Для радости нужны двое

III

Подавив хохот, Мария широко раскинула руки, закрыла глаза и полежала так на спине минут пять. Это было прелестное зрелище: на ворсистом покрывале персикового цвета женщина в светло-бирюзовом шелковом платье с длинными рукавами. Она рассчитывала на это платье: все говорили, что бирюзовое ей к лицу… Мария лежала бы еще, да так чихнула, что ее подбросило над необъятной кроватью.

– Господи, привязалось! – в сердцах воскликнула она, вставая. Пошла в ванную комнату. Зеркала почти не кривили и не передразнивали ее. Нос чуть припух, глаза красные, но, в общем, терпимо, с такой физиономией можно даже на люди показаться. Решительно припудрив нос, Мария направилась в гостиную к телефону.

– Пожалуйста, такси, вещи вниз, счет. – Не дожидаясь ответа портье, она брякнула телефонную трубку и двинулась к входной двери, но тут что-то остановило ее. Ах да, плащ! Он в шкафу, в спальне. Вернувшись в спальню, она надела плащ и тут увидела на кровати сиротливо белеющие листки из послания мсье Пиккара. Подобрав листки, Мария аккуратно свернула их и положила в дамскую сумочку, радуясь, что не совершила невольного предательства, не оставила это письмо на потеху чужим людям. Конечно, мсье Пиккар не очень трогает ее душу и свидания с ним становятся все тягостнее, но предательства он не заслуживает. Никто не заслуживает предательства, даже предатели…

Против правил Мария устроилась на переднем сидении рядом с таксистом. Тот удивленно взглянул на нее в упор, и она отметила, что его черные, глубоко посаженные глаза забавно косят.

"Косой – это к удаче!" – по-детски обрадовалась Мария, и на душе ее полегчало. Как и все «морские», она верила в народные приметы и понимала их не как темную блажь, а как знак высшей силы. "Хорошо, что я прямо сейчас сбежала из отеля, как хорошо! И насморк вроде поменьше… Откуда взялись этот насморк и резь в глазах? А с Михаилом не иначе Господь отвел, значит, не судьба. А девушка у него миленькая, такая курносая простушка. И как ловко подал он ей конфетку на открытой ладони! За одну такую краденую конфетку можно полюбить на всю жизнь! Хотя почему краденую? Я ведь сама велела ему взять, значит, не краденую, а припасенную. Дай ему Бог удачи!" – В душе Марии не осталось обиды на Михаила – за что на него обижаться? Ни обиды не осталось, ни раздражения, ни печали, а только сосущая душу пустота, которую нестерпимо хотелось заполнить каким-то действием, например, немедленной поездкой из Марселя в Париж.

– В порт! Точнее, рядом с портом, в представительство «Рено». Знаете?

Таксист молча кивнул и поехал.

Мария намеревалась взять автомобиль напрокат, а оказалось, что его можно просто купить. И она купила большой белый кабриолет с кремовым верхом из прорезиненного брезента. По всему было видно, что в открытом при представительстве «Рено» автомагазине не часто покупают такие шикарные машины. Директор магазина даже созванивался с Парижем, спрашивал, может ли взять в счет оплаты чек банка "Лионский кредит".

Пока готовили машину в дальнюю дорогу, совсем стемнело.

Ночная дорога из Марселя в Париж осталась в памяти Марии Александровны лишь несколькими цветными пятнами, летящими на черном фоне. Насморк и постоянная резь в глазах заслоняли все, только и хватало сил, что следить в ближнем свете фар за улетающей под колеса дорогой. В те времена дорога из Марселя в Париж шла не по автобану, а петляла через города, городишки, деревни, рабочие поселки, так что двигаться приходилось не быстро. А Марии так хотелось разогнаться и убежать от самой себя.

Подъезжая к самому первому городку на ее пути – Арлю, – Мария открыла боковое окошко, в салон ворвался упругий ветер, но он ничем не пах, в нем не было даже намека на какой-нибудь запах. Всегда отличавшаяся исключительным обонянием, Мария теперь вдруг поняла, что совершенно не различает запахов. Она давно ощущала, что что-то не так, еще с гостиницы, но, только открыв окошко и почувствовав на своем лице ничем не пахнущий ветер, поняла, в чем дело, и подумала с удивлением: "Боже, как все бедно без запахов! Как бедно… Вероятно, это почти как оглохнуть… А ведь до чего, наверное, разнообразно пахнет сейчас в салоне: новенькими сидениями, обтянутыми тонкой кожей, чуть-чуть машинным маслом от еще не приработавшегося двигателя, а ветер за окном напоен десятками запахов ночи. А я ничего этого не обоняю! Как бы убога была жизнь, если бы человек не чувствовал запахов! Как убога…" – Мария высморкалась, вытерла платочком нос, но ничего не изменилось. Мелькнула мысль, что это теперь навсегда… "Не может такого быть! Я никогда не слышала, чтобы люди теряли обоняние. Все вернется, я уверена, все будет нормально… А вот и Арль!"

По темным горбатым улочкам старинного городка да еще под мелко сеющим дождичком Марии приходилось вести машину на первой скорости. Авто подрагивало на мокрой булыжной мостовой, руль норовил вырваться из рук, ближний свет фар приплясывал, редкие прохожие испуганно жались в подворотнях.

В Арле Мария запомнила собаку, перебежавшую дорогу почти у самого капота. Благополучно перебежав улочку, маленькая рыжая собачонка оглянулась и дерзко затявкала: "Чего ты тут ездишь? Это моя улица! Я здесь хозяйка!"

"Собачка – это хорошо! – порадовалась Мария. – Даст Бог, доплетусь до Парижа".

От Авиньона осталась в памяти лишь громада папского дворца, проплывшая в ночной мгле и быстро потерявшаяся из виду. Да и то, наверное, этот дворец в ночи запомнился оттого, что Марию связывали с ним давние теплые воспоминания. Когда они с Улей еще работали на заводе «Рено» и Мария помогала названной сестре отогнать из Парижа в Марсель первую автомашину в погожий октябрьский денек, сестры побывали в этом дворце. Они ходили по его холодным залам и узеньким переходам, а потом слушали, как поют на площади перед дворцом мальчик и девочка лет пятнадцати, оба почти на одно лицо, похоже, двойняшки.

Мальчик старательно аккомпанировал на банджо, а девочка щелкала в такт песенкам кастаньетами. Песенки были немудреные, но какие-то очень добрые, навевающие сладкую тоску по всему хорошему в этом мире. И голоса у поющих были звонкие, нежные, как бы обещающие каждому слушателю исполнение его самых заветных желаний.

– Славно поют, – в паузе между песнями сказала Уля, и по тому, как дрогнул ее голос, было понятно, что она растрогана до слез. В паузах певцы раскланивались, а слушатели бросали мелочь в футляр из-под скрипки, на открытой высокой стороне которого была вставлена картонка с надписью химическим карандашом: "Notre porte-monnaie est ici".[33]

– Уля, на денежку. – Мария полезла в сумочку.

– Не надо, – чуть слышно обронила Уля и пошла к певцам, а подойдя, сняла с себя красивые янтарные бусы и надела их на шею девочки.

– О, ambr! – приглушенно вскрикнула девочка, приподняв тонкими пальцами мягко светящиеся под солнцем крупные бусины. – Ambr?! – И на смуглом, еще детском личике с яркими синими глазами отразилось такое искреннее, такое глубокое восхищение, что небольшая толпа слушателей горячо зааплодировала, люди заулыбались, словно почувствовали свою сопричастность Улиному поступку.

В Лионе Мария заправила машину на бензоколонке на улице Льва Толстого. Этим и запомнился ей большой мрачноватый город-труженик. Где-то невдалеке сипели и глухо лязгали маневровые поезда, где-то что-то стучало и раздавались чуть слышно как будто стоны замученных тяжелой работой ткачей, прославивших этот город на Роне. Улица Льва Толстого была длинная-предлинная, а голова раскалывалась, глаза слезились, из носа текло, и Марии казалось, что улица имени великого русского классика никогда не окончится. Но на выезде из города оборвалась и улица Льва Толстого.

Через несколько часов, туманным ранним утром, Мария уже вела машину по безлюдному Парижу; вела из последних сил и почти не надеялась, что доедет до дома Николь.

Доехала.

IV

Казалось, нескончаемая дорога из Марселя в Париж, которую Мария преодолела почти вслепую и с тяжелой головной болью, выбила клин клином: она перестала думать о Михаиле.

Через неделю Мария полностью избавилась от насморка и рези в глазах. Все эти дни она валялась часов до трех в постели, потом пила кофе, помогала Николь выбирать наряды для очередного раута, а потом тупо, бездумно ждала до глубокой ночи, когда Николь с Шарлем возвратятся домой.

– Шарль нарасхват, я в восторге! – хвасталась Николь. – В Париже мы с Шарлем нарасхват! А сидим в этой дыре Тунизии, и жизнь проходит, а здесь все кипит и все нам рады! Боже мой, Боже мой, неужели скоро опять в нашу дыру?! – Как всегда, в речах Николь были такие перепады мгновенно меняющихся настроений, такая игра, что смотреть на ее богатую мимику и слушать, как замечательно владеет она голосом, было одно удовольствие. Тем более что от возвратившейся после очередного светского приема Николь так тонко пахло духами «Ирфе» для темноволосых. Мария не могла нарадоваться вернувшемуся к ней обонянию – все вокруг, наконец, приобрело еще одно измерение – такое важное, такое живое!

– Тебе бы на сцену, – выслушав дежурные причитания Николь, посоветовала однажды Мария.

– Я там уже была, – в тон ей отвечала Николь. – А вот тебе пора показаться в свет. Хочешь в "Гранд-опера"?

– Смотря что идет. – В голосе Марии прозвучало сомнение: пока ей явно никуда не хотелось.

– Недавно была премьера в постановке вашего русского – "Аделаида, или Язык цветов" на музыку Равеля. Сейчас ваш русский – главный в «Гранд-опера», на него все молятся.

– Сергей Лифарь?

– Да, да, Серж. Я не запоминаю ваши русские фамилии.

– Вся Франция запоминает, а ты не запоминаешь? – с легкой издевкой в голосе спросила Мария. – Придется запоминать, если, конечно, хочешь быть светской дамой в Париже.

– О, если в Париже, то я и китайские запомню! – засмеялась Николь. – Ну что, пойдем на вашего Сержа?

– Пойдем. Но пока ты учи русские балетные фамилии: Дягилев, Лифарь, Спесивцев, Павлова, Фокин, Баланчин, Мясин, Нижинский, Нижинская… Учи, подруга, а потом я тебе еще подскажу. – Мария обожала пикироваться с Николь. В болтовне с ней возникали то чувство ребячливой свободы и радости, то взаимопонимание с полуслова, что дорогого стоит.

Театр «Гранд-опера» помещался в одном из тех здания, что поражают воображение с первого взгляда и навсегда остаются в памяти как один из символов города. Высокие арочные окна и массивные пилоны нижнего этажа со стоящими перед ними изваяниями; множество декоративных элементов по всему фасаду; второй этаж с громадными прямоугольными окнами, обрамленными высокими парными колоннами; роскошный интерьер самого театра, знаменитая большая белая лестница…

Поднявшись с Николь и Шарлем по широкой беломраморной лестнице, Мария увидела в трех шагах от себя знакомое лицо. Направляясь в театр, она была уверена, что на спектакле русского балетмейстера обязательно встретит русских, но о такой встрече она и мечтать не могла…

Если бы Александр Сергеевич Пушкин знал, какая красивая будет у него правнучка, то порадовался бы от всей души. Стройная, с высокой прической, подчеркивающей замечательный овал лица, белизну открытых плеч, еще молодую шею, она и здесь, среди множества блистающих красотою дам была очень заметна, приковывала к себе взгляды многих.

– Здравствуйте, Анастасия Михайловна, – поровнявшись с дамой, сказала Мария по-русски.

– Здравствуйте, – доброжелательно, но неуверенно отвечала та, вежливо приостанавливаясь.

– Я Мария Мерзловская, мы познакомились на первом русско-французском балу в 1928 году, я… – Мария задохнулась от смущения.

В приветливых карих глазах Анастасии Михайловны мелькнуло недоумение, а потом она вдруг взглянула на Марию пытливо, цепко и вспомнила ее.

– О, графиня, конечно, я вас помню! Я даже помню, что Коко Шанель одобрила ваш экстравагантный наряд.

Анастасия Михайловна говорила правду, иначе бы не назвала ее графиней. И тут же мелькнула мысль, что вспомнила ее Анастасия Михайловна по фотографии с Коко Шанель во французской газете. Фактически она процитировала подпись под фотографией: "Коко Шанель одобряет экстравагантный наряд русской графини Мари Мерзловска".

Натянуто улыбаясь, Николь и Шарль стояли рядом.

– Анастасия Михайловна, – осмелела Мария, – позвольте представить мою названную сестру Николь и ее мужа генерала Шарля – губернатора Тунизии. Я ведь теперь тоже живу в Тунизии…

– Как интересно, – учтиво и безразлично сказала правнучка Пушкина. – Тунизия – это у нас где?

– Это Северная Африка, район бывшего Карфагена.

– Очень занятно, – непринужденно заметила Анастасия Михайловна. – И что вы там делаете? Вышли замуж за местного бея?

– Нет, я строю дороги и реконструирую порты Бизерты и Туниса.

– Потрясающе! Я горжусь нашими русскими женщинами!

Спасительный первый звонок разрядил неловкую паузу, зрители хлынули в зал на две тысячи человек.

– Графиня Зия де Торби. – Правнучка Пушкина протянула руку сначала Николь, а затем ее мужу.

Генерал ловко поцеловал поданную ему холеную руку леди Зии.

– Позвольте и мне представить мужа, – сказала леди Зия по-французски. Она полуобернулась, и тут же из-за ее плеча выдвинулся высокий, сухощавый мужчина с очень молодым сероглазым лицом и седеющими висками. Мария перед этим и не видела его – она никого не видела и не слышала, кроме Анастасии Михайловны.

– Баронет Гарольд Огастес Уэрнер!

Баронет церемонно раскланялся.

И снова возникла пауза.

– Было приятно познакомиться, – почти дружески улыбнулась Николь графиня Зия де Торби, перевела взгляд на одетого во фрак генерала Шарля и добавила: – Вам к лицу штатское, генерал. Наш сын тоже военный, в прошлом году вышел из училища. – Лицо ее осветила горделивая материнская улыбка.

– Поздравляю, – сказал Шарль.

Раздался второй звонок.

– Нам в правые ложи. – По очереди кивнув Марии, Николь и Шарлю, графиня Зия де Торби взяла своего мужа под руку.

Зрители спешили к своим местам.

– А нам в левые, – огорчилась Николь. – Какая милая дама! – сказала она Марии, когда правнучка Пушкина и ее муж отошли на достаточное расстояние. – И тоже настоящая графиня?

– Графиня?!– саркастически усмехнулась Мария. – Она прежде всего правнучка великого русского поэта Пушкина.

– Ну это не очень интересно, – вяло промолвила Николь.

– Много ты понимаешь! Но тогда я скажу тебе, что она дочь внука русского царя Николая Первого.

– О-о! Это другое дело!

– Нет, это как раз чепуха! Главное, что она правнучка Пушкина.

Дрогнул занавес, и гудящий зал стал затихать. Мария почти не смотрела на сцену, а только в сторону противоположных лож, туда, где сидела Анастасия Михайловна – леди Зия де Торби.

V

Мимолетная встреча с правнучкой Пушкина, словно живая вода, смыла сонную одурь, владевшую в последние дни Марией, и она снова почувствовала вкус к жизни.

Благодаря мужу Николь она сделала в Париже несколько важных знакомств, которые сослужили ей в дальнейшем хорошую службу. Генерал Шарль в те времена действительно был нарасхват, люди относились к нему с подчеркнутым уважением и как бы невзначай давали понять, что они верят в его звезду и надеются, что он этого не забудет.

После католического Рождества и Нового 1939 года Шарль, Николь и Мария возвратились в Тунизию. Они прилетели на том же губернаторском самолете, которым управлял все тот же неприветливый пилот Антуан – «бурбон», как назвала его по прилете в Марсель Мария. На этот раз она не обратила на него внимание да и видела его мельком. Душа ее была занята предстоящей встречей с Улей, и ни о ком другом она не могла думать.

"Как там моя Улька? Наверное, изошлась от тоски! Я развлекалась, а она торчала здесь больше месяца одна-одинешенька, бедная девочка! – виновато думала Мария. – Представляю, как ей было не по себе. Мой грех, что я оставила Ульку так надолго. Ладно, придумаю, чем ее развлечь. Например…", – но что-то ничего не приходило на ум, и Мария порадовалась, что везет названной сестренке много подарков.

Она привезла в подарок Ульяне прекрасную ручную швейную машинку «Singer» – когда-то Уля мечтала о такой. Еще она купила ей несколько отрезов на платья, несколько пар туфель, золотую брошь с изумрудом. Так что Мария надеялась: Улька ее простит. И заживут они, как говаривала когда-то Мариина нянька баба Клава: "кум королю и сват министру". Господин Хаджибек клялся, что к Рождеству дом будет готов. Скорее всего он выполнил свое обещание – не падать же ему лицом в грязь перед главной строительницей дома Николь.

Еще с дороги увидела Мария сверкающие на солнце окна нового дома. Он так высоко, так гордо стоял на утесе, что Мария не могла не порадоваться от всей души: "Вот и у нас с Улькой теперь свой угол. Через месяц расцветут цветы, к концу февраля придут из Парижа мебель и купленный в Марселе автомобиль – и заживем…". Два дня потратили они с Николь на то, чтобы заказать нужную мебель, придирчиво выбирали обивку, подбирали шторы, занавеси, светильники, люстры и многое другое, на первый взгляд несущественное, но так необходимое для комфортной жизни. Да, в доме Хаджибека к ней относились превосходно, ее любили искренне, но все-таки это был чужой дом в чужой стране, а теперь они с Улькой создадут у себя часть России. Не случайно ведь на север выходят такие большие окна: взглянула в сторону Тунисского залива, пробежала глазами по водной глади, а там и горизонт, а за ним, как за волшебной дверью, – Родина.

Господин Хаджибек был оповещен заранее о прилете Марии и прислал за ней машину во дворец губернатора. Машину прислал, а сам почему-то не приехал… Мария отнесла это на счет его робости.

При виде подъезжающего автомобиля, как по команде, выбежали навтречу маленькие Муса и Сулейман, а за ними Фатима и Хадижа.

Перецеловавшись со всеми, Мария спросила:

– А где Уля?

– Уля и Хаджибек поехали в Бизерту, – как-то неуверенно ответила Хадижа. – Заходи, сейчас все разгрузят, и я пошлю за ними.

– А чего им делать в Бизерте?