Безмолвные лица

Наконец слово взял председатель совета Магнус Хокан. Это был человек, на которого равнялись многие жители Гримсвика, в том числе и Эрик. Он олицетворял собой образ успеха, достигнутого тяжелым трудом и упорством. В свои сорок два года выглядел довольно внушительно: высокий рост, широкие плечи, волосы с идеальным пробором, аккуратная светлая борода. Его безупречный внешний вид только подчеркивал статус одного из самых влиятельных людей города.

Господин Хокан особенно вдохновлял Эрика тем, что сам был воспитан в приюте. И свой путь начинал с малого. Приехав в Гримсвик еще юношей, он посвятил себя тяжкому труду. Его целеустремленность и упорство позволили за двадцать лет сколотить значительное состояние. Магнус стал владельцем крупной лесопилки и нескольких торговых лавок, что обеспечило ему уважение и влияние в обществе. Его материальные вклады в развитие Дома Матери были не в сравнение больше остальных.

Каждое слово господина Хокана на совете звучало весомо, и многие ждали его мнения как окончательного решения.

– Уважаемые дамы и господа, – сказал он, когда вышел в центр зала, – рад видеть вас в здравии, но горестно от того, что в своих поступках вы ничем не лучше преступника, стоящего перед вами.

– Он убил наших детей, – выкрикнул кто-то из толпы и тут же попытался укрыться за спинами других. Магнус быстро нашел его взглядом.

– Йорв, у тебя даже нет детей.

Полицейский пригрозил наглецу дубинкой. После этих слов Магнус посмотрел на подозреваемого, затем обратился к судье:

– Признаюсь, все выглядит складно, тут и незнакомец, что хранит тайну, и показания юноши, но разве первый ребенок не пропал месяц назад?

– Верно, – ответил судья.

– Конечно, этот человек мог прятаться в лесах все это время. Тогда зачем же ему ночевать на складах?

– Ваши вопросы, господин Хокан, не имеют смысла, – возразил судья Берг.

– Тогда перейду к сути. Совету недостаточно показаний одного ребенка, чтобы приговорить человека к каторжным работам и уж тем более – к смертной казни.

Кто-то из зала выругался, но Магнус не обратил на это внимания.

– Однако мы согласны, что человек этот несет в себе угрозу, поэтому предлагаем держать его под стражей как главного подозреваемого. И если больше ни один ребенок не пропадет, то это станет наглядным подтверждением вины этого человека.

Советница Ингрид уже набрала в легкие воздуха, чтобы что-то добавить, но Магнус опередил ее вопрос и сказал:

– Но это не значит, что нам стоит прекратить поиски и просто ждать. Мы должны найти похитителя и разыскать наших детей. Даже если найдем только тела.

От холода последней фразы и отзвука металла в голосе по залу прошлась волна недовольства. Но люди не решались перечить Магнусу.

Все это время Эрик не сводил глаз с похитителя. Тот никак не реагировал на слова председателя совета и судьи. Склонив голову, он мерно кивал в такт мелодии, которую слышал только он.

Эрик закрыл глаза. В памяти постепенно проявлялись события ночи. Призрак девушки, которую Эрик принял за мать, звуки флейты – все это вернулось рваными фрагментами и никак не складывалось в общую картину. Но хуже всего то, что стоило мальчику закрыть глаза, как он видел лицо этого человека.

– Так и быть! – Слова пробили вакуум и долетели до слуха. – Приговорен к содержанию в камере до тех пор, пока господин Лейф Хансен не докажет его виновность!

Эрик открыл глаза и замер от ужаса.

Незнакомец смотрел прямо на него.

Камера в тюрьме Гримсвика была небольшой. Каменные стены, холодные и сырые, окружали узника, оставляя лишь узкую щель окна с железными решетками для слабого света и свежего воздуха. У стен стояли две простые деревянные кровати без матраса, между ними – табурет и стол, вырезанные из грубого дерева. Тяжелая дверь с массивным замком и металлическими полосами надежно защищала выход. Мало кто из жителей бывал здесь. А уж если доводилось все-таки попасть, то выносил отсюда хороший урок.

Человек без прошлого лежал на жесткой кровати, думая о своем положении. Память сыграла с ним ужасную шутку. Сон не нес для него никакого облегчения. Наоборот. Каждый новый день начинался с чистого листа. Он не помнил, кто он и как оказался в этом месте. Даже забавно, что завтра он дико удивится тому, что очнулся в тюрьме.

Обычно он оставлял себе хоть какие-нибудь подсказки – с именем и короткой историей. Но все они потерялись, когда его схватили.

Пришлось начинать все заново. Чтобы хоть как-то себя назвать, человек начеркал угольком на каменной стене надпись: «Тебя зовут Грим». Имя это взял в честь названия города. Затем добавил: «Ты невиновен». Грим не был уверен в том, что не похищал детей, но чувствовал, что к этому отношения никакого не имеет.

Почему же тот пацан сказал, что видел его? И как он узнал про шрам на груди?

Грим не знал ответов на эти вопросы. Было бы гораздо проще, если бы стрелявший человек не промахнулся. Хотя какой в этом толк?

Он посмотрел на рану на руке, от которой уже не осталось следа.

В его памяти оставалось место, чтобы запомнить только две вещи. Первое – раны на его теле всегда затягиваются быстро. Второе – шрам на груди никогда не заживает.

Было еще одно. Прямо перед тем, как его обнаружили, он услышал странную мелодию. И теперь она без конца крутилась в его голове, будоража потаенные уголки его больного сознания.

Если в скором времени он не вспомнит, кто он и как попал в этот город, то его, вероятно, обвинят в похищении детей.

Но как вернуть то, чего нет?

С этими мыслями человек без памяти провалился в сон.

Ночь накрыла Гримсвик.

Люди закрывали ставни, запирали комнаты с детьми. По указанию мэра, полицейский Лейф Хансен собрал несколько патрулей из обычных граждан, вооруженных масляными лампами и ружьями. Им следовало пройтись по всем улицам, убедиться, что никто не шатается по городу в ночное время. И при удачном случае напасть на след преступника.

Они ушли с площади, когда часы на городской башне пробили полночь. К часу ночи проверили северную часть, где находились склады. Именно там нашли незнакомца.

К двум часам они дошли до западных ворот – въезд в Гримсвик. Оттуда открывался прекрасный вид на поля, изобилующие крупными камнями и березовыми рощами. Сделав привал около трех ночи, все двинулись по узким улочкам, ведущим сквозь домики в два этажа, к южному краю города. По пути встретился загулявший горожанин Томас. Тот работал часовщиком, хотя чаще его можно было встретить в пабе. Он стал иронично оправдываться, что потерял счет времени, несмотря на свою профессию.

Полицейский Хансен знал часовщика лично и потому обошелся суровым предупреждением.

У южных границ, где начинался густой непроглядный лес, все пошли на запад. Но по пути пришлось отменить патруль.

Сначала раздался дикий крик, а затем звон колоколов.

Фрида Нильсен больше не спала.

Месяц назад ее дочь Марта пропала из своей кровати, из комнаты, где спали еще трое братьев. Девочка была самой младшей и самой любимой. Конечно, Фрида любила и сыновей, но не так, как долгожданную дочь. Теперь ее не стало. Вместе с ней ушел и покой. Стоило женщине закрыть глаза, как фантазия рисовала перед ней пустую кровать и распахнутое окно. В тот момент она даже не смогла закричать. Просто схватила себя за волосы и чтобы было сил потянула вниз. Фрида надеялась, что физическая боль способна заглушить рану в груди.

Пятеро суток они искали ребенка, но не нашли и следа. Ее супруг Гуннар хоть и избегал разговоров о постигшем горе, но сильно осунулся и потерял в весе. Они и раньше еле общались, но теперь, уложив сыновей спать и оставшись наедине, коротали ночь в полном безмолвии.

В этот раз Гуннар ушел патрулировать город. И Фрида понимала, что так он борется с утратой и дарит себе частичку веры. Она бы и сама хотела взять ружье и броситься на поиски убийцы. О, если бы она его встретила, то ни секунды бы не колебалась. Стреляла бы прямиком в его поганую морду. Так, чтобы живого места не осталось.

Но женщин на дежурство не брали. Да и сыновей с кем оставишь?

Старшему недавно исполнилось двенадцать, младший готовился к скорому восьмилетию.

Их гостиная была сердцем жилища. Деревянные панели стен, окрашенные в светлые тона, раньше создавали уют и тепло, а массивный стол в центре комнаты служил местом для семейных собраний. Вечерами, когда зажигался камин, комната наполнялась мягким светом и треском дров. Сейчас же Фрида сидела в холодном одиночестве, глядя на погасшие в камине бревна. Чтобы не замерзнуть, она накрыла ноги пледом.

Переведя взгляд на окно, Фрида сказала:

– Мы обязательно тебя найдем.

В пустой комнате голос звучал непривычно. Гостиная обратилась в храм безмолвия.

– Я знаю, мамочка, – ответила сама себе Фрида, изменив голос на детский.

– И больше никогда тебя не потеряем, – добавила Фрида.

– Да, мамочка, я верю вам и жду этого момента. – Голос Фриды все больше походил на голос дочери.

Затем она замолчала, и в тишину вторглась слабая грустная мелодия флейты. То ли ветер так играл, то ли кто-то из соседей взялся за инструмент. Не важно. Эта мелодия так ладно совпала со струнами души.

– Как ты, доченька? – спросила она.

– Мне холодно, – ответила девочка голосом матери.

– Где ты?

– За окном, жду тебя и братьев.

Последнюю фразу принесли мелодия флейты и морозный ночной воздух. Фриде даже не пришлось притворяться. Окна дома выходили на редкую лесопосадку. Деревья росли на большом расстоянии друг от друга. Голые стволы елей уходили в ночное небо на шесть с лишним метров. За ними начинался лес, который хорошо виднелся днем. Ночью же между деревьев растянулась непроглядная черная пелена.

Женщина подошла к окну. Оказалось, что его не заперли. Даже ставни не закрыли.

– Я здесь, – прозвучал детский голосок.

Фрида отодвинула льняную занавеску и посмотрела во двор.

Мелодия флейты стала громче. Она нагло проникала в сознание, заглушая посторонние звуки. Мир умолк, казалось, существует только одна флейта. Только ее игра.

Черный двор, черные стволы деревьев и туман, мягко расстеленный поверх осенней травы. Звездное небо, небрежно укрытое редкими тучами, и полумесяц, скромно мерцающий в объятиях ночи. Его слабый свет едва мог избавить это место от тьмы.

– Я здесь… – повторила девочка.

Фрида не заметила, как оказалась на улице. Еще мгновение назад она стояла по ту сторону стены, но теперь, следуя голосу дочери и звуку флейты, она прошла сквозь камень и бревна и очутилась на улице.

Из-за ствола черной ели показалась девочка. Ее волосы были аккуратно расчесаны и закрывали большую часть лица. Одета она была в белое праздничное платьице с бантами на рукавах. Ноги ее скрывал туман.

– Я здесь, – прошептала девочка, оставаясь неподвижной. – Ну же, братец, иди ко мне.

Фрида повернула голову.

В трех шагах от нее стоял ее младший сын. В ночной рубашке и отцовских ботинках. Он повернулся к матери и взволнованно спросил:

– Мам, они зовут меня… ты позволишь?

– Конечно, дитя, – ответила Фрида, не обращая внимания на внутреннюю тревогу, которая никак не могла разрушить гипнотические чары мелодии, – не заставляй сестренку ждать.

Мальчик последовал указу матери.

Фрида провожала его взглядом и видела, как сгущается мрак вокруг ребенка. Мелодия флейты внушала ей радость оттого, что брат и сестра встретятся, но материнский инстинкт бил тревогу.

«Верни их», – мысленно приказала себе Фрида. И даже сделала шаг в их сторону, после чего остановилась, очарованная мелодией. Вдалеке смеялись дети. Их голоса эхом разлеталась среди редких деревьев.

Один за другим дети показывали свои безмолвные лица. Бледные, с застывшими улыбками и пустыми глазницами, они парили между деревьев и следили за тем, чтобы Фрида не помешала мальчику примкнуть к ним.

– Иди же к нам, – сказали они единым на всех голосом.

– Мамочка, – прошептал ее сын и растворился во тьме.

Звезды померкли, тьма усилилась и поглотила деревья. Фрида стояла в окружении непроглядной черноты, и все, что она видела, – это детские лица. Словно глиняные античные маски, они парили вокруг, приближаясь к ней. Теперь стало заметно, что жесткая веревка сшила их губы в подобие улыбки. В глазницах зияла пустота, сквозь которую виднелось мрачное небо.

– Мамочка, – шептали они голосом дочери.

Сердце пронзила острая боль утраты. Но тело отказывалось двигаться. Мелодия окружила и сдавливала тисками. Лишь левой рукой могла пошевелить Фрида. Все, что смогла, это впихнуть свою ладонь между стиснутых зубов и укусить себя изо всех сил.

Почувствовав в руке жгучую боль, Фрида закричала. Она очнулась на кресле в гостиной. Ее ладонь была все еще в зубах, во рту чувствовался вкус крови. Ей приснился дурной сон. Но слишком реальный, чтобы просто о нем забыть.

Повинуясь внутреннему голосу и подавляя страх, Фрида поднялась на второй этаж, где находилась комната детей. Она шла, отгоняя дурные мысли. Все это сон, и ничего больше. Ребенок не мог пройти мимо нее. Но она вышла в коридор и не заметила ботинок Гуннара. Не в них ли был сын, когда стоял рядом?

Нет, Гуннар надел ботинки, когда ушел с патрулем, а ее ребенок сейчас в кровати. Вместе со своими братьями.

Тогда почему же Фрида стоит перед дверью и не решается ее открыть?

Потому что Фрида знает, что в детской из четырех кроватей – две пустые.

Она знает, что это был не сон.

Превозмогая сковывающий страх, Фрида открыла дверь, и мир внутри нее рухнул. Сквозь распахнутое окно слабо светил полумесяц. Но его света хватило, чтобы показать вторую опустевшую кровать.

Женщина подбежала к окну и что было сил, до хрипа и надрыва связок выкрикнула имя своего ребенка, надеясь, что лес услышит и отпустит его.

Она кричала, пока не проснулись старшие сыновья.

Она кричала, пока не прибежал Гуннар с полицейским.

Она кричала, пока не упала без чувств.

Мелодия, нарушенная громким криком, покинула ребенка в ночном лесу. Как только он пришел в сознание, то почувствовал холод поздней осени и страх одиночества. Мальчик не имел понятия, как оказался в лесу. Ведь несколько минут назад был в своей спальне. Он ничего не помнил, но осознание случившегося быстро наступило: его похитили, но не до конца. Он жив и никаких монстров вокруг. В эту ночь луна была на его стороне. Ее свет рассеивал тьму вокруг, предоставляя шанс вернуться в город. Но мальчик не знал направления. Вместе с отцом они часто ходили за грибами и ягодами. Ставили силки на кроликов, охотились на куропаток. Бывало, что они заходили глубоко в лес, туда, где трава доставала до макушки. Но всегда отец выводил его обратно. По пути Гуннар обучал сына, говорил, как лучше ориентироваться в лесу, что-то рассказывал про мох, родники и пещеры. Но как сейчас все это вспомнить? Особенно когда холод взбирается по ногам к самому сердцу.

Мальчик брел наугад, делая небольшие остановки, чтобы прислушиваться к окружению. Каждый звук пугал и вызывал жуткие фантазии.

Хрустнула ветка, и тут же он представил свирепого волка, крадущегося за спиной. Ухнула сова и захлопала тяжелыми крыльями – кто-то ее спугнул.

– Есть здесь кто? – выкрикнул мальчик и тут же пожалел о своей глупости. Его юный голосок точно привлечет внимание похитителя, который не дождался своей добычи.

Что заставило его уйти так далеко от дома?

Может быть, родители отдали его сами?

Нет, такого просто не может быть. Отец бы не променял его ни на что на свете!

Тучи сгущались, крадя слабый лунный свет. Лес погружался во мрак, и становилось труднее искать дорогу.

Силы стремительно покидали ребенка, а холод шептал ему об отдыхе.

– Остановись, приляг на мягкой траве, наберись сил.

Мальчик знал, что мороз являет собой настоящую угрозу. Отец рассказывал ему о таком.

– Нельзя спать в снегу, холод замедляет кровь, и тот, кто уснул, может больше не проснуться. – Голос отца так отчетливо звучал, словно он был рядом.

«Жаль, что его нет рядом», – подумал мальчик и на глаза навернулись слезы.

Вместе с ними пришло суровое осознание того, что ему никогда не выбраться из леса. А значит, никогда он не увидит своих родителей.

Когда ребенок отчаялся, вдалеке мелькнул слабый огонек.

– Эй! – закричал он и побежал к нему.

– Сын! – крикнул Гуннар и бросился навстречу.

Свет метался из стороны в сторону, разбивая мрачный занавес. Наконец они встретились под ветвями гигантского дуба, и мальчик утонул в спасительных объятиях отца.

– Как ты здесь оказался?

– Искал тебя, – ответил отец. Его голос действовал успокаивающе, все страхи и тревоги отступили.

– Ты знаешь дорогу домой? – спросил мальчик, хотя прекрасно понимал, что отец никогда не заблудится.