1415131131738

– Не помню, нет… Кажется, нет.

Мама задумывается ещё глубже, складка пролегает меж её бровей.

– Ты не проследила, куда она ушла?

На это мама выдавливает:

– Не догадалась.

И Эди не нужно быть психологом, чтобы услышать невысказанное «если бы я».

– Я закрыла дверь на щеколду, выключила свет и легла спать. В следующий раз, в час ночи, меня разбудил запах дыма.

Эди горбится, ставя подбородок на ладонь, и складывает: незнакомка в маленьком городе, рёв на отшибе посреди ночи. Это странно, но это… мало? Мама замолчала насовсем или собирается с силами?

– Пожар начался с детской, верно? – не дожидаясь, спрашивает Эди, просто чтобы разговор не остановился.

– М? Да, да, в детской было больше огня.

– И бензина в машине вдруг не оказалось, да?

– Да, и шины эти… Хотя не уверена…

Брови Эди вопросительно взлетают, и она находит мамины глаза, влезает между её взглядом и стенкой.

– Это больше глупость, – пожимает плечами та, – просто Фитор обычно оставлял шины у правой стенки, а тут несколько валялось у левой. Это случайность, это так…

– Левая стена делила гараж и детскую?

– Да, а вони стояло… Я тогда пожалела, что не отнесла тебя соседям, думала, наглотаешься этой дряни. Но ты ничего, – усмехается мама, – как выбрались из дома, не плакала, сидела мирно.

– Мам, а… ничего не осталось?

– Ну почему же. Я забрала из дома фотоальбом и пару вещей. Тоже через окно. Я запомнила, что на часах было уже два ночи, хотя мне казалось, что прошло всего пару минут. И потом, из руинов, мы забрали расплавленную дверную ручку, просто так, – едва слышно шепчет мама, —просто единственное, что бралось. Но это всё не главные странности, эм…

Джехона подбирает слова в своей голове, думая, как не показаться сумасшедшей последней дочке, но одного случайного взгляда оказывается достаточно, чтобы не сомневаться: распахнутые чёрные глаза, напряжённые от рьяности губы и доверительно подающаяся к ней фигура.

–Утром соседи вызвали полицию, и те заключили: загорелась проводка. Все дети погибли в огне, и не отзывались они, потому что… Они сказали, что мои дети сгорели, – горько выговаривает она, но хмурится. – Через три года я наткнулась на новость о похожем пожаре, он длился даже дольше – шесть или семь часов. В доме тоже были дети, и все они сгорели, а как доказательствополицейские приводили их кости, даже от полугодовалого младенца остался череп. Нам же, после четырёхчасового пожара, сказали, – мама замирает, заглядывая в глаза дочери, и та понимает, что вот сейчас, вот теперь она увидит червоточину, —что кости наших детей полностью сгорели.

Эди распахивает глаза – бум! Её сердце застывает на миг и заводится вновь, теперь стуча во всём теле, наполняя каждую клетку импульсамии особенно взрывая её мозг: столько информации, столько деталей, и, конечно, детей не было в доме в момент пожара, но куда они делись, кто слил бензин папы, что ревело на улице, с ума сойти! Эди открывает рот, но едва дышит, слушая маму.

– Рёв мотора, незнакомка, отсутствие костей – эти странности не складываются… Даже одно отсутствие костей не складывается для меня в общую картину, – наконец говорит мама со вспышкой, что сродни ярости. – Поэтому твой отец говорит о детях в настоящем времени. Нам кажется… Ну а вдругони живы? – она краснеет, как от стыда.За веру?

– Мне тоже.

Мама вскидывается: она серьёзно? Да, она серьёзно. Теперь она, наконец, понимает, почему её родителей зовут сумасшедшими, тронувшимися от горя. И по иронии судьбы теперь она видит с трезвой ясностью – они не больные. Они умнее всех их, болтунов, они заметили дьявола в деталях.

И не сдались.

Эди не могла бы гордиться ими больше.

Ничего не потеряно, чёрт, всё ещё впереди!

Но улыбнуться нельзя – мама заподозрит ретивость и впредь не будет так беззаботно откровенна.

– Ты правда так думаешь?

– Безусловно, я…

Мама обнимает её: сжимает крепко дряблыми руками и натруженными ладонями, прижимается щекой к волосам и чешет ногтями меж её лопатками, совсем как в детстве. Наверное, и сама не замечает, как делает это.

– Если ты думаешь, что я не замечаю, как чешу тебе спинку, то это не так.

Эди пыхтит маме в шею, смеясь, и даже почти расслабляется в её руках. Если бы не…

– Про братьев ты мне не расскажешь, да?

– Так, – встаёт мама, – я пошла, товарищ следователь.

Улыбнувшись, Эди метит в юмор, надеясь на ещё одну деталь или оплошность:

– Сдайте подельников, гражданочка, или пойдёте по всем статьям.

– Извини, Эди, – пресекает мама, – это не моя история.

– Как вежливо, – бурчит она.

– Спасибо, Эди, – благодарность звучит серьёзно и отдаёт горькой радостью. – Мне нужно было это услышать.

– Тебе спасибо, – кивает Эди, и мама закрывает дверь за собой и Чипом, выпрашивающим вкусность.

– Ты абсолютно беспардонный пёс! – доносится возмущение из-за двери, а затем звук холодильника. Эди улыбается: мама может сколько угодно сетовать на то, что Чип балованный, но истина в том, что избаловала его она.

Дождавшись, когда закроется дверь в родительскую, Эди бросается к столу и цепляет очки – она обещала маме не записывать её на диктофон, но она не обещала не записывать в дневник.

«Рёв предположительно мотора предположительно в полночь неизвестная блондинка в шляпе предположительно без машины попросила мистера Коста полпервого ночи улыбнулась загорелась проводка пожар начался с…»

Эди пишет и пишет: всё подряд, без знаков, сквозь строки. Каждое случайное слово находит своё место в веренице. Версии вспыхивают перед глазами одна за другой, и одна другую дискредитирует, уступая место новым, таким же несовершенным, пока рука вслепую записывает всё, что помнится. Когда в раздумьях Эди останавливается, её взгляд находит то самое фото: мама и папа сидят в своей комнате и держат её, Эди, на стадии «комок одеял». Эти люди не расследуют исчезновение собственных детей, они ещё не знают опасности, не замечают угроз, а значит, обмануть их не составит труда и…

И Эди распахивает глаза.

И Эди берёт фото в руку.

И Эди видит, что пожар начался не из-за проводки.

Глава 3

От подруг Ребекка часто слышит фразу «ты не поверишь»:

– Ты не поверишь, кого я вчера встретила.

– Ты не поверишь, что мне подарили на день рождения.

– Ты не поверишь, что мне рассказал Дилан, только это секрет!

Скромной и вежливой Ребекке доверяют много тайн, она слышит много «ты не поверишь». Но всех их превосходит Эди, и если бы остальные знали её истории, то уже никогда бы не использовали эту фразу.

– Ты не поверишь, что мама рассказала мне про пожар…

Да, пожалуй, Ребекка вместе с Эди в той фазе, где встреча с бывшим не удивляет. Она складывает наушники в шкафчик и с готовностью развешивает уши.

Эди рассказывает вкрадчиво и смотрит на неё внимательно, взглядом цепляя неосознанно опустившийся уголок губ, лишний вдох, прижатые к щеке пальцы. Так, через Ребекку, она смотрит на историю с третьей позиции.

«Это ужасно», – первое, что думает Ребекка, когда Эди смолкает и вакуум вокруг них рассасывается, а школьный шум вновь заполняет щели. Она бывала у Эди, она видела мистера и миссис Галица и их отчуждённые улыбки. Не разбитыми, но расколотыми – вот такими ихвидела Ребекка. Чудом держащиеся вместе осколки. Теперь же она понимает то, что давно почувствовала. Что за чистилище это должно быть, а не жизнь! Хотя зависть часто кусает нос Ребекки, она не может не сочувствовать Эди – она дорожит ею. Возможно, сейчас ей нужна поддержка?

С другой стороны, это прямо как тот детектив, на который Дерек с французского водил её в городе. Ребекка тогда провела весь сеанс, думая, что Эди раскрыла бы шпиона уже к середине фильма, и силясь смотреть ленту её глазами – упёрлась локтями в колени, не дав Дереку шансов ни обнять в зевке, ни положить ладонь на ладонь. Но это был фильм, плоская ленточка кадров, на которую всегда смотришь со стороны. Здесь и сейчас она словно внутри детектива. «Второстепенный персонаж без выразительности», – не может не добавить внутренний голос.

Блестящие глаза, сжатые губы, вытянутая шея – Эди холодна в своей сосредоточенности, но горяча в своей страсти. Кажется, утешение ей не требуется. Что же, за много лет Ребекка научилась читать Эди. Она позволяет своему любопытству слиться с запалом Эди, чтобы та вывела их на свет истины.

– И эта женщина больше не появлялась?

– Мама не говорила о ней.

– И кто-то слил бензин из машины твоего отца?

– По крайней мере, он куда-то делся, – отрезает Эди любые предположения в её речи.

– С ума сойти… – Ребеккаприжимает к губам палец. – Ты собираешься заняться этим?

– Помимо того, что это безумно интересно, это касается счастья моей семьи, так что да, точно, определённо, – кивает Эди. – И я уже начала.

Воровато оглянувшись на кучку недалёких подростков, Эди достаёт из портфеля своё старое фото с родителями и показывает Ребекке.

– Помнишь, что полиция назвала причиной пожара проводку?

– Ну.

– Ну.

Ребекка искоса глядит наверх, на Эди, затем на фото, жуёт собственные волосы, стараясь увидеть, но ничего не выходит. И хотя Эди кивает ей поддерживающе, и пускай Эди никогда не унижает её за ординарный ум, Ребекка смотрит на неё пристыжено. О том, что не видит странности, как Эди, она жалеет не в первый раз.

Ребекка мотает головой:

– Не понимаю, извини.

– Смотри, – с готовностью отвечает Эди и указывает на чёрную коробочку за своими родителями, – это щиток. Если пожары и начинаются из-за проводки, то именно в щитке. Но пожар начался с детской.

– Это…

Эди обожает, когда глаза Ребекки лезут на лоб.

– Если это не проводка и не печь, потому что она находилась в гостиной, то что могло вспыхнуть в детской? Это был шестьдесят девятый – уже установлены лампочки, но ещё нет электроники в бедном доме на окраине. Пожар из-за лампочек? Я читаю криминальные сводки десять лет и ни разу не видела такого.

– Ну да, ну да, – кивает Ребекка, задумавшись, а затем вплотную прижимается к подруге: – Эди, остаётся только…

Ребекка охает, когда Эди «случайно» толкают плечом в скрежещущий шкафчик.

– Тебе обязательно!..

Одним касанием руки Эди останавливает Ребекку и сама говорит за себя:

– Научись подкатывать нормально.

Но удаляющаяся Трисс лишь показывает ей средний палец, а сложив его, не сразу попадает рукой на сумочную лямку. Отслеживая эту крохотную неловкость, Эди хмурится и едва заметно прищуривается. Что она разглядывает? Детали ненависти?

– Она мне никогда не хамит, знаешь? Хотя я твоя подруга.

Возможно, если бы Трисс начала травить Ребекку, та бы и не нашла, что сказать – по её меркам Трисс была самой красивой девушкой если не на Земле, то в школе. Ещё до того, как выкрасила длинные русые волосы в чёрный и её кошачий взгляд заострился. Самую длинную и тёмную из её бабочек зовут Систр. У Эди ушло две секунды, чтобы загадочно посмотреть на Ребекку, узнав в имени анаграмму «Трисс». Наверное, она немного слишком восхищалась ровесницей? Пожалуй. Чистая, белая кожа, длинные ноги и раскованная элегантность – перед ними чувство прекрасного слабеет в Ребекке, веснушчатой, маленькой и стеснительной.

– Иногда даже здоровается со мной.

Трисс всегда собрана, как взрослая, и серьёзна. Ребекка никогда не видела, чтобы она улыбалась, но однажды, из кабинки туалета, видела, как Трисс, подкрашиваясь тёмно-красной помадой, растягивала губы в подобии улыбки. Она тогда застукала Ребекку и сказала: «Я бы предложила тебе, но ты и так… нормальные у тебя губы». С тех пор Ребекка пользуется только бесцветным блеском.

– Ласково со мной она тоже не обходится, но…

Обрывая Ребекку, Эди трясёт головой, как Чип:

– Забудь про неё. Мне нужен справочник по религиям – совершенно ничего о них не знаю, – честно признаётся она, но незнание не лишает её интеллектуального шарма, а лишь удваивает обаяние непоседливого ребёнка. Вечно с ней так!

– Религии? – поднимает брови Ребекка – у Эди всегда были натянутые отношения с Иисусом. – Зачем тебе?

– Мне кажется, – достаёт она из кармана свой старый крестик, – отличия местных крестиков и наших могут быть ключом.

– Ключом к поджогу? – поднимает брови Ребекка и притопывает. – Вряд ли Иисус поджёг твой дом.

– Неплохая идея для сочинения, – обнажая клыки, смеётся Эди, – но мне правда нужно знать. У твоих родителей нет ничего такого?

– Я посмотрю, хотя сразу видно… – Звонок прерывает Ребекку, но она договаривает, закидывая сумку на плечо: – Сразу видно, что это православный крестик. Мамин последний бойфренд носил такой же, он был из Болгарии.

– Ребекка, ты голова, – тычет в неё пальцем Эди, и хотя она знает, что никакая она не голова, в груди приятно теплеет. На урок она уходит с гордой полуулыбкой.

***

То, что её семья – эмигранты, Эди с детства подозревала на грани со знанием. Достаточно было сравнить имена Джехона и Сьюзан или увидеть, как отец пишет с ошибкой слово «салат». Она закрывает глаза и вспоминает карту мира на стене своей комнаты. Болгария? Возможно. Любая другая соседняя страна с распространённым православием? Вероятно. Ей нужно сузить круг каким-то образом.

– А каким? – спрашивает Эди, стуча ручкой по тетради.

– Гидрометилтионином, Эди, не торопись, – отзывается учительница и продолжает объяснение темы.

Эди не думает: «Точно, урок химии!» Ничто вокруг не отвлекает её от головоломки: стучащие барабаны из наушников парня слева, тихое жевание парня за ним, аккуратное прикосновение к спине от Лизы, которая просит списать, звон металлических застёжек на ботинке Трисс справа – сегодня она дёрганная.

Никого из них не достаточно, чтобы отвлечь её. Она едва спала этой ночью. Первую её половину девочка перебирала свои вырезки, вторую половину она наблюдала, как её братьев забрасывают в автомобиль, по неосторожности разбивая им головы, а сестёр насильно закрывают в багажнике, ломая им ноги. Всего лишь сон, всего лишь ядовитый привкус тошноты этим солнечным утром, и теперь внимания хватает исключительно на самое важное.

Эди чертит прямоугольник – гостиная, маленький квадрат сверху – родительская, большой квадрат справа от прямоугольника – детская, квадрат над детской – гараж. На схеме появляются выходы, а затем детали: включенный свет в гостиной, незапертая входная дверь, но, очевидно, закрытая дверь в детскую, замок на гараже под вопросом, но, скорее всего, он тоже не был заперт, стопка шин справа от входа, несколько шин слева, разбросанные игрушки, в пожаре – огонь под окном и заклинивший замок входной двери. Всё указывает на то, что детей забрали если не из дома, то посреди игры. Слишком много совпадений именно в этот день.

«Из дома?» – спрашивает себя Эди. Это вряд ли: любой ребёнок закричит, если в дом войдёт взрослый и станет его принуждать.

«Взрослые», – поправляет она себя.

Справиться с четырьмя детьми, одному из которых пятнадцать, в одиночку? Нет, их было несколько. И они… они выманивали детей? Как можно выманить детей под присмотром подростка Дхимы в ночь? Там была женщина. Возможно, она стучалась ещё раньше того, как разбудила маму, и в шкуре овцы просила помощи. И Дхима как старший, как папин главный помощник не смог отказать женщине в беде, его схватили, а там уже… Нет, дети бы закричали, разбудили родителей при любом подозрении. Ночь, родители спят, старший брат где-то снаружи – слишком страшно для трёх ребят, хотя бы маленькая Арта, но ринулась бы будить отца. «Как же вас достали из дома?» – пыхтит Эди и ожесточённо кусает кончик ручки, кусает ещё, с нажимом, пока…

– Бэ-э-э, – вытягивается её лицо – вкус чернил на языке с ней навсегда. Трисс справа весело хмыкает.

– Эди, что ускоряет реакцию?

– Гидрометилтионин, – наугад повторяет Эди синими губами, но:

– Понятно. Остаёшься после уроков.

Сжав зубы, Эди проглатывает раздражение и немного чернил: в конце концов, среднестатистическая учительница не представляет, что в жизни подростка может быть что угодно важнее её урока или глупых выпускных экзаменов. Оценка знаний тестом, притом на противность составленным, убивает в Эди веру в человечество. Нет, простая учительница не видит подозрительных деталей в Трисс, не видит на запястье директора шрама, уходящего под манжету, не видит, что Эди украла у неё колбу ещё зимой. И она не поймёт, что свободное время нужно Эди не для телека, а для расследования.

Отстранённо наблюдая, как учительница растворяет в кислоте щепочку, она вытирает чернила со рта и вдруг наклоняет голову: «Погоди, это же возможно?»

– Нет, невозможно, – объясняет учительница после уроков. – Невозможно растворить килограммы органики за короткое время, а затем поджечь следы. И не забудь про наказание. У тебя сейчас математика? После неё тебя жду.

– Класс, спасибо, – отвечает Эди с непроницаемым лицом, но серьёзность смешит учительницу, судя по старательно сомкнутым губам и поднявшимся уголкам глаз. Что же с того: не она первая глупая взрослая, не она последняя.

«Да, глупые взрослые», – подытоживает Эди, пародируя походку мальчишки впереди неё по дороге в библиотеку: с каждым шагом его голова двигается, как куриная, ступни разлетаются дальше нужного, а руки свисают обезьяньими лапами. Это веселит больше «Тома и Джерри». Это вообще веселит, в отличие от этого дерьма.

Хотя как химик её учительница умна, Эди берёт книжку по химии в библиотеке и проверяет на уроке математики, дёргая ногой: неорганическая кислота, как плавиковая, может разъесть человеческое тело за короткий срок, но она не горит, зато горит органическая кислота, но ей требуется много дней на разъедание. Гипотеза о растворённых детских трупах и подожжённых следах разбивается о химию. Нога успокаивается. У её старших всё больше шансов на жизнь.

Откинувшись на спинку стула, Эди невидящим взглядом следит за учителем. Версия о похищении кажется ей правильной как интуитивно, так и логически, но что, если это ловушка ленивого ума? А если это загон, в котором её держит взгляд, сложившийся из-за жизни бок о бок с надеждой родителей? Эди стучит короткими ногтями по надписи «Трисс не сплёвывает» на парте и представляет, как одному-двум людям достаточно дождаться сна утомлённых детей и поджечь комнату через открытое летом окно или влезть в него, убить детей во сне и поджечь. Только кому нужно убивать четырёх детей? И даже не выручить деньги с продажи органов? Разве что месть, даже без фантазии!

– И я снова упираюсь в «братьев», – шепчет Эди и трёт глаза за окулярами очков. Нужно каким-то образом отмести версию о гибели в огне. Но если она узнает, что дети могли сгореть в огне… Ей кажется, она рехнётся. Здорово будет, прагматично загадывает Эди, если рехнётся, не успев рассказать родителям. В конце концов, только надежда и младшая дочка держат их по эту сторону вменяемости.

«Нужен эксперимент», – думается ей. Эксперименты веселее размышлений.

Физиологические показатели какого животного приближены к человеческим? Чьи кости достаточно велики и крепки, чтобы сымитировать человека?

«Трисс».

Но вместо плоской шутки уравнение в тетрадке дорисовывается до морды хрюшки.

Эди довольно кивает себе – ей нужно найти Ребекку после наказания, потому что у неё есть предложение на субботу, от которого она не сможет отказаться.

***

После унылого часа с химичкой Эди несётся в класс музыки, где по пятницам занимается Ребекка – пение действует как профилактика для бывшей заики.

Её жадное внимание легко перехватывает стычка: один парень нависает над вторым, а ещё двое стоят в сторонке. Угрожающего трясёт не меньше угрожаемого, а вот те, что в сторонке, дёргаются от возбуждения и подначивают:

– Пускай поплатится!

– Бей в живот!

Собравшись, видимо, с нервами, он ударяет в живот, как было сказано. Хлипкий паренёк сразу оседает. Второй же – «Мэтт с биологии, точно» – поднимает его обратно и бьёт ещё, но даже наполовину не отводит кулак, чтобы не бить слишком сильно. «Всё ясно – механизм выживания, – заключает Эди, вкладывая руки в широкие карманы. – Бей его, чтобы не били тебя». Для неё, привыкшей быть какой угодно, но собой, нет ничего мельче конформистов, и потому её лицо сминается в брезгливости. Впрочем,жертва не предпринимает никаких попыток помочь себе. Если тебя уже избивают, разве не теряет противник преимущество, снимая крышку дипломатичности с твоей ярости?

Насмотревшись, Эди закатывает глаза, заходит за угол, присаживается на корточки и мерно стучит отмычкой по полу. В ответ сбивчивый топот – приняв звук за цокот учительских каблуков, парни сбегают.

«Какая умница, ты очень помогла этому мальчику», – сказала бы мама, но Эди только поворачивает голову туда, где он съехал по стенке, и шагает дальше. Избили его не сильно, лейкопластыри ему не нужны. Психологическая помощь и Эди? Никогда не встречались. А местная иерархия её не касается.

Но дойти до музыкального класса ей не суждено – из коморки, что под лестницей, раздаётся стон.Имгновенно обрывается. Как если бы человека заткнули.

– Я теперь всегда буду оставаться после уроков, – шепчет Эди, проходя под лестницу, в темноту. Это сколько же веселья она пропустила из-за прилежной учёбы?

Дверь в коморку давно не закрывается и любит покачаться туда-сюда. Эди пользуется этим – тянет её на себя и подсматривает в ту щель, где петли. Она не горит желанием видеть секс школьников, но если это учителя? Картина мерзкая, информация бодрящая!

Из освещения в каморке лишь полудохлая лампочка, и глазам требуется время, чтобы различить фигуры.

Гораздо больше времени требуется, чтобы поверить в увиденное.

Бледная рука под юбкой, две веснушчатые кисти на плечах, влажный блеск щёк, расставленные ноги и острый нос в рыжих вихрах.

Это…

Эди не может вдохнуть.

Это Ребекка.

Это Ребекка?

Это её веснушчатые руки, это её волосы, это её мокрые щёки, но расставленные ноги.

И это Трисс.

Это её рука зажимает рот Ребекки, это её нос нюхает рыжие локоны, это её ладонь двигается под юбкой.

Трисс склоняется над Ребеккой, шепча ей что-то, и Эди готова поклясться, что никогда не видела у язвы такого мягкого взгляда. Чем дольше Трисс шепчет, тем белее пальцы на её плечах и тем влажнее звуки из-под юбки. Одежда Трисс не сдвинута – а значит, Ребекка её не касалась, – но дышит она тяжело и вжимается в маленькую Ребекку, а та смотрит на неё умоляюще, теряя всё больше слёз, но не отталкивает. А затем Трисс целует её.

И Ребекка не сопротивляется.

После пошлого чмока Трисс шепчет вновь, подхватывает её ногу и смешивает мокрые звуки Ребекки с жадными звуками нового, глубокого поцелуя. Она целует присаживаясь и всё равно нависая, лижет языком пухлые губы и пробует изнутри, а Ребекка открывается. Трисс успевает отпрянуть, хищно впитывая вид, прежде чем Ребекка захлёбывается воздухом и её бёдра бьёт крупная дрожь оргазма.

Но когда Трисс, держа ослабшую Ребекку, достаёт из неё пальцы, чтобы облизнуть, прижавшая к себе ладонь Эди не выдерживает, и её бёдра дрожат подобно ребеккиным, а ноги складываются, как у косули – еле держат. Только на третьей, остаточной волне оргазма Эди понимает, что сделала.

Только на третьей ступеньке школьного крыльца Эди останавливается.

«Это… так можно?» – мысль по-детски наивная, потому что да, очевидно и почему бы нет. Но никто не показывал ей подобное и… «И это поэтому мне не нравится ни один парень?» Зато Джоан Джетт всегда казалась ей желудкопереворачивающей, совсем как Трисс и Ребекка…

– Ясно, – выдыхает Эди, прикрывая глаза. – Ревность.

Всё это время Трисс всего лишь ревновала Ребекку к ней. Эди складывает и вычитает все тычки и подколки, и в сухом остатке остаются лишь моменты, когда они с Ребеккой были вместе. Ведь Трисс действительно не доставала её в одиночестве. А дёрганое поведение сегодня?..

Эди оборачивается, как будто может увидеть Ребекку сквозь стены:

– Ты бы не смогла скрыть от меня такое.

Выходит, Трисс планировала наконец сблизиться с Ребеккой и весь день переживала об этом. И стыдливая реакция Ребекки в коморке говорит о том, что она не подозревала.

Эди непонятно собственное тело, её голова раскалена, её чувства перетекают от полноценности к отвращению, как лава, а возвращаться к образам из коморки неуютно и даже страшно. Почему? Наблюдать секс лучшей подруги – это неловко, но не травматично. Не для неё. Или именно для неё?

Запихнув мокрые ладони в карманы, Эди вновь срывается с места. Она позовёт Ребекку по телефону.

1Джоан Джетт – мать глэм-рока, бисексуальная икона.