Изверг

Шакалы. Стая. Штук шесть. Спали в кучу — серые, костлявые тела, сплетённые лапами и хвостами. Пар поднимался от их дыхания. Шкуры висели на рёбрах — такие же, как у того, в лесу. У одного не было уха. У другого — половины морды, и видна была кость. У третьего лапы вывернуты в суставах — спал на спине, задрав их к небу, как дохлый паук. Дышали хрипло. Во сне дёргались, скулили, щёлкали зубами. От кучи несло псиной, падалью, гнилой слюной.

— Кучак!!!

Шакалы встали на дыбы. Сбились друг к другу.

— Кучак!!!

Твари зарычали.

Дверь дома распахнулась с треском. Выбежал мужик пожилой. Онуфрий. Борода седая, клином. На плечах — шуба соболья, накинута впопыхах, рукав вывернут. Под шубой — рубаха шёлковая, в пятнах вина и жира. На шее — крест золотой, тяжёлый. Пальцы унизаны перстнями — на каждом камне кровь не отмыта. Лицо красное, потное. Глаза выпучены.

— Ты кто таков?! — заорал он. — Ты знаешь, чей это дом?!

Подбежал ближе. Осмотрел. Из дома — женские крики, смех.

— Ратник, иди отсюда по добру, — лицо испуганное. Голос дрожит, но тон сменил. — Ради Бо...

Шестопёр впился в его лицо. Кровь брызнула на землю. Упал глухо возле ног.

Звери завыли. Встали на дыбы, но с места не двинулись. Половицы в доме затрещали. Тело здоровое наклонилось, чтобы вылезти из створа. Встал на крыльце, пояс застегнул.

Кучак.

Ростом на голову выше меня. Плечи — как дубовая плаха. Шея толстая, жилистая, бугрилась мышцами под кожей. Одет в халат степной, шёлковый, расшитый серебром, накинут на голое тело. На поясе — сабля, рукоять в камнях. Сапоги мягкие, без каблука, ступал бесшумно.

Лицо — не человечье и не звериное. Пограничное. Челюсть вытянута вперёд, как у пса, но губы человеческие, толстые, в трещинах. Нос приплюснут, ноздри раздувались, втягивали воздух — он чуял меня. Глаза маленькие, жёлтые, с чёрными точками зрачков. Над глазами — надбровные дуги, тяжёлые, как костяной козырёк. Скулы широкие, обтянутые серой кожей. Уши заострены кверху, поросли короткой шерстью.

Он улыбнулся. Зубы — крупные, жёлтые, но ровные. Не клыки — человеческие. Только многовато их, будто в два ряда.

— Урус, — прорычал он. Голос низкий, гортанный, с присвистом. — Ты знаешь кого позвал?

— Дочери Глеба Суздальского, где?

— Ты что, за него мстить пришёл? Один? — рассмеялся бугай. Сзади показались трое нукеров.

— Отвечай, червь.

Кучак нахмурил брови, улыбнулся.

— Позабавился и шакалам скормил. Наверное, ещё в брюхе, у каждого по части.

«Господи, Боже мой! На Тебя уповаю, да не постыжусь вовек! Да не восторжествуют враги мои надо мною! Порази их в ярости Твоей, сокруши кости их, ибо беззакония их умножились! Восстань, Господи, в гневе Твоём! Подвигнись против неистовства врагов моих! Изыди, как огонь поедающий, как буря, сокрушающая дубравы! Да будут они, как прах пред лицом ветра! И Ангел Господень да гонит их! Да будет путь их тёмен и скользок!..»

Псы окружали меня со всех сторон. Брызгали слюной. Сжал челюсть. В глазах темнело.

— Ибо они роют яму — и упадут в неё! Злоба их обратится на главу их, и жестокость их падёт на темя их! Я же возвеселюсь о Господе, возрадуюсь о спасении Его! Восстань, Господи! Порази! Избавь душу мою от нечестивого, мечом Твоим от врагов Твоих! Десница Твоя найдёт всех ненавидящих Тебя! Сделаешь их, как печь огненную, во гневе Твоём! Господь проглотит их в ярости Своей, и огонь пожрёт их!

— Это что ещё? — хмыкнул Кучак.

Схватил ближайшего шакала за горло. Визгнул. Другие отошли. Вцепился пальцами в брюхо. Сжал так, что кожа лопнула, бросил шестопёр. Тварь ударил о землю, ногу на шею. Псина дрыгала костлявыми лапами. Второй рукой разорвал брюхо. Шкура разошлась с треском. Кишки вывалились на снег — сизые, дымящиеся. Желудок лопнул под пальцами.

— Где они?! — глаза налились. — Не вижу!

Посмотрел в глаза батыру.

— Может, у других части дочерей князя... или прямо у тебя?!

Кучак застыл.

— Ты кто такой, урус...

Бросился на другого, схватил шестопёр. Тот отпрыгнул с лаем, ударил ближнего. Челюсть твари вылетела, а сама хрипела и катилась по земле. Сзади рычание, обернулся — в глотку сунул шестопёр. Глубоко. Подавилась. Кулаком в шею. Хруст.

Оставшиеся шакалы рассыпались по двору. Трое. Окружили. Тот, что без уха, зашёл слева. Тот, что с вывернутыми лапами, скалился справа. Третий, самый крупный, встал напротив. Шерсть на загривке дыбом. Глаза красные, влажные. Он не рычал — ждал.

Я поднял щит. Шестопёр в правой руке, тяжёлый, скользкий от крови.

Левый прыгнул первым. Метил в ногу. Я довернул корпус, щит пошёл вниз, поймал его морду. Удар. Хруст. Шакал отлетел, заскулил, закрутился на снегу. Но правый уже был рядом. Когти полоснули по рёбрам. Кольчуга выдержала. Я развернулся, шестопёр пошёл сверху вниз. Попал в плечо. Кость треснула. Тварь взвыла, но не отступила — вцепилась зубами в древко. Рвала, тянула на себя. Я отпустил шестопёр одной рукой, схватил её за горло. Сдавил. Пальцы провалились в шерсть, в кожу, в жилы. Рванул. Кровь хлынула на снег.

Третий ударил в спину. Тяжёлый, как бревно. Сбил с ног. Мы покатились по снегу. Его пасть — у самого лица. Дыхание гнилое, горячее. Я выставил локоть, упёр в горло. Он давил. Когти рвали кольчугу на груди. Кольца лопались. Я нашарил на поясе нож. Выдернул. Вогнал ему в бок — раз, другой, третий. Шакал захрипел, ослабил хватку. Я сбросил его с себя. Поднялся. Он лежал на снегу, дёргал лапами. Я наступил ему на шею. Надавил. Тишина.

— Зверь, — захлопал в ладоши Кучак. Вынул саблю — длинную, широкую. — Давно я не бился с настоящим богатырём. Ещё с Калки.

Сделал шаг ко мне. Оскалился, зубы острые.

Я выдохнул. Встряхнул куски мяса с оружия.

— Ты голыми руками разорвал мою свиту. Ты не простой воин, так? Ты Богом своим помазанный?

Пошёл к нему навстречу.

— Нет, — прошипел он.

Мы ходили по кругу, смотрели в глаза. Он возвышался надо мной, как башня. Плечи закрывали полнеба. Рука, сжимавшая саблю, была толщиной с моё бедро. Каждый шаг его отдавался в земле. Пахло от него зверем, мускусом, старой кровью.

— Твой Бог не порождает убийц. Но мы с тобой похожи. Я чувствую в тебе тьму. Я освящён небесным богом, а ты... мертвец.

Остановились.

— Я не проигрывал битв, — поднял саблю Кучак. Лучи утреннего солнца отражались от лезвия, падали на меня.

ГЛАВА 6. БАТЫР.

Ветер ударил в спину. Снег сорвался с крыш, с земли, с веток. Взвился столбом. Закружил по двору. Мир побелел. Дом Онуфрия исчез за пеленой. Только тени — моя и его. Метель выла, как стая шакалов. Снег бил в лицо, лепил глаза. Я утёрся рукавом. Кучак шагнул вперёд. Сабля рассекла белую муть.

— Твоя земля гниёт. Даже зима у вас — слякоть. В степи снег чистый. Как кость. А тут... плюнуть не во что. Всё мокрое.

— Ты её больше не увидишь, — подогнул колени. Образ стал мутным. Вороны кружили.

— К Вечному Синему Небу! — заревел Кучак. Голос его разнёсся по мёртвым улицам. И пошёл на меня — не шагом, броском. Звериным. Сабля летела наискось, целя в шею.

Я встретил саблю шестопёром. Железо ударило в железо. Треск. Сабля разлетелась на части. Острие воткнулось в землю.