Крушение империи. Записки председателя Государственной думы
- -
- 100%
- +
Неужели этот крик русской души не дойдет до его сердца и разумения? Миша поручил тебе сказать, что он благодарит за письма, но теперь отвечать не в состоянии, сердечно со всеми вами, но времени нет написать строчку. Его теребят во все стороны, и рядом с серьезным делом приходится отбиваться от разных докучливых мелочей. Здоровье его было очень плохо; это постоянное нервное напряжение не могло не отозваться на его состоянии, но теперь он, слава Богу, лечится серьезно, и надеюсь, что ему станет лучше от электричества. Твоя А. Р.».
14 февраля 1917 года Родзянко открывает работу сессии Государственной думы. Обстановка в стране была чрезвычайно сложной, до отречения государя от власти и начала необратимых перемен в политическом устройстве России оставались считаные дни. М.В. Родзянко постоянно поддерживал связь с Николаем II, пребывавшим в Ставке, штабами фронтов и братом царя, великим князем Михаилом Александровичем.
Поскольку для многих скорое падение власти Николая Александровича казалось уже несомненным, а великий князь Михаил Александрович рассматривался как один из самых вероятных преемников царя у кормила власти, во всяком случае в качестве регента при малолетнем племяннике-царевиче, Родзянко 25 февраля вызвал великого князя Михаила из Гатчины в Петроград.
Личный секретарь М.В. Родзянко В.Н. Садыков вспоминал, что в революционные дни Михаил Владимирович был в полном отчаянии от тревоги за судьбу страны и при этом не снимал вины за происходящее с себя самого.
«Настала тишина, и я услышал почти шепот: „Боже мой, какой ужас!.. Без власти… Анархия… Кровь…“ И первый раз я увидел на лице Михаила Владимировича слезы. Он тихо плакал.
Потом быстро встал, провел рукой по лицу, как бы стряхнув с себя этим жестом минутную слабость, и, взяв меня за руки, притянул к себе и прошептал:
– Нет, нет, все это еще ничего… Все можно перенести, но меня мучает одно, и эта проклятая мысль гвоздем засела в мою голову. Скажите мне скорее, неужели я не сделал всего, что от меня зависит, чтобы предотвратить этот кошмар? Этот ужас! Ведь это гибель России».
27 февраля 1917 года, еще до отречения Николая II от престола, Родзянко возглавил Временный комитет Государственной думы, созданный для восстановления государственного и общественного порядка, и в условиях кризиса старой власти фактически оказался во главе страны. В ночь с 27 на 28 февраля во все города России им были разосланы телеграфные сообщения об образовании Временного комитета, с призывом соблюдать спокойствие.
2 марта в телеграмме на имя Родзянко Николай II сообщил, что готов отречься от престола в пользу сына и наследника Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. Однако позже император передумал и к 12 часам вечера сам подготовил текст манифеста об отречении и за себя, и за сына в пользу брата Михаила.
Родзянко, который готов был согласиться лишь с регентством Михаила Александровича, считал его кандидатуру в российские императоры абсолютно неприемлемой. 3 марта он участвовал в переговорах с великим князем Михаилом и убедил его отказаться от власти.
По словам очевидцев, Родзянко был последним из тех, с кем советовался Михаил Александрович перед тем, как подписал акт об отказе от престола.
Но революционные события развивались слишком стремительно, настроения в обществе менялись, и Родзянко, как известный монархист и человек, участвовавший в переговорах с императором и его близкими о судьбе российского трона, вскоре и сам показался неприемлемой фигурой на место руководителя правительства. Правые обвиняли его в пособничестве революции, левые – в заигрывании с семейством Романовых, крови которых жаждали радикальные политики.
Лев Троцкий, в то время более чем популярная личность на левом политическом фланге, оценивал деятельность Родзянко в дни Февральской революции с присущей ему большевистской язвительностью:
«Родзянко пытался сперва победить революцию при помощи пожарной кишки; плакал, когда узнал, что правительство князя Голицына бежало с поста; отказывался с ужасом от власти, которую принесли ему социалисты; потом решил взять ее, но как верноподданный, чтобы при первой возможности вернуть монарху утерянный предмет. Не вина Родзянко, если такой возможности не представилось. Зато революция, при содействии тех же социалистов, доставила камергеру широкую возможность громыхать басом перед восставшими полками. Уже 27 февраля отставной кавалергардский ротмистр Родзянко говорил прибывшему в Таврический дворец кавалерийскому полку:
– Православные воины, послушайте моего совета. Я старый человек, я вас обманывать не стану; слушайте офицеров, они вас дурному не научат и будут распоряжаться в полном согласии с Государственной думой. Да здравствует святая Русь!
Такую революцию готовы были принять все гвардейские офицеры. Зато солдаты недоумевали, зачем нужно было производить ее. Родзянко боялся солдат, боялся рабочих, считал Чхеидзе и других левых немецкими агентами и, возглавляя революцию, поминутно оглядывался, не арестует ли его Совет.
Фигура Родзянко несколько смехотворна, но не случайна: камергер с отличным басом олицетворял собою союз двух правящих классов России: помещиков и буржуазии; с присоединением к ним прогрессивного духовенства; сам Родзянко был очень благочестив и сведущ в церковных песнопеньях, а либеральные буржуа, независимо от своего отношения к православию, считали союз с церковью столь же необходимым для порядка, как и союз с монархией».
Вторит Троцкому и эсер Виктор Чернов:
«И революционер поневоле из камергеров, только что горько разрыдавшийся при вести, что министр внутренних дел князь Голицын отступился от дальнейшей борьбы и заявил, что считает себя вышедшим в отставку, пробует подобрать власть, чтобы прийти к какому-то такому соглашению с царем, которое свело бы всю революцию на нет».
Вскоре на видные посты в организованном после отречения императора Временном правительстве выдвинулись другие люди, более энергично боровшиеся за власть, а М.В. Родзянко остался в стороне, все тем же председателем фактически несуществующей Государственной думы.
При формировании Временного правительства для Родзянко еще предполагалась центральная роль. Но его быстро оттеснили от кормила власти…
Милюков, оказавшийся в первые месяцы после Февраля на коне и получивший во Временном правительстве пост министра иностранных дел, полагал, что Родзянко справедливо удален от высокой власти и лишь по собственной косности этого не понимает.
«Родзянко остался вне власти [в процессе деятельности Временного правительства]. Но он продолжал быть председателем Думы, не распущенной, а только отсроченной царским указом. Он пытался считать Думу не только существующей, но и стоящей выше правительства. Но это была Дума, зажатая в клещи прерогативами самодержавной власти. Дума была тенью своего прошлого. Родзянко, конечно, трудно было стать на эту точку зрения; его план был немедленно созвать Думу как учреждение. Государственная дума явилась бы носительницей верховной власти и органом, перед которым Временное правительство было бы ответственным. Таков был проект председателя Государственной думы. Но этому проекту решительно воспротивились главным образом деятели кадетской партии. Родзянко очень ошибался, полагая, что слабость Временного правительства зависела от того, что оно не возглавило себя Государственной думой. Он сам признает, что это послужило бы лишь источником еще большего ослабления. Но его ошибка шла дальше. Он не понимал того основного положения социалистов, о котором я [Милюков] не раз упоминал: по их теории, русская революция должна была быть „буржуазной“, и, сохраняя „чистоту риз“, они принципиально не хотели входить в состав этого правительства. Родзянко, который смешивает всех левых в одну кучу, приписывает им заранее обдуманный план. Такого плана не существовало, и именно поэтому правительство было сильно».
Летом 1917 года Родзянко вместе со своим давним партийным товарищем по Союзу 17 октября А.И. Гучковым занимался организацией Либерально-республиканской партии, не получившей, впрочем, широкой поддержки в обществе.
В августе 1917 года Родзянко посылает приветственную телеграмму генералу Л.Г. Корнилову. Противники корниловского движения не могли позже простить Родзянко этих настроений, хотя, по словам Деникина, Михаил Владимирович занял позицию «сочувствия, а не содействия».
В дни Октябрьского восстания М.В. Родзянко находился в Петрограде и принимал меры, не слишком успешные, для защиты Временного правительства. Позже он перебрался на Дон, где на территориях, занятых Белой армией, сделал попытку создать Совещание членов Государственной думы, собирая под свои знамена уцелевших в революционном лихолетье депутатов всех четырех созывов. Однако успеха его начинание не имело, а сам М.В. Родзянко в глазах белогвардейцев, среди которых было много монархистов, оказался навсегда запятнан своей ролью в дни Февральской революции.
В 1920 году он эмигрировал в Югославию.
Но в эмиграции Михаил Владимирович прожил недолго: сказывалась хроническая болезнь сердца, обострившаяся от пережитых потрясений. В 1924 году М.В. Родзянко скончался.
Крушение империи. Записки председателя Государственной думы
Предисловие А.И. Ксюнина
Никто не устраивает революцию, и никто в ней не виновен. Виновны все.
ТалейранС записками Михаила Владимировича Родзянко, с лиловыми тетрадями, мелко исписанными им самим или под его диктовку, я познакомился еще при его жизни. М.В. передал их мне для подготовки к изданию: он видел, что даже после всего пережитого широкие массы русских людей мало и плохо ознакомлены с событиями, предшествовавшими революции. М.В. испытал это на себе, вернее, испытывал до последних дней своей жизни. В период добровольчества и после – в эмиграции – озлобленные, нечестные и просто сбитые с толку своими несчастьями люди бросали Родзянко тяжкое обвинение, что это он «возглавил революцию» и «заставил Николая II отречься от престола».
Записки М.В., с беспристрастием летописца излагающие ход политической жизни в России в последние пять лет до момента революции, – лучший ответ на все эти обвинения. Они же, эти записки, вскрывают и безысходную трагедию Родзянко. Ему, убежденному монархисту, выросшему в глубоком уважении к достоинству царя, невыразимо тяжело было сознавать, что он должен осуждать действия монарха и бороться с его распоряжениями для пользы его же самого и родины, которую Николай II, не сознавая, увлекал в пропасть.
Камер-паж при императоре Александре II, офицер Кавалергардского полка, предводитель дворянства, камергер, пропитанный монархическими идеями по воспитанию, положению и среде, в которой жил, становится свидетелем, как приближенными царя и его министрами эта идея приносится в жертву своекорыстным интересам карьеры, выгоды и обогащения. Как председатель Думы, как представитель народа, он считал преступным скрывать от царя истину, как бы жестока она ни была.
Широко пользуясь правом доклада, он до последних дней с упорством, пренебрегая оскорблениями, наносившимися его самолюбию, старался открыть глаза Николаю II на настоящее положение, но редко когда в этом преуспевал. Другие влияния, безответственные, шедшие не наперекор, а угождавшие настроениям, неизменно брали верх. Во время войны, когда все усилия неизменно должны были быть сосредоточены на помощи фронту, министры царского правительства и дворцовые круги вели борьбу не с врагом, а с народным представительством и общественными организациями. Ходом этой борьбы председатель Думы выдвигается на первое место. После военных неудач 1915 года на промышленных съездах он провозглашает лозунг «Все для войны» и добивается учреждения Особого совещания по обороне.
После, когда начался развал тыла, союза земств и городов, земские и дворянские собрания и даже Совет объединенного дворянства через председателя Думы подают свой голос, предупреждающий, что «Родина в опасности» и что нужно призвать к власти людей, пользующихся доверием страны. Родзянко об этом неоднократно доводит до сведения государя – но опять напрасно.
К председателю Думы обращаются офицеры и генералы с фронта тоже с самыми тревожными предупреждениями; к нему приезжают великие князья, брат государя просит его как человека, «которому все доверяют», предупредить бедствие, надвигающееся на Россию; наконец, одна из великих княгинь в присутствии своих сыновей предлагает М.В. взять на себя инициативу «устранения» царицы. Все и всё тянулись к председателю Думы, но перед престолом Родзянко неизменно оказывался одиноким, потому что никто, кроме него, не решался говорить те правдивые и смелые слова, которые тогда озлобляли императора и которые Николай II вспомнил слишком поздно, когда после отречения он сказал генералу Рузскому: «Только один Родзянко говорил мне чистую правду».
Таким же одиноким оказался М.В. и вскоре после переворота: как раньше при царе он не умел и не хотел льстить возле престола, так и с приходом власти народа он не мог потворствовать толпе демагогией.
Родзянко пришлось подобрать выпавшую из слабых царских рук власть, но он ни минуты не думал ее узурпировать.
Член Думы и первый комендант Таврического дворца Б.А. Энгельгардт в письме после смерти М.В. вспоминал эти первые дни революции еще до отречения Николая II:
«В кабинете председателя Думы собрался весь Временный комитет. На председательском месте за длинным зеленым столом сидит Михаил Владимирович Родзянко, и на его, всегда уверенном, лице видны сомнения и тревога. Члены Временного комитета в один голос настаивают на том, чтобы М.В. взял власть в свои руки. Ему говорят, что этого „от него ждет страна, что это его обязанность и от нее он не имеет права уклоняться“.
– Что вы мне предлагаете, господа? – отвечает М.В. – Взять власть в свои руки – да ведь это прямой революционный акт. Разве я могу на это пойти…»
Тщетно взывая к царю, он еще тогда надеялся предотвратить бедствие, и только убедившись, что прежней власти не существует, что носители ее позорно бежали, он пытался остановить развал, но это уже была задача неосуществимая.
Когда все были опьянены революцией, М.В. оставался абсолютно трезв. В то время имя Родзянко произносилось с восторгом: толпа на улицах встречала его криками «Ура!», солдаты и рабочие, являвшиеся в Таврический дворец, прежде всего шли к нему, большинство общества превозносило его до небес, и выражения благодарности сыпались со всех сторон. Ему присылали благословения иконами, писали трогательные послания о том, что он «своим геройским поведением спас тысячи жизней», что, если бы не он, «столица была бы залита кровью» и т. д.
Характерно, как выражение мнения аристократии, письмо старого графа С.Д. Шереметьева. Он писал: «Я понимаю Ваши страдания, зная Вас за честного русского человека, преданного монархии и России, но Вам другого выхода не было из трагического положения, и мы Вас благодарим и благословляем».
Во Временном комитете и в общественных кругах было течение, выдвигавшее на пост главы Временного правительства Родзянко, но против его кандидатуры появились возражения слева и особенно энергичные со стороны П.Н. Милюкова.
«В избрании князя Львова для занятия должности министра-председателя и в отстранении Родзянко, – пишет в своих воспоминаниях В.Д. Набоков, – деятельную роль сыграл Милюков, и мне пришлось впоследствии слышать от Павла Николаевича, что он нередко ставит себе мучительный вопрос: не было бы лучше, если бы Львова оставили в покое, а поставили Родзянко, человека, во всяком случае, способного действовать решительно и смело, имеющего свое мнение и умеющего на нем настаивать».
Как при царе Маклаков, Воейков, Вырубова, Распутин и другие больше всего клеветали на Родзянко, так и после переворота агитация из среды рабочих и солдатских депутатов была устремлена не против кого-то другого, а против Родзянко. Первый председатель Совета рабочих депутатов Чхеидзе не стеснялся в Таврическом дворце возбуждать солдат против Родзянко, а в это же время на фабриках, в казармах и на улицах усиленно распускали слухи, что «Родзянко владеет такими огромными землями, которые превосходят территорию Датского королевства».
Агитация эта имела своей целью скомпрометировать в глазах народа и устранить с политической арены одного из наиболее популярных деятелей того времени, человека, стремившегося предотвратить развал России.
Понимая всю шаткость и ненормальность Временного правительства, поставленного в положение непогрешимой и несменяемой власти, М.В. доказывал необходимость создания Верховного совета, избранного из среды народных представителей. Если бы эта мысль была проведена – явилась бы верховная власть и было бы кому сменять оказавшихся не на месте членов Временного правительства.
После первых же дней революции М.В. оказался почти одиноким: большинство депутатов либо прекратило посещать Таврический дворец, либо вовсе бежало из столицы. Глава правительства, которому М.В. доказывал всю пагубность его распоряжения об отмене всей администрации на местах, уже не считался с думским комитетом, а комитет этот не только возглавлялся, но и представлялся чуть ли не единолично одним Родзянко. У него осталась только моральная власть, в то время как юридическая принадлежала правительству князя Львова, а фактическая – уже Совету рабочих и солдатских депутатов.
Открыто объявить о том, что Дума отошла в прошлое и что ни у Думы, ни у ее председателя больше нет власти, – значило бы похоронить идею народного представительства и с головою выдать членов Думы, обеляя себя самого. Этого по своему характеру М.В. сделать не мог. Кроме того, предвидя неминуемый крах Временного правительства, он считал нужным сохранить идею Думы (о чем не раз говорил), надеясь, что она может еще сослужить службу.
Позже, в деникинские дни, он пытался воскресить эту идею и созвать Думу в Екатеринодаре, но его не поддержали и не захотели слушать.
Еще до революции 1905 года М.В. было ясно, что тогдашнее государственное устройство России отжило свое время: еще в январе 1905 года в Дворянском собрании в Екатеринославе М.В. проводил мысль, что дворянство «на основании статьи 65 Положения о дворянстве» обязано довести до государя сведения о тех настроениях, которые неразрывно связаны с неудачами нашего оружия в Маньчжурии.
Он предлагал «повергнуть к стопам его величества верноподданнейшие чувства дворянства с указанием, что существующее положение о Государственном совете является устарелым и что в Совет следует влить свежие силы из выбранных от дворянских обществ и земских собраний». Это крайне скромное пожелание было тогда признано екатеринославским дворянством слишком радикальным. Перед революцией те же дворяне через Родзянко просили об ответственном министерстве…
Человек исключительной политической честности, сильной воли, благородного патриотизма, Родзянко в то же время обладал редким даром государственного предвидения, чем были награждены далеко не многие его современники. Он предупреждал – его голосу не хотели внять; его с разных сторон, снизу и сверху, звали на авантюру – он не пошел.
Когда брат царя великий князь Михаил Александрович, прежде чем подписать отречение, спросил М.В., может ли он гарантировать ему безопасность в случае, если он вступит на престол, Родзянко ответил: «Единственное, что я вам могу гарантировать, – это умереть вместе с вами».
На исходе хилого владычества Керенского, которого Родзянко не раз убеждал, усовещевал, которому грозил, М.В. взялся организовать в российском масштабе процесс томившегося тогда в Быхове генерала Корнилова. Защиту Корнилова брали на себя лучшие адвокаты Москвы и Петрограда, и М.В. заручился обещанием некоторых капиталистов дать нужные для ведения процесса средства, но… пришел большевистский переворот. И на стенах Петрограда среди множества красных плакатов можно было прочесть объявление большевиков, обещавших пятьсот тысяч тому, кто живым или мертвым доставит в Смольный институт бывшего председателя Думы Михаила Родзянко.
Под охраной донских офицеров М.В. должен был спасаться из столицы, но и на этом не окончились его муки. Красновский период на Дону, Ледяной поход, в который пошел председатель Думы вместе с зеленой молодежью – горстью храбрецов, потому что, как он говорил, ему некуда было больше идти, затем добровольческий период и эмиграция принесли немало новых обид и оскорблений Родзянко и приблизили конец его жизни.
Записки председателя Думы Михаила Владимировича Родзянко – лучший памятник этому большому русскому человеку, для которого превыше всего была Родина.
В. Садыков[1]. Последний председатель Государственной Думы
«Родзянко сделал революцию, он виновник всего нашего горя и несчастья» – вот клич, пущенный с легкой руки бесчестных людей, стремившихся всеми помыслами своими хоть как-нибудь сложить с себя ту долю ответственности, которая всей тяжестью ложится на всю русскую интеллигенцию, и в особенности на те классы, которые непосредственно стояли у власти последнее десятилетие или были близки к правящим кругам того времени.
Этот клич был с особенной легкостью воспринят на чужбине беженской массой в Сербии, и эту клевету усиленно культивировали в народе люди, стоявшие на верхах, взявшие добровольно на себя заботы о беженцах.
Необходимо им было, не щадя сил и здоровья, поддерживать это нелепое, если не сказать больше, обвинение, ибо совершенно ясно – они боялись вопроса, обращенного к ним: «А вы, господа хорошие, что делали в то время? Что вы сделали, чтобы спасти родину и несчастного царя, портретами которого вы так старательно обвешиваете себя здесь, на чужбине?»
Еще более обидно то, что как на виновника несчастья всего русского народа указывали на Михаила Владимировича и среди военной среды, среди остатков той доблестной армии, которую так любил покойный председатель Государственной думы и на заботу о которой он положил столько сил и здоровья.
Когда в Сербии началась самая настоящая травля Михаила Владимировича, чем особенно отличалась натасканная в соответствующем духе военная молодежь, он, долго, кротко и с громадным достоинством переносивший всевозможные оскорбления и издевательства, наконец не выдержал и отправился к уполномоченному по делам русских беженцев Палеологу[2], к которому сходились все нити указанной травли.
На вопрос, чем объясняется такая линия поведения этого почтенного политического деятеля, Палеолог ответил коротко и довольно определенно:
«Я творю волю пославшего меня».
Пришлось идти к «пославшему», и свидание с генералом Врангелем объяснило все.
«Армия не должна заниматься политикой. Нам нужно было указать на кого-нибудь как на виновника революции, и мы избрали вас».
Свой тяжелый крест Михаил Владимирович безропотно нес до конца, и никто, за исключением, быть может, самых близких ему людей, не чувствовал и не понимал той драмы, которую переживал этот кристальной честности человек и политический деятель.
Редко, в минуты слабости он, смотря в глаза, ища как бы немедленного ответа, говорил: «А быть может, действительно, я не все сделал, чтобы предотвратить гибель России».
Эта фраза красной нитью проходила через все его страдания, а первый раз она была им произнесена рано утром в знаменательный день 27 февраля 1917 года и вот при каких обстоятельствах.
С 23 февраля начались беспорядки на улицах Петрограда, принявшие к 26-му стихийный характер. В этот день входные двери Михаила Владимировича не закрывались и к нему, как бы ища спасения, стекались люди всех рангов и состояний. Сохраняя наружное спокойствие, Михаил Владимирович для всех, по обыкновению, находил слова утешения, успокаивал по мере сил и возможности, не скрывая, однако, серьезности положения.
В это время он тщетно ждал ответа на свои отчаянные телеграммы, посланные им в Ставку государю.
Тревожное настроение усугублял окончательно окрепший к этому дню слух о том, что в кармане у министра внутренних дел Протопопова уже лежит подписанный царем указ о роспуске Государственной думы. Все понимали, а Михаил Владимирович особенно больно это чувствовал, что распустить Думу в такой момент – это бросить зажженную спичку в пороховой погреб, ибо если еще что сдерживало и могло еще продлить хоть относительное спокойствие, так это Дума, на которую были обращены все взоры.
Около десяти часов вечера я уехал домой. С трудом успокоившись после всего виденного и слышанного, я был около трех часов ночи разбужен тревожным телефонным звонком. У аппарата был Михаил Владимирович, который просил меня немедленно явиться к нему. Я застал его в кабинете за письменным столом. Он молча протянул мне бумагу… Я понял – это был указ.
Настала мучительная пауза. Михаил Владимирович сидел в глубоком раздумье и нервно перебирал пальцами свою бородку. Затем он встал и начал быстро ходить из угла в угол.