Цзи
- -
- 100%
- +
Видок у всех был потрепанный и жалкий.
Огневский хоть и пробыл в Китае меньше суток, но успел заметить изнанку здешнего бурного роста – множество нищих и бездомных, целые семьи, оказавшиеся на обочине дороги к процветанию.
– Ну ядрена мать… – прошептал Андрей, глядя, как младший мальчишка прижимает к груди термос, тот самый, Володькин.
Еще бы, при такой холодрыге для этой нищей семейки, пытающейся согреться у отопительной трубы, возможность сохранить горячий напиток – настоящее счастье.
Огневский не против был бы отдать термос этим бедолагам, не жалко.
Но помешал принцип, усвоенный еще с малых лет, с дикого детства на Дальнем Востоке девяностых. Нельзя позволять, чтобы тебя разводили. Никому, никогда и ни по какой причине. Один раз позволишь себе стать терпилой – им и будешь до конца своих дней.
Он подошел, аккуратно, но твердо забрал у парнишки термос. Достал из кармана сто юаней, положил на пыльный стол.
– Купите себе термос, – сказал он им по-русски (а как еще?). – И малому, – он кивнул на воришку, забившегося в дальний угол, – штаны новые. Удачи…
Развернулся, вышел из пахучего тепла наружу. Закинул рюкзак на спину, пообещав себе никогда больше не носить его на одной лямке. Побрел, ища выход с пустыря на нормальную улицу.
Да уж, как угодно представлял себе первый близкий контакт с китайцами, но не так…
И снова послышались легкие, детские шаги за спиной.
«Ну это уже свинство!» – разозлился Огневский, резко оборачиваясь. Опять тот самый мальчишка. На этот раз он остановился в шагах пяти от Андрея.
Протянул тонкую чумазую руку – в ладошке лежало что-то яркое.
– Это чё? – удивленно спросил Огневский. – Чжэ ши шеньмэ? – перевел он. Пока ехал в автобусе, как раз выучил пару новых фраз.
Пацан робко улыбнулся и сделал шаг вперед, все еще протягивая руку. Андрей осторожно взял с нее маленькую картонную карточку, что-то вроде открытки. Она была помятая, оборванная с одной стороны. Ярко-алая, а в середине оттиснут золотой иероглиф 吉, который Огневский, кажется, где-то видел, но значения вспомнить не смог.
– Спасибо, малой, – улыбнулся Огневский, убирая клочок во внутренний карман куртки. – Давай кончай воровать. Как видишь, рано или поздно поймают.
Пацаненок внимательно выслушал фразу на непонятном ему русском языке, серьезно кивнул и убежал обратно в будку.
Понадобилось минут сорок, чтобы выбраться из зоны строек и пустырей на обжитую улицу. Пришлось снять пуховик и долго сбивать с него пыль, а то прохожие косились на грязного иностранца. Начинало темнеть, становилось все холоднее, а Огневский еще не знал, где будет ночевать. Шел по улицам, ежась от ледяного ветра, ища что-то похожее на гостиницу.
Спустя еще полчаса, изрядно замерзший, решил пристать к какому-то молодому парню, шагавшему навстречу. Может, тот понимает по-английски?
– Excuse me, I’m looking for a hotel [Извините, я ищу отель. – англ.], – неуверенно обратился Огневский.
Парень наморщил лоб за дужкой толстых очков.
Андрей вздохнул, изобразил пантомиму – сложил руки под щеку, закрыл глаза. Китаец, кажется, понял, но завертел головой:
– Цзюдянь? Мэйю!.. – Он смотрел на Андрея, быстро моргая. – А! – воскликнул китаец после продолжительной паузы. Почему-то хихикнул и дал знак рукой, мол, иди за мной.
Привел Огневского к невысокому зданию. Вроде и правда отель: на первом этаже небольшой холл и стойка, почему-то ярко-розового цвета. За стойкой сотрудница. Да такая, что Андрей пожалел о своем незнании китайского, – очень захотелось с ней поговорить.
Довольно высокая для китаянки, с каким-то отрешенно-томным взглядом и приятными формами. Свойственная местным широколикость консьержку совсем не портила, наоборот, скорее подчеркивала чувственный рот. Вот только накрашена слишком аляповато.
Брови девушки подскочили, когда она увидела иностранца. Спутник Огневского стал быстро что-то говорить, девушка кивнула. Андрей достал и положил на стойку свой красный паспорт с византийским орлом.
– Се-се, – искренне поблагодарил он китайца.
Тот широко улыбнулся, взмахнул рукой и пошел к выходу.
Консьержка удивилась, что тот уходит, о чем-то его спросила. Парень засмеялся, покачал головой и вышел.
Девушка вручила Огневскому карту-ключ от номера на третьем этаже. Андрей улыбнулся ей и пошел вверх по густо-бордовым ступеням лестницы. Ну и гостиницы у них, хоть глаз вырви от такой цветовой гаммы…
Войдя в номер, Андрей еще больше засомневался в китайской индустрии гостеприимства. Жизнью в отелях он был не избалован, всего пару раз останавливался в России во время коротких отпусков. Так что сравнивать было особо не с чем.
И все же что-то было сильно не так…
Во-первых, дизайн. Мебель и стены в комнате оказались тоже бордово-розовые, да еще кое-где с сердечками. Во-вторых, на одной из тумбочек у широкой кровати аккуратно разложены коробки презервативов, какие-то тюбики и еще хрен знает что. На другой – пачка комиксов, вроде японской манги. Заглянул – ого-го себе…
Но больше всего впечатляла уборная. Ее не было. Вместо этого санузел находился прямо в углу номера, в метрах двух от кровати. Отгороженный совершенно прозрачной стеклянной стенкой, с большим проемом без двери, даже без занавески.
«Тьфу ты, – ругнулся Огневский, вспоминая усмешку парня, приведшего его сюда. – Это какая-то гостишка для сексуальных утех. Хотя чего сексуального в гальюне без дверцы?!»
Уже потом он прочитал в интернете, что «отель любви» – это специальное заведение, куда китаец и китаянка приходят, чтобы провести ночь вместе. Штука весьма популярная – народу в стране много, живут скученно, и уединиться бывает непросто.
«Мне бы ваши проблемы…» – вздохнул Огневский. В его жизни всегда было наоборот – пространства навалом, а вот с любовью туговато.
Не раздеваясь завалился на пышную кровать.
Вспомнил, как работница удивилась, что молодой китаец уходит, а Андрей остается в отеле один. Думала, что они с парнем собрались воспользоваться гнездышком для того самого?..
«Вот тебе и первая ночь в Китае… – поморщился Огневский. – Страна хочет показать мне, что встречает с любовью? Или что меня тут отымеют?»
Лежать одному в этом «гнезде порока», на огромном «сексодроме» было странно и неприятно. Чтобы отогнать мутные мысли, выбрался обратно на морозную улицу в поисках ужина. Пустой живот уже серьезно протестовал. За день перебраться по земле от Владивостока до Чанчуня – не шутка, больше полтысячи километров. А потом еще и беготня за мелким воришкой через все что угодно – как не проголодаться?
Благо с едой проблем точно не возникнет – запахи ее слышались отовсюду. Андрей миновал пару каких-то заведений, выглядевших совсем уж бедно и мрачно. Наконец увидел харчевню поприятнее: крохотное помещение метра на четыре в квадрате, но с большим окном и отделанное чистой белой плиткой. А главное, через окно виден плетеный лоток с какими-то белыми кругляшами. Как большие пельмени, или скорее кавказские манты. Решил попробовать.
Зашел внутрь, где сидели на табуретках китайские дед с бабкой, с виду совсем древние. Но оба тут же бодро подскочили с криком «Лаовай!» [«Белый иностранец!» – кит.], с интересом уставились на Огневского снизу вверх.
Он показал рукой на лоток с «мантами», поднял пять пальцев. Старики добродушно засмеялись. Бабка засеменила к лотку, стала звенеть тарелками, а дед проводил Андрея за пластмассовый столик.
И вот перед гостем лежали пять дымящихся паровых булок и стоял стакан кипятка из термоса.
Приборов, кроме деревянных одноразовых палочек, не было. Андрей не особо умел такими пользоваться. Видел, как мажоры ими орудуют в московских суши-барах, но самому пока не доводилось. Что ж, теперь пора осваивать.
Наловчился быстро, голод научит и не такому. Андрей не заметил, как уничтожил все пять булок за пару минут, показал бабке еще три пальца. Вскоре и с новой порцией справился. Достал деньги расплатиться. Интересно, на сколько наел? Почем каждая булка? Протянул бумажку в десять юаней.
Дед прищурился, достал пачку банкнот и отсчитал сдачу: восемь юаней и пятьдесят местных копеек, Андрей забыл, как они называются. Вся трапеза стоила полтора юаня! На рубли это вообще нисколько, самый маленький пирожок на вокзале будет дороже.
Порадовался честности старика: ведь сразу видно, что «лаовай» понятия не имеет о местных ценах, обсчитывай не хочу. Но нет, выдал сдачу с точностью до копейки, ну или как эти монетки здесь называются.
«А в Китае очень даже неплохо, – подумал Огневский. – И люди душевные, – Он погладил пальцами открытку во внутреннем кармане пуховика. – Холодновато только. Поеду-ка я на юг… В Даляне, говорят, интересно, и море есть. А оттуда и до Пекина недалеко. Сегодня высплюсь в этом, блин, секс-отеле, а с утра на поезд».
Братья навек
…Отчетливо слышно, как тяжело дышит Мурзинов, но он и не думает сбавлять темп. Рифленые подошвы ботинок месят густую траву, уже упала роса, тучи на востоке теперь не черные, а серые. В полукилометре темнеет лес, за ним – редкие огни села.
Вспоминать все, что потом, очень не хочется. Огневский морщится, прогоняя эту картину. На мгновение получается – темнота и запах мокрой травы развеиваются. Но, по прихотливой логике воспоминаний, Андрея несет дальше в прошлое, на несколько недель раньше, в Москву.
Расположение части на окраине столицы, короткое северное лето. Ребята сидят на чемоданах, в ожидании большой командировки на Балканы. Огневский, командир отделения, проверяет еще раз, чтобы все у его бойцов было готово.
Вдруг его вызывают, да не к кому попало, а к полковнику Троякову, главе их особого отряда при Отделе спецназначения ФСБ. Огневский быстро шагает по коридорам, мысленно готовясь к нежданной встрече с начальником. Троякова он сильно не любит.
Нет, полковник – очень достойный и заслуженный сотрудник. Да что там, благодаря ему во многом до сих пор и существует отряд – довольно смелый эксперимент по созданию хай-тек-подразделения, одного из первых в России.
Многим на самых верхах идея кажется нелепой – это когда страна едва выбралась из нищих девяностых, едва справилась с развалом всего, в том числе и силовых ведомств. Хватило бы ресурсов содержать то, что имеем, а тут какие-то фокусы с дорогими электронными игрушками… Тем более что многие из начальников – люди старой закалки, ничего в цифровых реалиях не понимают и не горят желанием учиться.
Но Трояк, как за глаза зовут полковника и подчиненные, и вышестоящие, раз за разом отстаивал право хай-тек-отряда на существование. Бывал на коврах у самых высших чинов – и почти всегда умудрялся добиться поддержки.
Но вот человек он… противный. Другого слова Андрей не находил. Карьеру в спецслужбах обычно делают люди сдержанные, взвешенные, непробиваемые. Но как-то затесался среди них Трояк – резкий, горячий и сварливый.
Может, потому он так раздражает Андрея, что Огневский сам отличается именно этими, неразведческими чертами характера. Вот только полковник Трояков может их себе позволить в служебном общении, а сержант Огневский – нет.
А ведь когда-то Трояк не был так уж невыносим. Но это раньше, до того, как прикрыли его любимый проект. Умение полковника добиваться поддержки в верхах тогда дало-таки серьезный сбой…
Трояков задумал хай-тек-отряд как орудие против грядущей угрозы – волны техно-терроризма.
«Это сейчас фанатики устраивают захваты заложников и взрывы в людных местах, – любил говорить Трояков. – Это ужасно, но этому мы скоро положим конец. Есть и специалисты по борьбе с подобным, и, увы, немалый опыт. Вот только вряд ли на этом все остановится. Скоро мы, да и весь мир, будем иметь дело с новыми террористами – технологически подкованными. Диверсия на химпроизводстве, на плотине, на атомной электростанции – представьте, сколько жертв «джихаду» принесут подобные акции. Есть и менее разрушительные, но тоже очень болезненные способы атаки – например, взломать компьютерную сеть, управляющую подачей нефти по трубопроводу, и сорвать миллионные поставки… Когда эта угроза наберет силы, мы должны быть готовы».
И года два отряд специализировался именно на этом. Огневский в числе прочих работал с инженерами и архитекторами, изучая устройство и уязвимые места важных техно-объектов, разрабатывая методы их защиты.
Но, к счастью для страны, эпоха техно-маджохедов так и не наступила. Ко второй половине двухтысячных чеченские сепаратисты, раздробленные и зажатые со всех сторон федеральными войсками, могли лишь яростно отбиваться, прячась в глухих горах. Им было не до высоких технологий.
Слава Богу, конечно. Но вот отряд Троякова оказался на грани расформирования. Кое-как полковник отстоял свое детище, хотя пришлось сменить его основное направление. Вместо работы на технологичных объектах отряд перешел к более привычным делам, в основном – боям с уцелевшими бандитами на Кавказе.
Впрочем, уклон на новые технологии остался. «Трояковцы» создавали средства радиоэлектронной борьбы, высокоточного наведения на цель, одними из первых в стране использовали боевые беспилотники.
И вот все вроде бы идет теперь неплохо. Работа тяжелая, опасная, ну так на то и спецвойска. Но Трояков, похоже, не простил кому-то, а может быть, самому себе, крах первоначальной затеи. Он все еще боится грядущей волны техно-террора, злится на себя за бессилие перед ней. И вымещает гнев на подчиненных.
Особенно почему-то на Андрее.
Огневский является в кабинет полковника, докладывает о прибытии. Трояк, худощавый, за пятьдесят, со светлыми волосами и щеткой усов, жестом велит Андрею заходить. Он сидит за столом, оживленно беседует с неизвестным офицером, стоящим у окна.
– …Да, обязательно надо докопаться, кто так облажался, будь он хоть трижды генерал! – говорит Трояков, даже сжимает костлявый кулак. – Ладно… Вот боец, про которого я тебе говорил. – Он кивает в сторону Огневского и обращается уже к нему, все еще не оборачиваясь: – Подойди, сержант. Это майор Мурзинов, Ильдар Ильдарыч. Поступаешь в его распоряжение.
Огневский не сдержавшись вопросительно поднимает брови – а как же грядущая командировка на Балканы, кто будет отвечать за отделение? Но мгновенно вспоминает, где он, и отвечает по уставу, обернувшись к Мурзинову:
– Здравия желаю, товарищ майор.
– Как звать? – спрашивает тот.
Мурзинов довольно грузный, хотя это отчасти компенсируется высоким, под метр девяносто, ростом. Лет сорока, чернявый, с густыми, чуть седеющими волосами.
– Сержант Андрей Огневский.
– «Огневский…» Звучит. И вполне подходит для твоего рода занятий. – Мурзинов говорит очень просто, не по-служебному, и словно с едва заметной усмешкой.
– Не тяни время, сержант, – бросает Трояков закуривая, – расскажи товарищу майору про свое новое устройство.
Это еще одна из невыносимых привычек Трояка: что значит «не тяни», когда никто Андрея ни о чем не спрашивал!
– Разрешите уточнить, – отвечает Андрей. – Речь о целеуказателе?
– Ну а о чем еще?! – начинает заводиться Трояков.
На самом деле есть у Андрея еще несколько разработок, и Трояков это прекрасно знает. Огневский старается не выдать раздражения, напоминает себе: все эти проекты сейчас существуют только благодаря несносному полковнику. Если б не он, никто бы не позволил Андрею, вчерашнему курсанту без инженерного образования, создавать экспериментальные боевые устройства.
– Разрешите вопрос, – невозмутимо продолжает Андрей, обращаясь теперь к Мурзинову, – насколько вы осведомлены о том, как ведутся тактические удары с воздуха?
Трояков уже открыл рот, чтобы осадить сержанта, но Мурзинов поднимает руку – и неожиданно желчный полковник затыкается.
– Представь, что вообще ничего не знаю, – говорит майор с ухмылкой. – Просвети нас с Петром Алексеевичем.
– Тогда, если позволите, начну издалека, – говорит Огневский. – Высокоточные удары с воздуха имеют критическое значение в современных боевых действиях. Кроме того, в борьбе против терроризма на Кавказе авиация – одно из основных преимуществ наших Вооруженных сил. У бандитов ведь нет регулярного воздушного флота. Если бы авиаудары и прочие технологичные средства активнее применялись нами с самого начала кампании…
– Поучи еще нас стратегии, сержант! – Тут уж Трояков взрывается несмотря на примирительные жесты Мурзинова. – Тебя про целеуказание спросили!
– Целеуказание с земли, – невозмутимо продолжает Андрей; его даже начало забавлять, что он читает лекции Трояку, – позволяет авиации вести максимально точный огонь, поражая цели с минимальным уроном для окружения. Мы ведь не американцы, чтобы косить всех подряд ковровыми бомбардировками… Возьмем типичную для нынешнего времени задачу: уничтожить локальную ячейку боевиков или даже отдельного полевого командира. Наши разведгруппы, как правило, способны быстро обнаружить цель, с этим сложностей нет. Но дальше они должны передать ее точные координаты авиации или артиллерии для нанесения удара, и тут все не так просто.
– Короче, Склифосовский, – не унимается Трояк, – про устройство свое расскажи уже!
– Именно для этих целей, – продолжает Огневский, едва дав полковнику договорить, – мной сделана радикальная модификация лазерного дальномера-целеуказателя ЛДУ-4, выпускаемого сейчас Тульским оружейным заводом. Если кратко, принцип работы таков: боец разведгруппы обнаруживает цель, к примеру, дом, в котором скрываются боевики, наводит на него прицельный лазерный луч. Штурмовой самолет на подлете считывает рассеянное излучение, возникающее от отражения луча об объект, например от крыши дома. Пилот производит пуск самонаводящейся ракеты, которая также считывает отраженное излучение и летит прямо на него.
– Да хватит учебники цитировать! – Трояков даже притопнул ногой, но Мурзинов с легким смешком выпускает последнюю струю дыма в форточку и подходит к нему.
– Ладно тебе, Пётр Алексеич, – обращается он запросто, как к старому другу. – Пусть боец выговорится. – И, уже обратившись к Андрею: – Мы поняли, Огневский, что матчасть ты знаешь. Так в чем же твоя «радикальная модификация»?
– Заменено почти пятьдесят процентов электронной части, – отвечает Андрей. – Что прежде всего позволило сократить вес и объем устройства.
– Да, он там пересобрал все потроха, – неожиданно одобрительным тоном добавляет Трояков. – Часть деталей пришлось через Дальний Восток из Китая заказывать. Я туда, – он многозначительно поднял глаза, – об этом еще даже не заикался. Боевое устройство на иностранном железе! Ой, придется мне еще за тебя лещей получить, сержант.
Огневский знает, что это правда и что, пожалуй, полковник уже пару раз получал лещей за своего необычного бойца и его проекты. Трояков был одновременно мучителем и покровителем Огневского. Это-то и бесило больше всего, не позволяло спокойно его ненавидеть.
– Если прежде целеуказатель весил около семнадцати килограммов, – возвращается к теме Огневский, – то моя разработка – меньше восьми. Объем тоже удалось сократить: в сложенном виде прибор помещается в двадцатилитровый ранец. Раньше это был целый ящик, с телевизор размером, а сейчас это вроде очень большого бинокля.
– Неплохо, – кивает Мурзинов. – Но давай начистоту. Насколько это твое чудо техники готово к боевому испытанию? Или это просто смелый проект?
– Собраны три опытных образца. Пока удалось провести только одно полноценное испытание на полигоне, и одно – в боевых условиях полгода назад. В обоих случаях эффективность достигала восьмидесяти процентов. Увы, такого количества испытаний совершенно недостаточно…
– Да как я тебе устрою испытания… – бурчит Трояков. – Это ж нужен полигон и летные часы штурмового бомбардировщика. Скажи спасибо, что хоть раз удалось выбить!
– Хм, – Мурзинов взъерошивает волосы, – маловато испытаний, это точно. Но я не вижу, что еще можно сделать в нынешней ситуации. Ладно, Огневский, заступаешь ко мне. Ты в операции будешь на самый крайний случай, но если до него дойдет – молись, чтобы твое изобретение не подвело…
Андрей вошел с мороза в массивные двери дворца. Когда он рано утром явился на вокзал Чанчуня, оказалось, что ближайший поезд на юг будет только после обеда. Из «секс-отеля» уже выписался, а потому ничего не оставалось, кроме как убить время, изучая город. Тут и вспомнился музей «Последнего императора».
Внутри было светло и довольно прохладно, народу почти никого, кроме смотрителей. Андрей ходил без особой системы по пышным залам, под алыми полосатыми флагами имперской Японии и ярко-желтыми флагами Маньчжоу-Го.
Бродить по музею оказалось на удивление приятно. В России Андрея на это никогда не тянуло – всегда хватало других дел, а разглядывание законсервированной старины казалось скучным. Но теперь – больше делать все равно нечего, да и от реальной жизни уже порядком тошнит. Почему бы не отвлечься от нее, изучая прошлое? И это вдруг оказалось очень интересно.
Постоял перед большим портретом Пу И (как звали марионеточного монарха), тощий скуластый мужичок с полными губами, в круглых очках. Рассматривал золотые печати, статуэтки, церемониальные мечи, принадлежавшие ему. Любил, видимо, очкарик старинные красивые вещи. Да и чем ему еще заниматься, когда реальной власти на грош? Даже официальный язык в его «царстве» был японский…
Больше всего удивил маленький столик в спальне монарха – а на нем Евангелие на французском. Поля книги покрыты множеством отметок, восклицательных знаков и комментариев китайскими иероглифами. Рядом фото: Пу И об руку с европейцем, одетым в черную шелковую сутану – нунций, ну или какой-то еще высокий чин в католической церкви.
Табличка сообщала, что Пу И водил дружбу с представителями Папы, мечтавшими обратить императора в католицизм и этим утвердиться в Китае. Ватикан стал одним из немногих государств, признавших Маньчжоу-Го.
«Чего только не бывает на свете…» – подумал Огневский и перевел глаза на большую картину в традиционном стиле, висевшую над кроватью.
Та изображала китаянку с высокой старинной прической, шагающую по кудрявому облаку. Подпись на английском гласила: «Чанъэ, даосская богиня луны. Пу И особо почитал ее до конца своей жизни».
Огневский улыбнулся: «Ишь какой был – полистает Библию, потом помолится Луне… оригинально».
В четыре пополудни Андрей сел в поезд до Даляня. Тот был совсем новый, блестящий белыми округлыми боками, и от этого с виду слегка «игрушечный». Внутри – восемь рядов узких, но вполне мягких кресел. Вроде нашей электрички, только народу помещается раза в два больше.
Не дожидаясь, пока состав тронется, все пассажиры одновременно достали пакеты с едой – от жареной свинины до шоколадных конфет – и принялись уплетать за обе щеки. Андрею досталось сидение у прохода – хотя бы с одной стороны не слышно хрустения и чавканья.
– Лусский! – воскликнули над ухом Огневского, когда тот уже забросил свои вещи на багажную полку и сел полистать путеводитель. – Ты лусский?!
Андрей обернулся – какой-то китайский дед, лицо все в морщинах от широкой улыбки.
– Да… – неуверенно ответил Андрей.
«Вот вы и попались, Штирлиц!» Как старик догадался? А, ну конечно, на обложке путеводителя же «Китай», большими славянскими буквами.
– Я учирся в Ленингладе! – радостно объявил дедок, путая «р» и «л». – Солок рет назад, на инженела тэ-лак-тол-ной техники!
– Отлично! – улыбнулся Андрей, когда наконец понял смысл фразы. По-русски он не говорил уже несколько дней, с момента пересечения границы, и теперь было даже слегка непривычно.
– Водки хочешь? – подмигнул дедок.
Все это походило на какую-то карикатурную сценку, но от выпивки Андрей еще со времен службы никогда не отказывался. Дед достал из-за пазухи потертого пиджака плоскую фляжку, налил в крышечку, вручил Андрею.
– Ваше здоровье! – провозгласил Огневский.
С опозданием подумал, что ничего не ел с самого утра. Пожалуй, не лучшая идея закидываться неведомым бухлом на пустой желудок. Да и врачи после ранения советовали от алкоголя держаться подальше…
Но отступать было поздно, не обижать же дедушку-русофила.
Под радостный возглас китайца опрокинул стопку. Уж насколько Андрей был человек опытный и крепкий, а пробрало до кончиков волос. Да и не водка это была. Скорее что-то вроде чачи, градусов под шестьдесят, только вот не из винограда. Из чего-то куда менее ароматного…
Потребовались все силы, чтобы сдержаться и не закашляться, но слезы на глазах выступили.
Дед похлопал Андрея по плечу, налил себе, быстро выпил сам. Помахав рукой и заявив: «Лусский с китайцем блатья навек!», пошел к выходу из вагона, неся на плече увесистую сумку.
Поезд прибыл в Далянь к восьми вечера, уже в темноте. Вкус китайской водки оставался во рту, пока Андрей, выбравшись с вокзала, не забрел в харчевню и не слопал там две порции супа с лапшой и кусками какого-то мяса.