РДКНД. Ржавый Карнавал

Профессия Проводника требовала колоссальной подготовки, на которую уходили годы. Лишь немногие выдерживали обучение, и еще меньше удостаивались чести стать Проводником. Всего месяц назад был сформирован Сороковой эшелон – последний и единственный, который соединял сотни Центральных убежищ и хабов, создавая сеть переходов сквозь хаос времени.

Двадцать Четвертый остался единственным, кто носил двузначный номер, а последний Проводник, принявший присягу, уже числился под номером две тысячи.

О Проводнике-24 рассказывали легенды. Многие даже не верили, что он существует. Говорили, что он не боится времени, что он водит людей самыми длинными и опасными маршрутами, туда, где никто не решается пройти. Что он никогда не остается на одном месте и у него нет дома.

И что за всю его карьеру ни один переход не заканчивался провалом. До этого момента.

– Тишина в зале! – рявкнула Директор С и с силой грохнула молоточком по трибуне.

Гул голосов мгновенно стих и в огромном зале повисла напряженная тишина.

– Второй подсудимый: Данил Просто, семнадцать лет, архивариус третьей категории, житель убежища Петербург-3.

В этот раз никто не отреагировал. Толпа не шевельнулась, никто не переговаривался, никто не спрашивал, кто же такой этот Данил. Все пришли посмотреть на суд над Легендой.

Далее Судья поимённо зачитывала список пропавших, рассказывая об их вкладе в развитие и поддержку Системы Центральных Убежищ и её сателлитов и хабов. Голос её был спокойным, отстранённым, в нём не было ни скорби, ни сожаления, только сухая констатация фактов.

Этот процесс не требовал усилий, ведь каждый человек, входящий в систему, имел свой номер, записанный в Порядковых часах – устройстве, хранящем всю информацию о гражданине.

Порядковые часы – не просто метод идентификации. Это абсолютный инструмент учёта, следящий за каждым аспектом жизни носителя. Они фиксировали всё – от того, выполняет ли человек свою роль, до того, во сколько он приступает к работе, сколько времени тратит на отдых, какие маршруты выбирает передвигаясь по убежищу.

Система требовала порядка, и каждый в ней являлся звеном единого механизма. От простых рабочих, ежедневно спускающихся в туннели, до бюрократов самого высокого уровня – все связаны общей структурой. Каждый человек в Системе учтён. Каждое действие фиксировалось. Жизнь каждого человека стала самой дорогой валютой в этом мире.

И благодаря Порядковым часам людей можно мониторить их состояние, а при необходимости – контролировать.

– Итак, во время перехода номер П3/П6-3221 Проводник-24 нарушил ряд протоколов, а именно оставил Цепь и покинул Маршрут. Всё так, Проводник-24?

Голос Судьи звучал ровно, чётко, без малейшей интонации сомнения или эмоций. Это был не вопрос, а утверждение, требовавшее только одного – подтверждения.

– Всё верно, Директор С, – спокойно ответил Двадцать Четвёртый.

– Для вас сегодня я – госпожа Судья.

Она поправила очки и слегка наклонилась вперёд, подчеркивая свой текущий статус.

– Как скажете, госпожа Судья, – равнодушно согласился он.

Двадцать четвертый не сопротивлялся, но и не подчинялся. В его голосе не звучали ни вызов, ни раскаяние, ни тревога.

Судья прищурилась, будто пытаясь заглянуть ему в голову и прочитать мысли, скрытые за железной маской.

– По какой причине вы покинули Цепь?

– Звено пять покинуло свою позицию, и я принял решение вернуть его.

Зал затаил дыхание.

– А о чём нам говорит протокол Сигма 34, параграф два?

Теперь её голос звучал по-другому. Не просто вопрос, а проверка. В её интонации было что-то от учителя, допрашивающего ученика на экзамене, но в этом экзамене на кону стояла не оценка, а судьба.

– О том, что если происходит разрыв Цепи, Проводник обязан перестроить Цепь и продолжить маршрут, – отчеканил Проводник.

Слова прозвучали чётко, без запинки, как будто он повторял их тысячу раз.

– То есть вы признаёте, что нарушили протокол, чем повлекли гибель Цепи?

Она не спрашивала. Она подытожила. Проводник выдержал паузу.

– Да, признаю.

Данил переводил взгляд то на Проводника, то на Судью.

Его одновременно восхищали и пугали признания Двадцать Четвёртого. Он не пытался увильнуть, не искал оправданий, не пытался спасти себя. Он говорил холодно, прямо, словно жил свой последний день и ему больше нечего терять.

– И вас это не смущает?– голос Судьи был отстранённым, но в нём мелькала плохо скрытая насмешка. Она выждала короткую паузу, наблюдая за ним, но Проводник не ответил.

– Почти десять лет без единой ошибки. И вот… Маршрут занял не 436 положенных минут, а почти 20 400. Что случилось? Почему так долго?

– Группа попала в Прилив, отклонившись от заданного маршрута на двадцать семь минут и мы попали во временной резонанс.

– В котором выжили только вы и другой подсудимый, – её губы тронула лёгкая ухмылка. – Мне казалось, что в Приливе не выживает никто. Как так получилось?

Она чуть прищурилась, изучая его, словно ожидая, что он выдаст себя хоть малейшей эмоцией.

– Отвечайте.

– Я действовал по ситуации, стараясь сократить число возможных жертв, – его голос оставался ровным, без единой запинки. – Я совершил ошибку. Я признаю свою вину, госпожа Судья.

Данилу показалось, что последние слова он произнёс с отвращением. До того Двадцать Четвёртый казался ему холодным человеком дела, говорившим только по существу, без чувств и эмоций. Но сейчас… Сейчас за динамиками его маски горел другой, живой человек.

– Ваш ответ принят, – холодно подвела итог Судья.

Она поправила очки, неспешно перелистнула бумаги перед собой, будто заново перечитывая давно известные факты, затем перевела взгляд на Данила.

– Согласно вашим показаниям и информацией, который мы располагаем, целью вашего перехода было назначение на новую должность архивариуса в Петербурге-6 и далее отправка в другое Центральное Убежище, где эта должность стала вакантной. Это верно?

– Всё так, госпожа Судья, – голос Данила дрогнул, ком подступил к горлу, говорить было трудно.

Судья вновь склонилась над бумагами, словно уточняя очевидное, затем подняла глаза.

– И почему вы решили нарушить маршрут? Вам захотелось приключений или вы решили, что должность архивариуса не для вас и попытали удачу за границами Центральных Убежищ? В чем был ваш мотив, когда вы покинули Цепь и оставили Маршрут?

Она пронзила Данила холодным, бесстрастным взглядом, и тот осёкся. Он не знал, что ответить.

– Я… – лица родителей и застывший класс вновь промелькнули перед его глазами. – Я думал, что знаю это место, я думал… я хотел найти там своих родителей.

В стерильной тишине белоснежного зала эти слова прозвучали почти нелепо. В мире, где всё подлежало фиксации, отслеживанию, систематизации – он говорил о вере. О чувстве. О чём-то, что невозможно измерить или проверить. Судья едва заметно кивнула. В её взгляде не было ни одобрения, ни осуждения.

– И вам удалось найти родителей в зоне, где никто не может выжить? – С иронией спросила Судья перебирая бумаги и не смотря на Данила.

– Д-да… – Под нос пробормотал Данил.

Судья на секунду застыла, отложила бумажные дела и медленно перевела взгляд на Данила, в недоумение приподняв бровь.

– Они застыли во времени, в том классе, где я видел их в последний раз. – Данил начал говорить более уверенно.

Директор С, вновь уткнулась в свои бумаги и не поднимай глаз, спросила уже у другого подсудимого.

– Проводник-24, раз вы тоже тут и вы, по вашим утверждениям, хотели вернуть звено 5 обратно в Цепь, вы видели «застывших во времени» родителей ответчика?

– Да. – Невозмутимо кивнул Двадцать Четвертый.

– Это мы еще проверим. – произнесла Директор С, прокашлявшись в кулак. – А пока…

– Подождите, – Данил нахально оборвал Судью. – я могу все объяснить!

На Данила вдруг сошло озарение, дыхание перехватило, от возбуждения он замахал руками, тем самым помогая себе объяснить свою мысль.

– Когда мне назначили перевод, за который я приемного благодарен, – начал бессвязно тараторить Данил. – я проверял маршрут по которому должен идти, я вспомнил документы, которые по ошибке попали в наш архив, в них говорилось, что в этом районе ни каких аномалий нет, что район спокоен уже на протяжение последнего года, что планируется развивать Убежища в эту часть города.

Судья устало, откинулась на стул, показывая, что речь Данила не имеет значения, но можно его выслушать.

– И это был мой первый переход и я не знал, что может произойти, но я верил этим документам. – Продолжал оправдываться Данил. – Они выглядели очень серьезно, хотя и были адресованы в какое-то «О»…

– Хватит! – Рявкнула Директор, ударив молотком, оборвав Данила на полуслове. – Мне… Суду не важно, что вы подумали, что прочитали и что предполагаете, важно, что есть правила и вы их нарушили. И вы признали вину. Точка.

Данил сам не понимал, почему стал оправдываться. В его словах не было логики, и он это знал, но надежда, что важные бумаги, в какое-то важное место, могут хотя бы как-то их оправдать. Он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и посмотрел на Проводника, стоявшего рядом.

Но что-то изменилось. Двадцать Четвёртый смотрел на него.

Не просто стоял, ожидая своей участи, не просто ждал, пока суд завершит формальности. Он повернул голову и смотрел на Данила впервые с того момента, как они вошли на Петербург-6 через вагон метро.

Сквозь тёмные стёкла линз в его маске невозможно было разглядеть выражение, но Данил чувствовал этот взгляд. Проводник изучал его, будто что-то в словах Данила зацепило его внимание и он увидел что-то, чего не замечал раньше.

Будто великий и легендарный Проводник Двадцать Четвёртый вдруг обнаружил в нём нечто, о чём даже сам Данил ещё не догадывался.

Судебный зал оставался неподвижным, словно сама система замерла в ожидании следующего хода. Высокие белые стены поглощали звуки, придавая тишине вязкость, как будто всё происходившее находилось под стеклянным куполом.

Толпа, заполнившая зал, стояла молча, ряды наблюдателей сидели выпрямившись, их взгляды напряжённо скользили между Судьёй, Проводником и Данилом. На галерее, выделенной для представителей администрации, фигуры в серых мундирах сохраняли ту же безупречную неподвижность, с какой Псы охраняли процесс.

– И так. Ваших признаний более чем достаточно. Заседание суда на сегодня завершено.

Она закрыла папку с материалами дела, не торопясь, но уверенно, словно фиксируя очередной отчёт. Всё происходило методично, в заранее определённом порядке. Затем она перевела взгляд на Проводника.

– Завтра в восемь утра по Нулевому времени, после дополнительного изучения данных с телеметрии Проводника-24 и Данила Просто, я вынесу приговор.

Стук молоточка о трибуну поставил точку в сегодняшнем процессе.

– Уважаемые сотрудники милиции, прошу вывести подсудимых из зала суда.

Тишина была тяжёлой, давящей. Металлический скрежет шагов охранников нарушил ровное течение момента. Данил не сопротивлялся, когда его взяли за локоть, не пытался обернуться, но ощущал этот момент как точку невозврата.

***

Данил и Двадцать Четвертый разделяли камеру, рассчитанную на шестерых человек. Однако они были одни. Других обвиняемых распределили по перенаселенным камерам, но их случай был исключительным.

Посадить за решетку Проводника с таким послужным списком – это скандал. Все убежища, входившие в паутину Петербург-N, кипели слухами, а Совет Директоров провел несколько часов в жарких спорах и дебатах, взвешивая риски, прецедента, который они создают.

Когда на пороге убежища появились двое выживших, застрявших на маршруте на целых две недели, охрана, не имея четких инструкций, просто впустила их внутрь. Двадцать Четвертый даже не пытался объясниться и он настоял, чтобы их немедленно поместили под арест.

И добровольно, что неслыханно, сдал свой посох проводника и прошел в камеру. Данила поместили вместе с ним -они проходили по одному делу. В камере не было ни времени, ни движения, только тишина.

Два дня – сорок восемь часов, они провели здесь в полном молчании, пока не объявили, что вечером состоится первое заседание суда, после которого их вновь вернули обратно за решётку.

Камера была небольшой, но не казалась тесной. Напротив, пространство выглядело избыточным, как в специально рассчитанном измерении, где всё должно было находиться на своём месте. Гладкие стены из серого металла были ровными, без единой царапины, свет падал с потолка ровным, холодным потоком, не создавая теней. Пол был таким же – идеально чистым, даже не несшим никаких следов их присутствия, как будто они не существовали для этого места.

Если до суда Проводник неподвижно сидел в углу камеры, отвернувшись, а Данил лежал на койке, устремив взгляд в стену и пытаясь хоть ненадолго отключиться от тяжелых мыслей, то теперь всё изменилось.

После заседания Проводник больше не отворачивался. Как только они вошли обратно в камеру и двери за ними закрылись с тихим металлическим щелчком, Двадцать Четвёртый сел на койку напротив и внимательно смотрел на Данила.

Он не произносил ни слова. Сквозь бездонные линзы маски невозможно было разглядеть выражение его лица, но Данил чувствовал, что его изучают. Не просто смотрят, а оценивают.

Время между ними сжалось, стало плотным, ощутимым, как если бы в этой стерильной ровной тишине что-то наконец изменилось. Данил не знал, что делать с этим взглядом.

Его мысли всё ещё оставались в зале суда, среди белых стен, чистого, почти стерильного пространства, где всё выглядело упорядоченным, продуманным, исключающим любую неопределённость.

– В классе были твои родители? – спросил Проводник, дождавшись, пока охранник закроет дверь и уйдёт.

Данил вздрогнул. Его сознание всё ещё блуждало между залом суда и холодными коридорами Петербурга-6. Он только начинал осознавать случившееся, пытался переварить услышанное, когда этот вопрос резко выдернул его обратно.

– Что? – растерянно переспросил он.

Он старался не привлекать к себе внимания, держался тихо, будто любое лишнее движение могло спровоцировать нечто непоправимое. После всего произошедшего он и представить не мог, что Проводник заговорит с ним первым.

– В классе были твои родители? – повторил Двадцать Четвёртый тем же ровным, почти бесцветным голосом.

Данил замер. Вопрос резанул, словно нож, вскрывая то, что он всеми силами загонял глубже. Перед глазами вспыхнули знакомые лица. Учительница, так и не договорившая последнюю фразу. Дети, одноклассники, которых он не успел узнать. И они. Родители.

Он открыл рот, но слова дались не сразу.

– Да…

Он произнёс это почти шёпотом, будто боялся, что если сказать громче, воспоминание оживёт и снова накроет его.

Проводник никак не отреагировал. Не изменил позы, не пошевелился, но Данил чувствовал – его слушают. Каждое слово имело вес.

– Я сожалею, – коротко сказал Двадцать Четвёртый. – Держись.

Повисла тишина. Данилу стало немного легче от этой неумелой, почти неловкой попытки утешить. Это были первые по-настоящему тёплые слова от постороннего человека за последние годы.

– Расскажи о себе. Ты работал в Архиве? Жил один? – продолжил Проводник. Вопросы давались ему непросто, он явно подбирал слова. К таким разговорам он не привык.

– Всё это время мы жили с братом. С Борей. Он младше меня, – начал Данил. – Нас переводили из того, что они называли сиротскими группами, из одной в другую, пока мне не исполнилось четырнадцать и я не получил свои первые Часы.

Проводник внимательно слушал.

– Потом нам выделили комнату. Метра восемь, может десять. Я как раз начал работать в Архиве. Так мы прожили ещё около года, а потом…

Данил замолчал. Проводник не торопил.

– Мой брат… Борис. Он тяжело заболел. Сначала его изолировали, потом отправили с Санитарным Конвоем в Псков-1. Прошло уже два года. Новостей не было. Я так надеялся на этот перевод, что окажусь в месте, где смогу его точно найти или быть хотя бы ближе.

Проводник кивнул, словно принимая цель и рассуждения Данила.

– А почему тебя решили перевести? – внезапно спросил он, продолжая тему.

– Не знаю. Для меня это стало полной неожиданностью. Я сидел в Архиве, перебирал ошибочно доставленные документы, всю ночь потратил на разбор и каталогизацию. А на следующий день пришло уведомление о переводе.

В камере стояла тишина. Единственный источник света – ровное, белое сияние лампы под потолком, без тени и без тепла. Металлические стены усиливали ощущение замкнутости, будто их не просто заперли, а вырезали из остального мира. Воздух был застоявшимся, но в нём ощущалось нечто большее – напряжение, словно само пространство вслушивалось в их разговор и чего-то ожидало.

– На суде ты сказал, что видел файлы, которые должны были быть отправлены в «О». Это так? – Проводник чуть наклонился, нарушая молчание.

– Да. Нам по ошибке привезли несколько коробок. Внутри были описания дела, всякие досье и карты адресованные в это «О».

Данил вспомнил, как под конец смены у стола оставили огромную тележку с документами и поставили рядом табличку «входящие». Тогда он поморщился – предстояло просидеть всю ночь за работой. По правилам, к концу дня возле этой таблички не должно было оставаться ничего.

– «О»… что это? – он не встретил ни одного упоминания об этом адресате ни в одном из файлов, которые успел прочитать.

– Место, куда обычным людям входа нет, – ответил Проводник.

Двадцать Четвёртый поднялся и медленно подошёл к Данилу. Его шаги звучали приглушённо, но в движении не чувствовалось ни сомнений, ни колебаний.

Он сунул руку в нагрудный карман комбинезона и достал сложенный в несколько раз лист А4, плотно обмотанный пожелтевшим скотчем.

Опустившись на одно колено, Проводник протянул бумагу, но не позволил взять её в руки.

Данил посмотрел. Лист выглядел изношенным: сгибы ломкими, края истончёнными. Скотч местами облез, но всё ещё удерживал бумагу. Это была фотография.

Распечатанная на лазерном принтере – из той ушедшей эпохи, когда изображения существовали на бумаге, когда воспоминания хранили только физически.

– Ты говорил, что видел досье, – сказал Проводник. – Не попадался ли кто-то из них?

Даже сквозь маску и искажённый электронный голос было слышно: он волнуется.

На снимке была группа людей.

Парень, немногим старше Данила, стоял чуть впереди. Его губы были слегка изогнуты в слабой, сдержанной улыбке, в глазах читалось что-то скрытое, возможно, насмешка, возможно, уверенность.

Рядом с ним стояли двое мужчин, неуловимыми чертами похожие друг на друга, как братья. Один – худой, с острыми усиками, с внимательным, пронзительным взглядом. В его позе было что-то вдумчивое, словно он даже в этот момент что-то анализировал. Другой – высокий, бородатый, с мягкой добродушной улыбкой. Он положил руку на плечо брата, жест получился естественным, привычным, словно он делал так всю жизнь.

Немного поодаль стояла женщина в очках. Её взгляд был строгим, губы поджаты, будто она оказалась на этом снимке не по своей воле, но всё же согласилась быть частью сцены.

А рядом с ней выделялась высокая девушка. Она почти на пол-головы возвышалась над остальными и уверенно позировала для кадра. В её взгляде читалась решимость, она не стеснялась камеры, а, наоборот, словно знала, что это фото останется.

Но в центре находился тот, кто сразу приковывал к себе внимание. Мужчина в мятом пиджаке, с недельной щетиной, ухмылка на его лице была с легкой хитрецой, и в этом выражении читалось что-то ироничное, будто он знал больше, чем остальные.

В руках он держал точно такой же лист офисной бумаги, на котором чёрным жирным шрифтом было написано: «ООО „Ржавый Карнавал“».

Данил не двигался. Воздух вдруг стал тяжёлым. Гул вентиляции звучал ровно, но теперь казалось, что он замедляется, тянет время и растягивает секунды.

Двадцать Четвёртый вёл пальцем по фотографии медленно, словно проверяя, насколько глубоко Данил сумеет заглянуть в свою память.

Сначала он указал на парня. Данил не задумываясь мотнул головой. Пустота. Холод. Это было просто лицо, не вызывающее никаких ассоциаций. Чужой человек, отголосок прошлого.

Палец Проводника двинулся дальше. Бородатый мужчина. Данил нахмурился. Что-то дрогнуло внутри – неясное, далёкое, похожее на воспоминание, услышанное когда-то в чужом рассказе. Он видел его или лишь слышал о нём – понять было невозможно. Тень прошлого, едва различимая, но всё же оставившая след. Данил неуверенно качнул головой.

Но когда Проводник перевёл дрогнувший палец на высокую девушку, Данила пронзило. Он не просто видел её раньше – он вспомнил. Это досье выделялось среди остальных. Оно было подшито отдельно, в стопку с другими, но именно она лежала первой. Он вспомнил огромную кипу карт, которую из простого любопытства решил разложить, пытаясь собрать дело целиком.

Это затягивало. В документах упоминалось странное город-убежище далеко на севере. Почти половина текста была зачёркнута или вырезана, страницы выглядели изуродованными, будто кто-то намеренно лишал их смысла. Эта папка зацепила его особенно – она попалась под самое утро, когда глаза уже слипались, а усталость притупляла осторожность, но было так любопытно.

Озарение настигло его внезапно. Он резко открыл глаза. Проводник больше не смотрел на фотографию. Теперь он смотрел прямо на него.

Их взгляды встретились. В этой тишине, между ровным гулом вентиляции и приглушёнными звуками камеры, висело нечто неосязаемое, но напряжённое. В бездонных линзах маски нельзя было разглядеть выражения, но Данил знал – Проводник понял.

– Алёна. – прошептал Данил, вспомнив имя девушки.

Напряжённость разорвал скрип камерных решёток.

Проводник мгновенно свернул фотографию, одним точным движением спрятал её в нагрудный карман и медленно поднял голову. Он не сделал резких движений, но что-то в его осанке изменилось – словно он знал, что их разговор закончен не потому, что он так решил, а потому что время решило за них.

На пороге камеры, скрестив руки на груди и глядя на них сверху вниз, стояла Директор С – она же госпожа Судья.

– Простите, что без стука и предупреждения, – насмешливо произнесла она и, не дожидаясь приглашения, без церемоний вошла внутрь.

Двери за её спиной тут же захлопнулись, а сопровождающий Пес послушно остался за дверью

Данил невольно сжался, ощутив, как в груди неприятно похолодело. Она не говорила громко или угрожающе, но её присутствие давило. Пространство камеры, которое и без того казалось слишком тесным, теперь будто сжалось ещё больше.

Проводник даже не удосужился встать. Он лишь медленно повернулся в пол-оборота, наблюдая за незваной гостьей с тем же равнодушием, с каким обычно смотрел на всё, что не имело для него значения.

Но для Судьи он имел значение. Она стояла прямо перед ним, но её поза, её взгляд, даже сам поворот головы – всё в ней выражало омерзение. Не страх, не уважение, не гнев. Она смотрела на Проводника так, будто видеть его было ниже её достоинства.

– Я готова обсудить сделку, – спокойно сказала она. В этом голосе не было сомнений. Она уже знала, как именно всё должно закончиться.

Данила она просто не замечала. Он был пустым местом, чем-то незначительным, недостойным её внимания. Она не удосужилась даже бросить в его сторону беглый взгляд, будто его присутствие не имело никакого значения.

Но Проводник… Проводник вызывал у неё лютую ненависть.

Это читалось во всём. В том, как она держалась, как поджимала губы, как чуть прищуривала глаза, разглядывая его с холодным презрением. В каждом её жесте было что-то тонкое, почти хищное, словно она стояла перед существом, которое заслуживало только одного – уничтожения.

Повисло молчание.

Данил переводил взгляд то с Судьи на Проводника, то обратно, ощущая, как между ними натянулась невидимая, но ощутимая напряжённость. Воздух в камере стал плотным, тяжёлым, гнетущим. Ему показалось, что даже стены стали ближе, как будто давили на него, сужая пространство.