Бежать

***

Лес Мэг знала очень хорошо. Всё-таки, она проводила под его боком каждый день своей десятилетней жизни. Поэтому теперь найти обратную дорогу не составило особого труда. Она даже не успевала думать о том, как выбраться к дому. Ноги сами волочились в нужном направлении – то и дело спотыкаясь друг друга, заплетаясь в сорной траве и комьях грязи. Они знали, куда идти, хоть и понятия не имели зачем. А вот Мэг имела.

Мистер Питерс был их морским свином. Ужасно старым и лохматым, почти не двигающимся и не издающим никаких звуков. Обычно он спокойно сидел в своей клетке на втором этаже и часами жевал салатный лист, уставившись в стену. Его привыкли не замечать, но Мэг очень его любила. Она даже иногда брала его в палатку, несмотря на запрет родителей.

«Мистеру Питерсу тоже интересно послушать тебя, Роджер» – разгорячённо шептала она брату, и он улыбался ей всеми своими веснушками.

Мистер Питерс обитал в их дома почти с самого своего рождения. Когда-то давно, три года назад, он был совсем маленьким и ужасно быстрым, а ещё постоянно верещал и просил есть. Мэг тогда побаивалась его, но теперь ей казалось, что они почти подружились. Иногда она приходила к его клетке – такой огромной, что там могло бы жить целое семейство таких же мистеров Питерсов – она рассказывала ему обо всём на свете. А иногда даже жаловалась или делилась секретами. Он, конечно, не мог ей ответить, а только мигал в ответ своими круглыми блестящими глазами-бусинками. Но девочка точно знала, что он всё прекрасно понимает.

То, что однажды мистер Питерс умрёт, она поняла совсем недавно. Более того, совсем недавно ей пришло в голову, что, скорее всего, он умрёт очень и очень скоро. И что в её власти немного отсрочить его смерть. Об этом ей сообщил папа. Именно по его совету она начала чистить клетку три, а то и четыре раза в неделю, постоянно следила за количеством корма в миске и очень-очень часто меняла воду.

Откуда же ей было знать, что свин переживёт всех остальных обитателей дома. Вот кого нужно было оберегать, подумала Мэг и снова почувствовала, как защипало где-то в носу.

Теперь она хотела вытащить зверька из дома. При мысли о том, что он сидит там, совсем один, напуганный и голодный, она приходила в ужас. Нельзя, ни за что нельзя было бросать там этот последний кусочек тепла и света. Последнее, что ещё дышало среди развалин прежней жизни. Она думала про то, что он, наверное, забился в угол клетки и не понимает, что происходит. Не знает, что это был за шум. Хочет пить и есть. Хочет, чтобы кто-то подошёл к нему и сказал пару слов.

О том, что вчерашний ночной человек (человек ли?) мог причинить вред её питомцу, Мэг почему-то не думала. Она боялась этого, конечно, но думать не смела. Откуда-то в ней поселилась уверенность, что, если много об этом размышлять, это случиться на самом деле. Он не мог тронуть мистера Питерса. Не мог. Да он бы просто не посмел…

Когда сквозь сетку веток и уже почти невидимую пелену дождя наконец показался дом, всё тело Мэг так и дёрнулось от напряжения. Ей почему-то не было страшно. Она вообще не чувствовала ничего, кроме дикого желания вытащить несчастное животное из логова смерти. Но вместе с тем сам вид этого здания, сам тот факт, что оно всё ещё стоит здесь – стоит, как ни в чём не бывало, целое и невредимое – потряс её до глубины души. Этот дом, их дом, как будто не знал о том, что произошло в его утробе, что случилось с людьми, сделавшими его частью своей семьи. Это злило Мэг, выводило из себя. Это сводило с ума.

Она осторожно выбралась из-за деревьев и шагнула на ведущую к дому дорожку, стараясь не поскользнуться. По этой вечно пыльной и ухабистой тропе они с Роджером ходили в школу. Мама махала им, стоя на крыльце и говорила, чтобы прибегали домой к обеду.

«Если ты ещё раз подумаешь об этом, Мэг…» – она не закончила фразу. Мысль скользнула в вату и скрылась где-то в глубине.

Почти не замечая движения собственных ног, девочка приближалась ко входу в дом. Посреди стены слепым провалом зиял прямоугольник темноты. Сбоку чуть слышно скрипела дверь, покачиваясь на ветру. А в самом низу, как будто очищенные от налёта мрака, торчали две ступни. Совсем мокрые и, конечно, почти каменные на ощупь. Мэг не знала. Она и не хотела знать.

Заходить в дом расхотелось. Она ни на секунду не подумала о том, что Ночной Человек может быть там, внутри. Это казалось невероятным, невозможным, абсурдным. Это не пугало её просто потому, что не могло быть правдой. Но ноги… Две большие широкие стопы на самом пороге дома… Они заставляли думать о том, что ещё лежит на кухонном полу. О ом, что придётся оказаться в одной комнате со всем этим. В одной холодной, тёмной комнате.

Но стоило подумать о том, зачем она пришла сюда, стоило только представить себе одинокого мистера Питерса – и сомнения как рукой сняло. У Мэг даже не было времени удивиться собственной смелости: она уже входила внутрь.

Кажется, одна из её ног всё-таки задела то большое и мокрое, что растянулось где-то внизу. Кажется, она даже размазала часть его по полу. Это что-то было ужасно холодным. Кажется. Мэг только плотнее сжала губы и мотнула головой. Она продолжила идти вперёд, к лестнице. Всё это казалось до абсурдного неправильным – идти по дому совершенно босой, да, к тому же, оставлять повсюду грязные следы. Проходя комнату, она неотрывно глядела вверх – так упорно, что глаза начали болеть, а мир порыли радушные переливающиеся круги. Мэг была этому только рада.

Оставалось только подняться на второй этаж. До мистера Питерса было рукой подать. Девочка осторожно взялась рукой за перила и сделала первый шаг, а затем второй и третий. Обычно деревянные ступеньки были самым шумным местом дома: они то и дело протяжно скрипели, детские ноги топали по ним невозможно громко, здесь скакали многочисленные йо-йо и мячики для тенниса. Теперь же они не издали ни звука.

Уже на середине лестницы Мэг поняла, что почему-то старается не шуметь. Она как будто боялась, что те штуки, что растянулись на кухонном полу, услышат её и оживут. Те штуки уже не были её семьёй и мысль о том, что они протянут к ней свои мокрые руки, заставляла ступать как можно тише. Почему-то это ужасно разозлило Мэг. Она не боится их. Она не дура. Она может шуметь, потому что знает – никто не поднимется с места. Ей нечего здесь бояться.

Вот что она подумала. И топнула ногой, так громко, как только могла. А потом ещё раз. И ещё. Топая, она поднялась уже на три ступени, как вдруг сверху раздался еле слышный звук, заставивший всё её существо похолодеть. Это был щелчок затвора. Ужасно сухой, пропахший металлом и криком. Она замерла на месте, изо всех сил вцепившись в перила. Только бы не упасть.

Воцарилась тишина. Мэг казалось, что её сердце стало гигантским и теперь бьётся в каждой клеточке её тела. Бьётся оглушительно громко, так, что его слышно даже в лесу.

–– Только… Только попробуй… П-подойти сюда… Мр-разь… Я тебя… Я т-тебя добью, слы-ышишь!

Ей показалось, она сейчас умрёт от счастья. Это был голос Роджера. Ужасно тихий, слабый, он то и дело сбивался, он дрожал так сильно, что почти срывался в писк, но это был он.

«Роджер!» – хотела закричать она, но не могла. Слова встали комом в горле, смешались со слезами облегчения. – «Роджер, Роджер, я, это я!»

Вместо того, чтобы бросать силы на эти возгласы, которые всё равно никак не могли сорваться с губ, Мэг бросила их на то, чтобы оттолкнуться от ступеней и, громко-громко топая ногами, побежать наверх. В два прыжка она преодолела оставшиеся ступени и уже заворачивала за угол, когда смысл его слов наконец дошёл до её сознания.

Она вылетела в коридор второго этажа, не успевая затормозить. Ногти распороли обои на стене, ступни попытались извернуться в другую сторону, но бесполезно. Её так и вынесло вперёд, в объятья темноты и узкого пространства.

Прямо перед лицом Мэг, всего в каких-то тридцати сантиметрах, оказалось что-то длинное и круглое. Дуло винтовки, успела подумать она. А ещё успела увидеть глаза Роджера – перепуганные глаза на бледном веснушчатом лице.

«Нет, Роджер!» – так и не закричала она. Только дёрнулась, содрогнулась всем телом.

Грохота она не слышала. Всё просто поплыло куда-то вверх. Голова брата, белое пятно среди темноты, завертелась где-то в самом низу мироздания. Мэг знала, что он трясёт ею, как будто говорит «Нет», потому что это должно было исправить ошибку. Мэг знала, что он напуган настолько, насколько хочет сейчас разрыдаться. А ещё она знала, что сейчас в целом мире нет человека несчастнее, чем её брат.

Всё это пронеслось в её голове за долю секунды. Это было облако непреложных истин и мгновенных мыслей, до конца не осознанных, но очевидных. А в следующий миг она уже лежала на твёрдом полу. Ей стало вдруг ужасно больно. Засаднило голову, взорвались под глазами мириады искр. Что-то рвалось внутри неё – как будто всё, что было ниже плеч, готово было оторваться, разлететься в стороны. Ей было так больно, что она не могла произнести ни звука.

А ещё ужасно хотелось плакать. Она уже почти ничего не видела: только помутневшие очертания стен и пола. И белое пятно, мечущееся совсем близко, но, вместе с тем, бесконечно далеко.

Она думала об этом пятне и о том, как не хочет с ним расстаться. О том, что пятно это – самое доброе и прекрасное, что есть в мире. О том, какая она глупая. О том, что теперь, из-за её глупости, пятно будет страдать. Вечно и непоправимо. Она не знала, откуда знает это слово – «непоправимо», но это было неважно.

Она хотела что-то сказать, но даже простой вдох причинил ей невыносимую, заглушающую любые мысли боль.

«Теперь я знаю, Роджер, что это больно.» – она проваливалась куда-то вниз, в ничто, всё глубже и глубже в черноту. – «Это так больно, Роджер. Умирать.»

Белое пятно совсем потерялось где-то в вышине. Оно никогда не узнает этого, успела подумать Мэг. И славно.