Для радости нужны двое

– Наверное, нас ищут? – с надеждой спросила Мария.

– Наверное. Но совсем в других пределах. Перед вылетом из форта я сообщил на аэродром мое подлетное время. А потом мы с тобой полетели прямо в противоположную сторону да еще наискосок. Хотя чем черт не шутит, когда Бог спит… Надо разжечь костер, с высоты видно далеко… Вдруг кто увидит?..

Костер из крыла самолета получился высокий, ясный, мрак отступил далеко по кругу и колебался вместе с языками пламени. От этого ходившие по земле тени казались живыми.

– Господи! Как славно горит! – прошептала Мария.

– Еще бы… сухое дерево, полотно, краска, – сказал Антуан. – Сверху он должен быть виден километров за двадцать, если, конечно, нас ищут…

Но их никто не искал… То, что Антуан вовремя не вернулся на базу, никого не обеспокоило. Все знали своевольство губернаторского пилота, а то, что он был именно губернаторский, накладывало определенный отпечаток отчуждения на отношение к нему как аэродромной обслуги, так и самого командира авиаотряда, которому Антуан фактически не подчинялся. Все знали, что в недалеком прошлом Антуан был прославленным летчиком-испытателем, знали, что он воевал, что награжден орденом Почетного Легиона, к тому же выходец из аристократов, чуть ли не королевских кровей… Здесь, в Тунизии, он был для собратьев-авиаторов кем-то вроде священной коровы – его уважали и сторонились. Сторонились на всякий случай: губернаторское ухо у него всегда рядом, и кто знает, что он может сказануть. И, хотя летавшие с Антуаном второй пилот и борт-радист называли его свойским парнем, им не верили.

Антуан полетел в форт, потому что любил летать, и так сошлось, что пилот, который был приписан к «Потезу», накануне отравился. Командир авиаотряда был против полета Антуана, но тот заверил, что губернатор не возражает. И это было правдой. И вот теперь его никто не искал. Командир давно ужинал в своей городской квартире, в кругу семьи; дежурный диспечер сменился и, так как очень спешил – в их аэродромный клуб привезли кино, – запамятовал сказать своему сменщику об Антуане – просто из головы вылетело…

Только в одиннадцатом часу ночи дежурный, перелистывая журнал прилетов и вылетов, не обнаружил отметки о возвращении «Потеза». "Наверное, забыл записать, дурень", – вслух сказал он о своем товарище, сладко зевнул и на всякий случай все-таки послал радиограмму на затерянный борт. Неожиданно ответили из дальнего форта: "Да, был. Да, все доставил. Улетел в пятнадцать часов двадцать минут. Почему его радиостанция? Наша сломалась, и он оставил нам свою". Диспетчер все подробно записал – слово в слово – и пошел в ангар. «Потеза» на месте не оказалось… Пришлось доложить обо всем дежурному офицеру. Тот долго курил, обдумывая, стоит ли беспокоить командира авиаотряда. Все же рискнул, побеспокоил. В ответ услышал площадную ругань, под каждым словом он и сам мог бы подписаться.

– Что у нас с горючим? – спросил командир.

– Лимит. На этот месяц, считайте, все лимиты выбраны, только если прикажете…

Командир ругался виртуозно, слушать его доставляло удовольствие. Наконец он смолк. Помолчав несколько секунд, спросил, обращаясь к самому себе:

– Поднимать губернатора? – Сам же и ответил: – Да он разорвет меня на части! – и, прикурив новую сигарету, добавил: – Ладно, пока все-таки дайте ближний круг для очистки совести, а в восемь утра я лично доложу губернатору.

Костер догорел. Звезды на небе светили все ярче, все лучистее, а вонь от сгоревшей краски становилась все менее ощутимой.

– А галька уже чуть теплая. – Мария расстелила плед. – Садись, в ногах правды нет.

– Может, по глотку вина? – спросил Антуан и, не дожидаясь ответа, открыл фляжку с вином и протянул ее Марии. Она сделала глоток и вернула фляжку Антуану, а он, глотнув, снова передал ей, и так несколько раз фляжка переходила из рук в руки.

– Хорошего понемножку. – Антуан крепко закрутил флягу, обтянутую кожей.

– А вкусное у тебя вино.

– Одно из лучших красных вин Франции. Провинция Медок.

– Там твои поместья?

– Нет. Только склепы родственников.

– Извини.

– А чего извинять? Дело житейское. Слава Богу, другой дороги нет. Ты представляешь, если бы люди жили вечно? Какая тоска! Не зря Вечный жид признан страдальцем. "Вселенная и не подозревает, что мы существуем". Эти слова Юлий Цезарь приписывает Луцию Мамилию Турину, а мог бы приписать себе. Лучше не скажешь.

– Глядя на это небо, понимаешь, что именно так и есть… А галька все еще теплая… Очень приятно, – сказала лежавшая на спине Мария, – жестко, но приятно!..

– Если завтра до полудня мы не успеем уйти из зоны серира, то эта самая твоя галька раскалится до восьмидесяти градусов. Давай спать, Мари, нам нужно двинуться в путь хотя бы за два часа до рассвета. Не будем тратить силы.

– А может, чуть-чуть потратим? – еле слышно попросила Мария и прижалась к нему.

– Разумеется… чуть-чуть… – крепко обняв ее, прошептал Антуан. – Как я рад, что ты такая же глупая, как и я!

– А у меня силы прибавилось! – засмеялся он погодя.

– И у меня мускулы, потрогай – во!

– Ну ты силачка! А теперь все-таки спать, спать и спать! Воды и вина у нас совсем немного, а в этом пекле человеку вполне хватает двадцати часов, чтобы околеть. Так что нам с тобой отпущено не больше суток… Спи, дай-ка я подложу под тебя свою куртку. Вот так, теперь спи. – Он властно обнял ее и притянул к себе. – Спи, скоро похолодает…

Мария заснула и сладко спала до тех пор, пока он не тронул ее за плечо. Проснувшись, она увидела, что укутана пледом, а Антуан сидит уже в комбинезоне, смотрит на нее в упор, и глаза его сияют в призрачной полутьме.

– Привет!

– Привет! А Млечный путь совсем посветлел. Вон мой любимый Альтаир. Смотри, какой он яркий, звезда первой величины. А по бокам Вега и Денеб. На летнем небе они так и называются – Большой летний треугольник. А по-арабски Альтаир – летящий орел. Ты будешь у меня Альтаир.

– Если я – то летящий осел. Мари, а может, ты знаешь еще и созвездия, откуда эти звезды?

– Конечно. Альтаир – созвездие Орла, Вега – созвездие Лиры, Денеб – созвездие Лебедя.

– Все правильно. Я пилот, и мне полагается это знать, а ты?..

– Я? Я просто увлекалась звездным небом в юности… Был один человек…

– Через два часа рассветет. Вставай! А был человек или не было человека, сейчас неважно…

– Неважно для тебя. А для меня было, есть и будет важно навечно, – не дала она в обиду свою первую безответную любовь – адмирала дядю Пашу…

Перед дальней дорогой они выпили по глотку вина и двинулись в путь по шуршащей и выскальзывающей из-под ног гальке.

На первых порах шагать было легко, радостно. Ни сумочка с револьвером, ни плед, накинутый на плечи, не тяготили Марию.

– Ты суеверный?

– Конечно!

– А веришь в свою звезду?

– В последнее время вера моя ослабла, а сейчас опять укрепилась.

– Ты так витиевато намекаешь на наше приключение?

– Да, мадам. Шире шаг!

– Мадемуазель. Вы хотели сказать "мадемуазель"?

– Нет, мадам. Разве вчера, еще до полуночи, вы не стали моей женой?

– Я думала, мне приснилось…

– Нет, вы были в здравом уме и ясной памяти.

– Ты делаешь мне предложение?

– Ни в коем случае! Я сделал его еще вчера, только без лишних слов.

– Ах, да, прости мою девичью память! Теперь ты мой муж – объелся груш.

– Меньше болтай, дорогая, – это напрасная трата сил.

– Кошка сдохла – хвост облез, кто промолвит – тот и съест! – протараторила Мария по-русски и тут же перевела Антуану на французский.

– Договорились! – И они ударили по рукам.

Целый час шагали молча, то поднимаясь на взгорки, то спускаясь в ложбины, но везде было одно и то же: серир, серир, серир… "Вот и я неожиданно вышла замуж, – думала Мария, – не зря он спустился с небес. И, кажется, я совсем не против… Сколько в нем куража, сколько детства! Спасибо тебе, Господи! Пусть мы проживем всего сутки – все равно я буду счастлива. И в самую последнюю минуту ни за что не упрекну тебя, Господи!".

Скоро они взошли на вершину высокого холма. Звезды совсем потускнели и вот-вот должны были спрятаться в пепельно-серой толще небосвода, а вокруг, насколько хватало глаз, простирался все тот же безжизненный серир.

– Передохнем, – предложил Антуан.

– А вот и проиграл! А вот и проиграл! – радостно захлопала в ладоши Мария. Она загадала: если Антуан заговорит первым, значит, он действительно ее муж.

– Ну и какой твой интерес за проигрыш? Щелчок по лбу?

– Нет, пожалуйста, поцелуй меня как муж…

Он нежно обнял ее и поцеловал так бережно, так сладко, что у нее подкосились ноги и закружилась голова.

– Я поздравляю себя с хорошим мужем! – засмеялась Мария.

– Не преувеличивай! Впрочем, у меня есть и достоинства. К примеру, я дважды разведен.

– Чего же ты бросил своих жен?

– Я? Да они сами сбежали от меня с восторгом! Я ведь бродяжка, а они думали, что выходят за добропорядочного, солидного человека.

– А дети?

– К сожалению, детей нет.

– А у нас будут?

– Если выкарабкаемся – не исключено.

– Дай Бог!

– Дай Бог! – повторил он, как эхо, и они двинулись дальше, все так же шурша и оскальзываясь на еще влажной от росы гальке.

– Антуан, а может, мне полизать камешки? Они ведь в росе.

– Попробуй. Так делают фенеки, маленькие пустынные лисы. Но, чтобы подкрепиться, они успевают облизать до солнца тысячи камешков, а потом целый день прячутся от жары в своих глубоких норах.

Мария все-таки лизнула несколько плоских камешков. Росы на них почти не было, а на языке остался неприятный привкус.

– Невкусно. Дай глоток настоящей воды.

Антуан подал ей флягу. Мария отвернула пробку, сделала большой глоток, и в тот же миг фляга выскользнула из ее руки и покатилась по склону. Антуан нагнал ее в два прыжка и поднял над землей. В тех местах, где расплескалась драгоценная жидкость, камни отчетливо потемнели.

– Там хоть что-то осталось? – жалобно спросила Мария.

– Меньше половины. – Он сделал свой глоток и плотно закрутил крышку.

– Боже, какая я растяпа! Преступница!

– Поменьше пафоса. Где тонко, там и рвется – нормально. Еще не все потеряно.

То, что Антуан не вспылил и даже не рассердился на нее, тронуло Марию. Она убедилась в том, что рядом с ней действительно широкий человек и такой же фаталист, как и она сама.

Остатки прохлады еще держались в воздухе, и идти было не очень трудно, хотя они прошагали километров пятнадцать. В ночи слышались непонятные шуршания, шорохи, всплески осыпающихся камней, какие-то придавленные писки и подобие стонов – пустыня жила; даже серир, вопреки всякой видимости, оказывается, не был безжизнен, и его обитатели спешили до солнца подкрепиться, сегодня и еженощно охотясь друг за другом. Но вот пустыня совсем затихла, и даже Вега, Альтаир и Денеб исчезли с небосклона.

Посветлело мгновенно от горизонта до горизонта. Лучезарные торжествующие волны света все ярче и ярче заливали округу и вдруг вселили в душу Марии такую щемящую надежду, что слезы сами собой покатились из глаз.

– Не плачь, – полуобнял ее Антуан.

– А я и не плачу. Это так, от красоты…

Первый час утреннего пути обошелся без приключений, если не считать увиденного ими остромордого лопоухого фенека, который присматривался к ним как к возможной добыче.

– Вот он, воспетый моим тезкой в "Маленьком принце" мудрый маленький лис, а на самом деле обыкновенный хищник. Видно, старшие выслали его в дозор, проверить, поспеем ли мы к завтраку их стаи.

Они шуганули зверька так весело, с таким улюлюканьем и свистом, что маленький хищник буквально провалился сквозь землю. После семи солнце стало припекать яростней, и Антуан надел на голову шлем, а Марии велел накинуть плед поверх повязанной под подбородком широкополой Улиной шляпы. Берберские сандалии на толстой подошве надежно спасали ноги, хотя плоская галька давно побелела и накалялась все сильней и сильней.

– Эй, жена! – шутливо окликнул Антуан. – Сколько еще протопаешь?

– Не меньше, чем ты, мой дорогой муж, – безо всякого наигрыша отвечала Мария. Слово «муж» было настолько ново для нее, что как бы осталось на ее пересохших губах, и еще долго она ощущала его терпкий вкус.

– О, посмотри, там, вдалеке, темная полоса! Скорее всего это вади – русло пересохшей речки. Если это оно, мы найдем там укромный уголок. Русла бывают глубокие, и берега нависают надо дном, как карнизы.

– Ты разболтался!

– Молчу, молчу.

Идти было все тяжелее, ноги разъезжались на гальке. Антуан даже упал, споткнувшись, но тут же поднялся. Вскоре они наткнулись на белый скелет верблюда.

– Плохо, – сказала Мария.

– Нет, хорошо, – возразил Антуан, – это значит, что здесь ходят караваны, то есть мы где-то на кромке серира.

В восемь они подошли к вади. И через шлем, и через плед солнце так жалило головы, что перед глазами начали летать золотые мушки – первый признак того, что силы на пределе.

В семь тридцать в кабинете губернатора закончилось оперативное совещание, и дожидавшийся в приемной командир авиаотряда наконец доложил о чрезвычайном происшествии.

– За темное время суток был сделан один вылет. Мне сообщили, что на шоссе у осыпей найден автомобиль вашей сестры… сестры Мари вашей жены, – запинаясь, докладывал командир. Как и многие военные, он боялся начальства больше рукопашного боя.

Генерал Шарль тут же сел в машину и велел шоферу ехать к осыпям. Командира авиаотряда он взял с собой.

– Да, это авто графини, – признал губернатор. – А это что? – И он указал на отпечатки других протекторов.

– Господин генерал, это след «Потеза», на котором улетел в форт ваш пилот.

Когда они дошли по следу до места отрыва шасси, стало ясно, что Антуан взлетел у самых сопок.

– Хулиган, – беззлобно обронил губернатор. – Наверняка решил покатать Мари, а она у нас тоже сорви-голова.

– Они могли полететь к морю, а могли в пустыню, – сказал командир авиаотряда, – у них сто путей…

– Не разглагольствуйте. Если вы не обнаружите их до захода солнца, я вас разжалую!

Командир авиаотряда побледнел: у него было двое детей и жена-истеричка, а до пенсии оставалось всего ничего…

– Мне доложили, что графиня выехала вчера из дома в четыре или около того, значит, они взлетели часов в пять вечера. Если они остались живы, у них может не оказаться достаточного запаса воды, а без воды в летней Сахаре, как вам известно, человек не может прожить больше двадцати часов. – Все это генерал произносил мягко, даже вкрадчиво, отчего по спине командира авиаотряда побежали мурашки. Он слишком хорошо знал этот тон… – Итак, – продолжал генерал, – задействовать все самолеты, снабдить водой, медикаментами, одеялами! Если они в пустыне, то самолетами мы их все равно не вызволим. Они должны будут ждать специально снаряженный караван. Море – не ваша забота. В море я пошлю катера. Обрабатывайте пустыню с максимальным радиусом, разбейте на сектора, горючего не жалеть!

– А-а лимиты?..

– К черту лимиты! Я сказал: использовать все возможности, все!

Едва Шарль вернулся в свой кабинет, позвонила Николь:

– Я знаю! Надо немедленно снаряжать караван!

– Они уже в пути. Три каравана – все с рациями. Все будут ждать указаний от пилотов… Они обязательно их найдут, не переживай!

– Как это не переживай?! Я сдохну без Мари! Я сойду…

Шарль положил трубку и велел адьютанту больше не соединять его с Николь.

Караваны разошлись веером. Запасов было у них вдоволь. Из дальнего форта вышел четвертый караван. Он должен был замкнуть по хорде пути трех других. С одним из караванов отправился и доктор Франсуа.

Искали безуспешно. Первые три самолета вернулись на базу заправиться горючим.

…Удивительное зрелище являла собой пустая река – вади. Под правым берегом Мария и Антуан нашли подобие тени.

– Ноги одеревенели, – пожаловалась Мария, – начинаются судороги…

– Сейчас разотру. – Он растирал ей ноги долго, тщательно, с настоящим умением.

Потом так же долго растирала ему ноги Мария – от ступней до бедер, так, как учили ее когда-то в кадетском корпусе.

– Прекрасно! – поблагодарил ее Антуан. – Ты настоящая мастерица.

– Меня учили этому в Морском корпусе.

– А ты училась?..

– Да, я окончила Севастопольский морской корпус в Бизерте.

– Тогда мне многое понятно. А то я поражался: откуда у тебя такая удивительная ловкость во всем, такая хватка? А там, – Антуан постучал пяткой по дну реки, – там подземные реки, тысячи тонн воды.

– Ну а…

– Нет, до них мы не доберемся, до них метров пятьдесят, а то и сто. Теперь по глотку воды – и в путь. – И он протянул ей флягу.

– Нет-нет, я только из твоих рук.

Антуан поднес к ее пересохшим губам открытую фляжку. Вода была теплая и очень сладкая.

– Глотни еще.

– Нет.

– Я приказываю!

Она глотнула. Следом сделал глоток и Антуан. Потом он смешал вино и воду в одной фляге, а пустую выкинул. Теперь каждые двести граммов стали для них обузой.

– У меня в сумочке револьвер. Может, выкинем?

– Пока не надо. Давай твою сумочку мне, я привяжу ее на пояс.

Золотистых мушек становилось перед глазами все больше, в голове, ни на секунду не смолкая, стучали звонкие молоточки – тук-тук, дзинь-дзинь…

– Интересно, сколько теперь градусов? – спросила Мария.

– Влажность воздуха процентов двадцать, температура в тени минимум сорок, а скоро станет гораздо жарче, и лучше об этом не думать…

– Какое белое небо!..

– Не говори. Не трать силы, Мари.

И они молча, тупо шли вперед и вперед, строго по компасу. Он – метров на десять позади, как и подобает сильнейшему. Хотя на самом деле сильнейшим он не был: часа полтора назад напомнил о себе старый перелом левой голени и тайком от Марии Антуан приволакивал ногу.

Она вспомнила оставленную в машине холщовую сумку с лимонами и апельсинами. Как сладко в лютую жару очистить пахучую маслянистую кожуру апельсина и вонзить зубы в сочную, освежающую мякоть! И едва она об этом подумала, тут же показался на сером пригорке маленький бербер – торговец фруктами. В малиновой феске, в белой накидке и голубых шароварах, он важно вышагивал между двумя толстобрюхими осликами, увешанными по бокам пузатыми длинными корзинами, наполненными апельсинами, мандаринами, грушами, яблоками, финиками… Мария не видела его много лет, еще с кадетского корпуса, но узнала сразу. Это был тот самый маленький хитренький бербер, который приезжал со своим товаром в Джебиль Кебир, тот, у которого она выменивала, выманивала фрукты за право посмотреть на его родину Тунизию в ее восемнадцатикратный бинокль.

Мария закрыла глаза и снова открыла. Наваждение не исчезло. Маленький торговец подъезжал все ближе и ближе, а потом подмигнул ей левым глазом и стал медленно отплывать в зыбком мареве вместе с черногубыми осликами и корзинами ярких, нестерпимо сочных на вид фруктов. Мария попыталась окликнуть берберенка, но горло так пересохло, что вместо звука из глотки вырвался какой-то клекот. Она вспомнила о Николь.

"Николь, ты слышишь меня, Николь? Спаси меня, Николь! Спаси нас с Антуаном!" – мысленно молила она подругу.

Через минуту ее догнал Антуан.

– Кажется, я видел караван, – просипел он.

– Я тоже кое-что видела, – ссохшимися губами прошептала Мария.

– Тогда мы на правильном пути, – насколько мог, весело подмигнул Антуан. В его побелевших глазах почти не осталось той светоносной силы, что так преображала его лицо, но и страха тоже не было.

"А мы научились понимать друг друга по губам, – подумала Мария, – мы ведь даже не шепчем…"

Они сделали по несколько глотков из раскаленной фляги, и, если бы Антуан не отнял ее от губ Марии, у нее самой не хватило бы сил остановиться. Если Мария делала полновесные глотки, то Антуан лишь умело имитировал их. Он сначала давал глотнуть ей, а затем подносил флягу к своим губам, иначе Мария могла бы определить, что после его глотка фляга не становится легче.

– Са-са… – Мария резко ткнула пальцем в небо.

Летящая темная точка была самолетом. Это подтвердил и Антуан. Самолет летел по дуге, километрах в пяти от них, плавно удаляясь… удаляясь неотвратимо…

– Ищут, – еле слышно откликнулся Антуан. – Если не задует, не взвоет сирокко, смогут найти. Но сирокко висит в воздухе, пришло его время…

– Клянусь, сирокко пока помолчит! Поверь мне! – умоляюще глядя в глаза Антуана, прошептала Мария.

– Верю.

Перед глазами Антуана один за другим вспыхивали цветные круги. Он знал эти признаки не понаслышке, а из собственного опыта: в ушах шумело, слышались далекие неразборчивые голоса.

А перед глазами Марии вышли на дальний гребень одна за другой семь белых верблюдиц в поводу у семи туарегов в парадных синих костюмах.

– Видишь? Семь белых верблюдиц! Это мои верблюдицы, их привели мои туареги! – радостно лепетала Мария, указывая пальцем вдаль. – Видишь, какие белые!

– Там? Нет, не вижу. А вон там вижу, – и он указал в другую сторону. – Только верблюды черные…

Антуан понимал, что больше трех-четырех часов им не продержаться, а по истечении этого времени обезвоживание организма станет необратимо. Он думал о смерти без паники, но горько сожалел о том, что уйдет не один, а уведет с собой эту чудесную женщину, которая только вчера стала ему близка.

Мария не думала о смерти, она думала только о воде: "Вода, вода, где ты?" Вдруг в воздухе возник запах свежескошенной травы. Мария принюхалась. Запах не исчез. Она поняла: вслед за зрительными у нее начались галлюцинации обоняния, а следом добавился звон колоколов в той маленькой белой церквушке на Нерли… Звон колоколов из той полузабытой жизни, когда был папа, была мама, была Россия… Как чудесно было на том пикнике на Троицу!.. Она живо вспомнила, что сразу, как проехали на линейках село Боголюбово, глазам предстала незабываемая картина. Над зелеными полями, над рассеченными проблесками речки и окутанными легчайшим цветным туманом лугами плыла белая с зеленым шатровым куполом церквушка. То ли плыла, то ли повисла между небом и землей.

– Боже мой! Как же они смогли создать такую красоту семьсот пятьдесят лет назад! – воскликнула мама. – Смотри, Маруся, смотри и запоминай это наше русское чудо! И никогда не верь тем, кто скажет, что мы, русские, темный и грубый народ!..

А потом Мария увидела, что и в самой церкви, и у входа, под белокаменным порталом, и внутри, по обычаю праздновать Троицу, было разбросано множество сорванной руками травы и полевых цветов. Сладко пахло травяным соком и увядающими цветами. И эти запахи прежней жизни за десятки лет, за тысячи верст долетели сейчас сюда, в Сахару, и Мария увидела пасущихся на берегу прозрачной речушки пятнистых ухоженных коров. Увидела, почувствовала, услышала и сам молебен, и даже мелькнули на миг лихорадочно блестевшие глаза папиного денщика Сидора Галушко и вспомнилось, как неправильно смотрел он на молящуюся маму. "Откуда, почему, с какой стати привязался ко мне на всю жизнь этот Галушко? Почему в пражской больнице я назвалась его фамилией? Какая-то мистика… Николь, где ты, Николь, единственная моя надежда?"

А мадам Николь весь день торчала на аэродроме и требовала, чтобы пилоты взяли ее с собой.

– Я вижу на пять километров, а чувствую на все двадцать! – уверяла она.

– Простите, мадам, приказано вас не брать, – звучало в ответ.

Тогда она съездила во дворец, привезла новую колоду карт и в тени ангара, куда она загнала свой кабриолет, на заднем сидении принялась судорожно раскладывать пасьянс за пасьянсом. Ни один не сошелся. Далеко после полудня Николь разложила знаменитую «косыночку», и она сошлась. Попробовала еще раз – тот же результат. Когда пасьянс сошелся и в третий раз, Николь немедленно пересела за руль и выкатила свою красную машину на единственную взлетную полосу.

Тут же прибежал заикающийся от страха командир авиаотряда.

– Мадам, что вы делаете? Мадам, через пять минут будет заходить на посадку самолет из пустыни…

– Пусть покружится. Немедленно позвоните моему мужу и скажите, что я поклялась не сдвинуться с места, если он не разрешит мне полететь, а если меня обманут, то он знает, что тогда будет!..

Командир авиаотряда тут же связался с губернатором. Тот выслушал его молча и, подумав пару секунд, мягко произнес:

– Пусть летит.

Так Николь оказалась в воздухе уже со следующим самолетом.

…Боль в ноге Антуана становилась все нестерпимее. Он точно знал, что каждый шаг может стать последним, и чувствовал, что если упадет, то уже не поднимется. Начался хотя и пологий, но очень длинный склон, так называемый тягун. Кажется, он вытянет из него, Антуана, все силы, все надежды, все, все, все… Но надо во что бы то ни стало добраться до гребня – вдруг там приоткроются какие-то новые горизонты?..

Он брел, не помня себя. Он очень старался не запнуться, но все-таки споткнулся и упал.