буржуазные и деловые круги».

Был ли Тьер истинным республиканцем – другой вопрос, который ставили авторы учебников по истории Франции. Светские и католические авторы сходились во мнении, что нет. Способный политик был вынужден одеть на себя республиканские тоги, чтобы подольше оставаться у власти, и в этом проявился его оппортунизм – таково общее мнение всех авторов.

Тьер был сброшен с пьедестала светскими учеными, но и католики тоже не поддержали его позитивный образ. Для католиков он оставался, несмотря на внешнюю буржуазную респектабельность, старым революционером. Более того, в учебнике середины 50-х годов XX века было написано, что Тьер был «бывшим карбонарием, никогда не любившим королей»[123]. Таким образом, сознательно или нет, но его перепутали с Луи-Наполеоном Бонапартом. Но если отношение католиков к Тьеру было продиктовано некоторой приглушенной ностальгией по монархии, то как объяснить резкую радикализацию мнений светских ученых, которые до 1945 года буквально носили его на руках?

Это можно объяснить только тем, что после Второй мировой войны, во многом благодаря активному участию левых политических сил в движении Сопротивления, значительно усилилось влияние левых идей во Франции. Французские коммунисты реабилитировали Парижскую коммуну и систематически девальвировали роль Тьера – воплощение ненавистной им буржуазии. Как раз в это время появляется много книг по истории Парижской коммуны и истории всего рабочего движения во Франции XIX века[124]. Так, одним из заметных историков той поры был Жан Брюа. В своей книге, изданной в 1952 году по поручению Всеобщей конфедерации труда, этот крупный историк рабочего движения во Франции возложил ответственность на Тьера за кровавые репрессии не только в период Парижской коммуны, но и за жестокое подавление восстаний рабочих в Лионе и Париже в 1834 году, когда Тьер был министром внутренних дел правительства Июльской монархии. В своей книге Ж. Брюа спорил с французскими буржуазными историками, в частности с Морисом Реклю, об отношении к Тьеру и его роли во французской истории[125].

Действительно, образ Тьера с момента его смерти в 1877 году поступательно эволюционировал в сторону «черной легенды». Эту особенность отметил один из наиболее поздних биографов политика П. Гираль в 1986 году: «Когда Тьер умер в 1877 году, после того как он господствовал в политической жизни более полувека, печаль была всеобщей: Родина только что потеряла великого деятеля, который хотел помешать войне 1870 года, освободил территорию, восстановил Францию за три года и основал Республику. Но этот образ быстро испортился <…> В наши дни он представляется как ограниченный и эгоистичный буржуа, посредственность, у которого никогда не было будущего в людском сознании как палача Коммуны»[126].

Начиная с 1945 года отмечается скольжение влево всех французских авторов учебников, что было связано с интеллектуальной и политической гегемонией коммунистов и социалистов, усиливших свои позиции в этих областях после 1945 года. Они реабилитировали Коммуну и систематически девальвировали роль Тьера – воплощение ненавистной буржуазии. По мнению французкого исследователя К. Амальви, если бы сразу после Второй мировой войны в учебниках провели аналогию между освобождением Франции 1871–1873 годов и 1944–1945 годов, то в этой ретроспективе Тьер, скорее всего, ассоциировался бы с Петэном, а Коммуна с движением Сопротивления. Однако надо признать, что даже в самых критически настроенных к политику книгах отношение к нему никогда не было абсолютно негативным. Некоторая доля уважения и иногда даже восхищения к Тьеру всегда присутствовала.

С начала 1980-х годов и до нашего времени можно говорить о несколько ином подходе французских историков к личности Тьера и его времени, более нюансированном. В данном случае речь идет не о реабилитации политика, но о скрытой переоценке его роли в истории. Характеристика Тьера, приведенная в учебнике под общей редакцией Антуана Про, звучит очень лаконично: «Тьер умер в 73 года. Революционер в 1830 году, министр в 1840 году, реакционер в 1848 году, арестованный сразу после государственного переворота, лидер либеральной оппозиции при Империи. Живой ум, жестокое сердце, много работы, и все еще страсть к обладанию власти. Так же враждебен к народу, как к абсолютной власти»[127].

Французские авторы признают, что ненавистный палач Парижской коммуны все же способствовал установлению республиканского строя в современной Франции. Как отмечали современные французские историки Серж Берстайн и Пьер Мильза, «подавление Коммуны уничтожило на десять лет революционное движение во Франции. Но в то же время оно утвердило доверие буржуазии к республике, поддерживающей порядок и более не являющейся синонимом Террора»[128]. В учебнике под редакцией Жака Марселя подчеркивалось, что «кровавая неделя» показала, что Республика может также обеспечивать порядок.

Эту постепенную эволюцию образа Тьера с середины 1980-х годов можно объяснить двумя основными причинами. Во-первых, смена политического климата во Франции после 1981 года, вызванная крушением коммунистической идеологии в этой стране, способствовала изменению восприятия французами XIX века: каждому участнику исторических событий было дано право высказаться, несмотря на симпатии и антипатии к тем или иным историческим протагонистам[129].

Яркими примерами тому являются учебник Жака Марселя и учебник Сержа Берстайна и Пьера Мильза. Так, Жак Марсель приводит рядом два текста: «Прокламацию Тьера, адресованную парижанам 8 мая 1871 года» и отрывок из книги Жака Ружери о жестоком подавлении Парижской коммуны. Аналогично поступили Серж Берстайн и Пьер Мильза. В своем учебнике они поместили рядом манифест Коммуны 26 марта 1871 года и прокламацию Тьера 8 мая 1871 года. Предоставив французам возможность исторического выбора, эти авторы тем не менее не снимают ответственности с него за бойню 1871 года.

Во-вторых, «открытие» французского либерализма XIX века, связанное с возросшим интересом к творчеству Алексиса де Токвиля, его переосмысление самими французами также благотворно сказалось на оценке деятельности А. Тьера[130]. В этом контексте французские ученые пытаются проследить длинную политическую карьеру Тьера. При этом они не противопоставляют Тьера-революционера 1830 года Тьеру-консерватору 1871 года, как это обычно делали между 1945 и 1975 годами. Это переосмысление деятельности политика отчетливо проявилось в оценках современного французского ученого Робера Франка: «Этот человек (Адольф Тьер. – Примеч. И.И.) в наилучшей степени воплощает французский либерализм XIX века. Его политическая эволюция, произошедшая на несколько лет раньше, указывает на эволюцию буржуазии той эпохи. Либерал при Реставрации, орлеанист при Луи-Филиппе, в партии сопротивления вначале, затем критичный в отношении Гизо, он проявляет себя одновременно привязанным к свободам и недоверчивым к всеобщим выборам. Будучи основателем партии порядка при Второй республике, он благоприятствовал кандидатуре Луи-Наполеона Бонапарта, но боролся с его амбициями о личном правлении. Арестованный и изгнанный в 1851 году, он вернулся во Францию в 1852 году, чтобы примкнуть к либеральной оппозиции. Выступая против войны 1870 года, избранный главой исполнительной власти в 1871 году, он подавил безжалостно Коммуну и примкнул к Республике, когда понял, что она больше не является синонимом революции. Сброшенный в 1873 году, он поддержал Гамбетта и республиканцев во время избирательной кампании 1877 года, накануне своей смерти».

В британской историографии 70–80-х годов XX века отношение к Тьеру всегда было спокойным и ровным. В работах английских историков той поры он предстает как бесспорно крупный политический деятель Франции XIX века. Например, английский историк второй половины XX века Теодор Зелдин в своей книге «Франция. 1848–1945» с восхищением писал о политике: «Тьер был одним из самых проницательных мастеров политической игры во Франции XIX века. Он исполнил ведущую роль в установлении Июльской монархии в 1830 году, в избрании Луи Наполеона президентом в 1848 году, в разгроме Коммуны и основании режима 1871 года. Он производил впечатление непревзойденной ясности ума. Говорили, что нет такого предмета, сколь угодно сложного, которого он не мог бы понять. Безусловно, он мог оставлять такое впечатление: имея твердые убеждения по всем вопросам, он был одним из лучших ораторов своего времени и обладал даром убеждения. Его способности к руководству людьми были безграничны, неисчерпаемая энергия, хладнокровие, упорство и решительность делали его непотопляемым. Ему было только 33 года, когда он вознес к власти Луи-Филиппа, в 35 он стал министром внутренних дел, в 36 – членом Французской академии, а всемогущим государственным деятелем он стал, еще не достигнув шестидесяти лет»[131].

Британские историки Дж. Бюри и Р. Томбс, авторы биографии Тьера, также признают в нем видного государственного деятеля, однако довольно скептически относятся к определению его как либерала. Они отмечали: «Как большинство политических ярлыков, понятие “либерал” было очень пространным, неопределенным. К либералам относили людей с порой противоположными взглядами и конфликтующих между собой на личностном уровне»[132]. Другой британский исследователь Сери Кросли, профессор университета в Бирмингеме, изучавший восприятие исторических трудов Тьера в Англии, признавал, что «либерализм Тьера – это определенная проблема для британцев». Он также добавил, что «англичане плохо понимают, как можно сочетать либерализм с централизмом власти и враждебностью к свободному обмену»[133]. Это мнение, отражающее в целом позицию англичан, было высказано во время коллоквиума, состоявшегося в конце 1990-х годов во Франции. Материалы этого коллоквиума были опубликованы в 1998 году. В коллоквиуме, состоявшемся в Марселе 14 ноября 1997 года и приуроченном к 200-летию со дня рождения А. Тьера, приняли участие такие крупные французские историки, как Морис Агюлон, Жан Тюлар и Жан-Ив Молье.

Крупный французский историк Жан Тюлар вообще склонен даже героизировать Тьера. Так, в своей книге «Наполеон» он писал о появлении целого ряда «спасителей Франции», к числу которых, по его мнению, можно отнести и Тьера[134]. Помимо Наполеона и Тьера в ряды «спасителей Франции» Тюлар записал Кавеньяка, Наполеона III, Петэна и де Голля.

В годы Июльской монархии наиболее известным эпизодом с участием Адольфа Тьера по-прежнему остается его внешнеполитическая деятельность в период Восточного кризиса в 1840 году. Оценки его деятельности в различных национальных историографиях разнятся.

Во французской историографии позиция, занятая Тьером во время Восточного кризиса, рассматривается по-разному. Историки консервативного направления, например Эдуар Дрио[135], апологет внешней политики Франции, полностью оправдывают действия Тьера на Ближнем Востоке. Так, по мнению Дрио, Франция, поддерживавшая Мухаммеда Али, хотела лишь обеспечить самостоятельность Египта. Дрио считал Тьера борцом против русской и английской экспансии. Дрио проводит мысль о традиционной дружбе Франции с народами Сирии, Ливана, Египта, поэтому он пытается сгладить противоречивую политику Тьера по отношению к Египту в годы второго турецко-египетского кризиса.

Либеральное и республиканское направления (представленные Антонэном Дебидуром и Пьером Ренувеном соответственно[136]) видят лишь политическое соперничество держав и вскрывают ошибки французского правительства и в целом всего внешнеполитического курса Луи-Филиппа в Восточном вопросе. Так, А. Дебидур отмечал существование англо-французских противоречий, однако сводил их к стремлению Пальмерстона унизить Тьера. Либеральный историк Дебидур сделал вывод о том, что Июльская монархия, потерпевшая дипломатическое поражение в ходе конфликта, бесповоротно себя скомпрометировала как во Франции, так и среди населения ближневосточных стран.

П. Ренувен видел сущность противоречий прежде всего в политическом соперничестве. Восточный вопрос того времени он рассматривал как дипломатическую дуэль между Пальмерстоном, Тьером и Николаем I. Противоборство европейских дипломатий на Ближнем Востоке не рассматривалось им как борьба за рынки и сферы влияния.

Консервативные и либеральные французские историки оправдывали и приветствовали экспансионистские планы правительства Луи-Филиппа. Не менее показательно их отношение к проблемам создания национальных государств на Ближнем Востоке. Отказывая им в праве на самостоятельное развитие, они считали необходимым вмешательство Франции в их внутренние дела. Стремление доказать «благородство» и «бескорыстие» французского правительства, справедливый характер защиты арабского мира против английской и русской агрессии характерно для историков обоих направлений.

Англосаксонская историография Восточного вопроса – зеркальное отражение французской историографии. Разница заключается в том, что место Франции как главного попечителя и благодетеля Турции и всего Ближнего Востока занимает в англосаксонской историографии Великобритания. В работах английских и американских историков прослеживается апологетический подход к политике Великобритании, которую авторы трактуют как «миролюбивую» в отношении Ближнего Востока. Они обеляют английскую колониальную политику и обвиняют французских политиков в предательстве англо-французского союза[137].

Большой вклад в изучение Восточного вопроса внесли арабские историки. Они ввели в научный оборот новые документальные материалы, хранящиеся в архивах Сирии, Ливана и Египта. До первой мировой войны они стояли на профранцузских позициях[138]. После первой мировой войны в Египте появилась обширная литература о Мухаммеде Али. Этому способствовала широкая публикация источников по истории его правления. Из многочисленных работ особого внимания заслуживает монография Сабри, посвященная Восточному вопросу. Автору удалось преодолеть французское влияние – его концепция сугубо национальна. Однако Сабри доброжелательно относится к политике Тьера, так как тот поддерживал стремление Мухаммеда Али к независимости. Большое внимание автор уделил взаимоотношениям турецкого султана с Мухаммедом Али. Вопросы освещаются на обширном документальном материале, почерпнутом автором из египетских архивов. Сабри показал провокационный характер политики Англии на Востоке. Как и большинство арабских историков, Сабри рассматривает подписание Лондонских конвенций как национальное бедствие для Египта, так как эти соглашения открыли дорогу для проникновения английского капитала в египетскую экономику.

В 1958 году в Бейруте была издана работа современного ливанского историка Адель Исмаила «История Ливана с XVII века до наших дней». Четвертый том этого труда был посвящен периоду с 1840 по 1860 год. А. Исмаил опирался на большой круг европейских и арабских источников. Он привлек корреспонденцию дипломатического, военного и морского ведомств Франции и, что особенно ценно, использовал материалы бейрутских архивов – Национального музея, библиотеки Университета Св. Иосифа, библиотеки Американского университета. Работа Исмаила касается событий, последовавших за египетским кризисом 1840 года, но в первой главе автор подробно рассматривает восстание сирийцев против египетских властей и иностранную интервенцию 1840 года.

К арабской историографии можно причислить книгу французских историков Рене и Жорж Каттауи, турок по национальности, поскольку в своей книге они отразили присущее арабской историографии видение восточного вопроса. Их книга «Мухаммед Али и Европа» посвящена 100-летней годовщине со дня смерти основателя египетской династии. Работа написана на основе широкого круга европейских и арабских источников и прежде всего на материалах русского консульства в Александрии. В противовес концепции англосаксонских историков эти авторы подвергают резкой критике политику Великобритании на Ближнем Востоке, утверждают, что она никак не могла вызвать одобрение у народов Сирии, Ливана, Египта. Каттауи рассматривают иностранную интервенцию в Сирию как захватническую со стороны Англии. Авторы доказывают, что исторически прогрессивным было объединение всех мусульманских народов Османской империи под властью Мухаммеда Али. При этом они не замечают экспансионистских целей египетского паши и, напротив, оправдывают его панарабистскую программу. Тем самым эти историки оправдывали и колониальную политику Франции, мечтавшей в то время о создании арабской империи под своим покровительством.