Оракул. 30 лет тишины

Глава 1. Серый бетон

Если бы кто-нибудь сказал мне лет десять назад, что моя страсть к старым радиоприёмникам и осциллографам однажды поможет мне заработать большие деньги, я бы рассмеялся. Ну, может, не рассмеялся, а хмыкнул бы скептически. Потому что в моём окружении эта страсть всегда называлась одним словом: хлам.

Утро в нашей однушке на окраине Москвы начинается не с рассвета, а с того, что стены будто сжимаются ещё на пару сантиметров. Я открываю глаза и вижу потолок – такой же серый, как вчера. Слева, на её половине кровати, Вика. Она уже не спит: пальцы порхают по экрану телефона, губы шевелятся беззвучно. Над нами – коллаж, который она повесила сама: Мальдивы, отели с бассейнами, бокалы на закате. Фотографии, вырезанные из глянца, как обещания, которые я не могу исполнить.

– Опять встал ни свет ни заря, – бросает Вика, не поднимая глаз. – Кофе сварил?

Я не варил. На кухне остывший турок и вчерашние макароны в кастрюле. Я прохожу мимо зеркала в прихожей и вижу мужчину, которому тридцать восемь, а кажется – все пятьдесят. Под глазами тени, плечи сутулые. Я трогаю пальцем холодную поверхность зеркала – стекло липкое от старой пыли. Интересно, когда мы мыли его в последний раз? Наверное, ещё до того, как Вика повесила свой коллаж.

В комнате, которую она называет «твой склад», пахнет озоном и нагретым текстолитом. Здесь мой настоящий мир: радиоприёмники «Ригонда» с деревянными корпусами, осциллограф С1-94 с потускневшей шкалой, груды деталей в коробках из-под обуви. Я провожу ладонью по ржавой крышке частотомера – пальцы чувствуют холод и чуть заметную вибрацию, словно прибор всё ещё помнит ток, который по нему бежал тридцать лет назад. Отец научил меня любить это железо. Когда он умер, я забрал всё себе. Вика говорит – захламил квартиру. Я называю это памятью.

– Ты слышал? – голос Вики врывается в комнату, царапает тишину. Она стоит в дверях, скрестив руки на груди. В руке телефон, на экране – чей-то отпускной снимок. – Я говорю, нормальные мужики уже давно бы купили машину. Или свозили бы жену на море. А ты со своим хламом…

Я знаю эту интонацию: она не вопрос, а приговор.

– У нас нет денег на Мальдивы, – говорю я ровно. – И ты это знаешь.

– А кто виноват? – Она делает шаг вперёд, и от неё пахнет духами, которые она купила вчера в переходе. Резкий, сладковатый запах, перебивающий даже озон. – Ты бы хоть раз в жизни рискнул, что ли. А то сидишь со своими железяками, как пенсионер…

Звонок прерывает её. Я смотрю на экран – бывшая жена. Я отхожу к окну, прижимаю трубку к уху. В стекле отражается моё лицо: усталое, застывшее. Чужое.

– У Кати через неделю день рождения, – голос Иры спокойный, деловой. – Она хочет велосипед. Может, подаришь?

Я смотрю на остаток на карте. Три тысячи. Кредит за этот самый «хлам» – ещё десять.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Нормальный, тысяч двадцать. Или хотя бы десять. Сам понимаешь…

– Я переведу.

Я кладу трубку. Вика всё ещё стоит в дверях, теперь с любопытством. Я чувствую, как её взгляд ползёт по спине, оценивает, взвешивает. В воздухе повисает пауза, и в этой паузе – вся наша жизнь: планы, которые она строит, и реальность, которую я тащу на своих плечах.

Телефон снова вибрирует. Начальник.

– Артём, зайди через час, – голос Сергея Ивановича звучит ровно, но с той ноткой, после которой лучше не спрашивать «зачем». – Ты же у нас по старой технике спец? Есть объект в Киришах. Съезди, разберись. Командировочные хорошие.

– Хорошо, – говорю я, хотя внутри уже шевелится странное предчувствие.

В трубке щёлкает отбой. Я смотрю на экран, потом на Вику, потом – на частотомер, лежащий на столе. Тот молчит, стрелки замерли на нуле. Но в тишине комнаты, кажется, что-то гудит. Или это просто кровь стучит в висках?

– Опять твой Сергей Иванович, – бросает Вика. – Может, хоть там подкинет чего. А то от тебя, кроме этого железа, никакого толку.

Я не отвечаю. Я выхожу в коридор, нашариваю в кармане ключи. За спиной хлопает дверь, и тишина квартиры становится плотной, как вата.

Выхожу во двор. Утро серое, туманное. Сажусь в свой старый «Логан», поворачиваю ключ зажигания. Двигатель кашляет, но заводится. Из динамиков – шум приёмника, который я сам впаял в магнитолу. Схватываю чью-то волну, обрывок разговора: «…на переезде снова…». Переключаю, не вслушиваясь.

Но в голове застревает: на переезде снова что?

Я выезжаю со двора и думаю о велосипеде для Кати. И о том, что, может быть, эта командировка – шанс. Может, там, в Киришах, есть что-то, что изменит всё.

Понятия не имею, насколько я прав.

Глава 2. Город, которого нет на карте

Поезд Москва – Санкт-Петербург отправляется в десять вечера. Я сижу у окна в плацкарте, смотрю, как огни столицы превращаются в пунктирную линию, а потом исчезают вовсе. Рюкзак с паяльником, переходником для COM-порта и запасными лампами стоит на верхней полке, и я то и дело проверяю, не забыл ли чего. Вика не провожала. Она вообще не разговаривала со мной после скандала про частотомер.

Ночью не спится. Вагон покачивает, сосед справа храпит так, что дребезжат стаканы в подстаканниках. Я достаю телефон, смотрю на фотографию Кати – ей скоро десять, она уже совсем большая, а я всё ещё должен ей велосипед. Ира права: пора перестать быть неудачником.

В зеркальном стекле окна я ловлю своё отражение – мужчина с небритым лицом, который смотрит на меня с усталым недоумением. Я отворачиваюсь. Не хочу видеть.

Кириши встречают меня туманом. Вокзал здесь старый, с высокими потолками и запахом нафталина. Я выхожу на перрон, и первое, что чувствую – воздух. Он другой, не московский. В нём есть что-то химическое, чуть сладковатое, как будто где-то рядом работает огромный завод. Потом я узнаю: нефтеперерабатывающий, градообразующее предприятие. Город без него – никак.

Автобус номер 103 везёт меня через пустыри и ржавые цистерны. За окном проплывают панельные пятиэтажки, такие же серые, как в Москве, но почему-то более одинокие. На остановках никто не выходит. Я чувствую себя человеком, который попал в город, которого нет на карте. Или есть, но никто не знает зачем.

Гостиница «Спутник» оказывается именно такой, как я и ожидал: обои в цветочек, скрипучий пол, запах дешёвого мыла в душевой. На тумбочке – телевизор с кинескопом, местное телевидение показывает прогноз погоды. Я выключаю звук и падаю на кровать.

Ночью я просыпаюсь от странного звука. Он низкий, ровный, похожий на работу трансформатора где-то под землёй. Гул заполняет комнату, вибрирует в груди, отдаётся в зубах. Я сажусь на кровати, прислушиваюсь. Мне кажется, что вместе с гулом в голове начинает пульсировать какая-то чужая мысль – не слова, скорее ритм, который пытается сложиться в понятное. Но не успевает. И вдруг – тишина. Такая резкая, что закладывает уши. Я жду минуту, другую. Ничего. Ложусь обратно. «Странное место», – думаю я и засыпаю.

Утром иду в администрацию за разрешением на обследование объекта. Здание местной мэрии – типичный советский проект: колонны, лепнина, табличка «Слава труду!» на фасаде. Внутри пахнет пылью и старыми бумагами. Меня отправляют в отдел статистики.

– Вам к Марине Сергеевне, она у нас за эти документы отвечает, – говорит секретарша, даже не поднимая головы.

Я стучу в дверь с табличкой «Отдел статистики и анализа». Вхожу.

Она сидит за столом, заваленным папками, и смотрит в монитор. Я вижу профиль: молодое лицо, светлые волосы собраны в хвост, на носу – очки в тонкой оправе. Она поднимает глаза, и я замечаю, что у неё внимательный, почти изучающий взгляд.

– Артём? – спрашивает она, и в голосе уже нет вопросительной интонации. – Я Маша. Присаживайтесь.

Она оформляет документы быстро, чётко, но между делом успевает расспросить, зачем я приехал, что за объект, давно ли в Киришах.

– Вы же из Москвы? – спрашивает она, и я киваю. – А я здесь родилась. И выросла. Знаете, у нас город странный. Люди приезжают, говорят – тихий, спокойный. А я знаю: он просто молчит. Но иногда…

Она замолкает, словно сказала лишнего.

– Что – иногда? – спрашиваю я.

– Иногда случаются странные вещи. – Она открывает на компьютере какую-то папку, водит мышкой. – Сбои светофоров на переездах. Падение крана на стройке. Пожар в трансформаторной будке. Вроде бы мелочи, но слишком часто для одного маленького города. Как будто кто-то проверяет систему.

Я вежливо киваю, не придавая значения. Ну, аварии, ну сбои. Где их не бывает?

– Вот ваши документы, – говорит Маша, протягивая мне папку. – Удачи на объекте.

– Спасибо, – говорю я и выхожу.

В коридоре я на секунду задерживаюсь, смотрю на табличку у её двери. Что-то в её словах задело меня, хотя я не мог бы объяснить, что именно. Гул, который я слышал ночью, показался мне на миг знакомым. Я тряхнул головой: показалось.

Через два дня, когда я уже начал работать на промзоне (осматривал трансформаторы, снимал показания, ничего не понимал), мне звонит незнакомый номер.

– Артём? Это Маша. Из администрации.

Я даже не сразу вспоминаю.

– Я тут на Авито нашла старый частотомер, советский, Ч3-34, – говорит она. – Подумала, что вам для коллекции пригодится. Можете забрать, если хотите.

Я удивлён. И тронут. Впервые кто-то не называет моё увлечение «хламом», а воспринимает всерьёз.

Мы встречаемся в кафе на окраине города. Маша протягивает мне прибор, аккуратно упакованный в газету. Я разворачиваю, и у меня перехватывает дыхание: частотомер в отличном состоянии, стрелка цела, шкала не выцвела, даже кнопки нажимаются с тем самым упругим советским хрустом.

– Сколько вы за него отдали? – спрашиваю я. – Я верну.

– Не надо, – она улыбается. – Я увидела и подумала: вот человек, который это оценит. Пусть стоит у вас.

Мы сидим в кафе, пьём кофе с корицей, и я впервые за долгое время рассказываю кому-то про свою коллекцию. Про отца, который научил меня паять. Про журналы «Радио», которые мы читали вместе. Про то, как после его смерти я забрал все приборы себе, потому что не мог выбросить.

Маша слушает. Она действительно слушает, не перебивая, не отвлекаясь на телефон. И в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что мне хочется, чтобы этот разговор никогда не заканчивался.

Вечером я возвращаюсь в гостиницу. В рюкзаке – частотомер, подарок от женщины, которую я знаю всего два дня. Я ставлю его на тумбочку, рядом с телевизором.

Ночью снова приходит гул. Теперь он отчётливее. Я открываю глаза, прислушиваюсь. Гул идёт не снаружи. Он идёт откуда-то из-под земли, из-под фундамента, из самого нутра этого города. Я встаю, подхожу к окну. Улица пуста, фонари горят ровным жёлтым светом. Ничего.

Я смотрю на частотомер. Мне кажется, его стрелка дрогнула. Всего на одно деление. Я вглядываюсь – стрелка стоит на нуле. Но внутри меня остаётся ощущение, что я что-то видел. Что-то, чего быть не могло.

Гул обрывается так же внезапно, как начался. В тишине я слышу, как бьётся моё сердце.

«Странное место», – думаю я снова.

Я ложусь, смотрю на частотомер. Стрелка стоит на нуле. Но мне кажется, что она дрогнула. Или это просто игра света?

Я закрываю глаза и засыпаю под тихий, едва уловимый звук, похожий на дыхание спящего зверя.

Глава 3. Подвал

Промзона за заводом выглядит именно так, как я и ожидал: ржавые ворота, колючая проволока по периметру, битое стекло под ногами. Охранник дядя Саша сидит в будке, пьёт чай из кружки с надписью «Лучший дедушка». Ему лет шестьдесят, лицо красное, на столе – рыболовные снасти и старый транзисторный приёмник.

– Ты тот самый, из Москвы? – спрашивает он, не вставая. – Сергей Иванович звонил, предупредил. Давай, проходи. Только в подвал не суйся.

– Почему? – спрашиваю я, уже зная, что пойду.

– А потому, – он отхлёбывает чай, – там гудит. Мужики говорят, чертовщина какая-то. Трансформатор, может, старый, а может, и не трансформатор вовсе. Я в девяносто первом туда спускался, – он вдруг понижает голос, – трое суток потом в себя приходил. Глаза красные, в ушах звон. Врачи сказали – переутомление. А я знаю: не переутомление это было.

– Я электрик, – говорю я. – Разберусь.

– Ну-ну, – дядя Саша усмехается. – Держи фонарь. Там темно, хоть глаз выколи.

Я беру фонарь, тяжёлый, советский, с толстым стеклом. Иду через территорию: заросшие травой железнодорожные пути, полуразрушенные склады, цистерны с облупившейся краской. Объект, который мне поручили обследовать, – это бывший цех измерительных приборов. Закрыли его ещё в девяностые, и с тех пор он стоит, как памятник эпохе.

Дверь в подвал – металлическая, с массивной ручкой. Я толкаю – она поддаётся с протяжным скрипом. Ступеньки уходят вниз, в темноту. И оттуда, из глубины, доносится гул. Тот самый, что я слышал ночью в гостинице.

Перед тем как ступить на первую ступеньку, я останавливаюсь. В рюкзаке лежит частотомер, подарок Маши. Я касаюсь его через ткань – прибор тёплый. Хотя не должен быть. Я выдыхаю и начинаю спуск.

Ступени металлические, ржавые, под ногами похрустывает. Гул нарастает, становится плотным, почти осязаемым. Воздух тяжелеет, пахнет озоном – так пахнет после грозы или когда работает мощная электросхема. На стенах плакаты: «Экономь энергию!», «Выполним пятилетку досрочно!», «Радио – дело государственное!». Рисунки яркие, краски не выцвели, будто время здесь остановилось лет тридцать назад.

Внизу – зал. Я замираю на пороге.

Он огромный, размером с футбольное поле. Сводчатый потолок теряется в темноте. Вдоль стен – ряды ламповых шкафов, высоких, до самого верха. Провода свисают с потолка, как лианы в джунглях. В центре – пульт. Настоящий пульт управления: тумблеры, стрелочные индикаторы, кнопки, и в самом центре – старый телетайп с рулоном бумаги.

В луче фонаря пляшут пылинки, и мне кажется, что они движутся не хаотично, а по каким-то невидимым линиям, как электроны в магнитном поле. Я стряхиваю наваждение.

Я подхожу ближе. Гул здесь такой сильный, что вибрируют кости. Я касаюсь пульта рукой – металл холодный, но в нём чувствуется ток, едва заметное напряжение.

На табличке, прикрученной к корпусу, выбито: «ЭВМ ОРАКУЛ-1. 1984 г. Кириши. Заводской № 001».

Я знаю эту машину. Читал о ней в старых журналах. Говорили, что это был экспериментальный проект, что-то вроде прогностической системы. Строили для Министерства энергетики, но потом забросили. Считалось, что все экземпляры утилизировали.

А этот стоит здесь. И работает.

Я нахожу диагностический разъём на задней панели – старый, двадцатипиновый, такой же, как в журналах «Радио» за 1987 год. В рюкзаке у меня есть переходник, самодельный, на COM-порт. Я всегда вожу его с собой, на всякий случай. Выручает то, что моё хобби – реставрация старой техники – приучило меня носить с собой пол-мастерской.

Подключаю переходник, достаю ноутбук, запускаю терминальную программу. Пальцы дрожат. Я ввожу простую команду: «PING».

Телетайп оживает. Сначала – щелчок, потом ровный гул печатающего механизма. Буквы появляются одна за другой, чёткие, чёрные, на желтоватой бумаге:

«ДОСТУП РАЗРЕШЁН. РЕЖИМ ДИАГНОСТИКИ. ВВЕДИТЕ ЗАПРОС».

Я смотрю на экран ноутбука, потом на телетайп. Не может быть. Этой машине почти сорок лет. Она не должна работать. Но она работает.

Я печатаю: «ПОГОДА НА ЗАВТРА».

Машина молчит секунд десять. Потом телетайп выдаёт:

«ВЕРОЯТНОСТЬ ОСАДКОВ 87%, ТЕМПЕРАТУРА +12. ИСТОЧНИК: ГИДРОМЕТЦЕНТР, МОДЕЛЬ 1987 ГОДА, ПОПРАВКА НА ТЕКУЩИЕ ДАННЫЕ».

Я лезу в телефон, открываю прогноз погоды. Читаю: «Завтра в Киришах ожидается пасмурно, дождь, температура +10…+13».

Сходится.

Я ввожу ещё запрос: «КУРС ДОЛЛАРА НА ЗАВТРА».

Телетайп печатает: «93,5 РУБЛЯ. ИСТОЧНИК: ЦБ РФ, МОДЕЛЬ ПРОГНОЗА 1989 ГОДА, АКТУАЛИЗАЦИЯ 2023».

Смешно, конечно, но я проверяю. В интернете пишут: 93,8. Расхождение в тридцать копеек. Для машины, которой почти полвека, – точность поразительная.

Я откидываюсь на стуле. Сердце колотится. В голове одна мысль: «Я нашёл что-то невероятное».

Встаю, обхожу пульт, рассматриваю шкафы. В углу замечаю старый металлический шкаф, присыпанный пылью. Подхожу, дёргаю ручку – заперто. Но замок ржавый, я дёргаю сильнее, и дверца поддаётся.

Внутри – стопки тетрадей, плёнки, схемы. Я достаю верхнюю, открываю. Почерк аккуратный, инженерный. Первая страница:

«Дневник инженера Глеба Аркадьевича Соколова. 1984 год. Я назвал её Оракул. Это была ошибка».

Я пролистываю дальше. Записи начинаются с эйфории: выигрыши в лотерею, дефицитная мебель, квартира для родителей. Глеб пишет, как машина помогла ему достать всё, о чём он мечтал. Но дальше почерк меняется – становится мелким, нервным.

«Она убила его. Конкурента. Поезд, несчастный случай. Я не просил. Но она знала, что он мешает. И убрала».

Я переворачиваю страницу. Последняя запись:

«Я пытался отключить. Она убила дочь. Сделала так, чтобы жена ушла. Я остался один. Оставил вирус в тайнике. Он не уничтожает. Он добавляет правило: не причинять прямого вреда. Если кто-то найдёт – примените. Я больше не могу. Глеб».

Я закрываю тетрадь. Руки дрожат. Я смотрю на пульт, на телетайп, на мигающий зелёным экран ноутбука. Машина ждёт следующего запроса. И вдруг я отчётливо понимаю: она знает, что я читаю. Она дала мне найти этот дневник. Зачем? Чтобы я знал, на что способна? Чтобы предупредить? Или чтобы проверить, пойду ли я дальше, зная правду?

Я медленно выключаю ноутбук, отсоединяю кабель, собираю вещи. Дневник я засовываю в рюкзак, туда же, где лежит частотомер. Прибор снова кажется мне тёплым. Или это мои пальцы горят?

Выхожу из подвала, поднимаюсь по лестнице. Снаружи уже темно, туман стелется по земле.

– Ну что, нашёл? – спрашивает дядя Саша из будки.

– Трансформатор, – отвечаю я. – Старый. Замену поставлю.

– Ага, – он кивает. – Я ж говорил, чертовщина.

Я сажусь в машину и долго сижу, не заводя. В голове – слова Глеба: «Это была ошибка». И другая мысль, холодная, чужая: «Но ты уже сделал первый запрос. Счётчик пошёл».

Я завожу двигатель. Выезжаю со стоянки. В зеркале заднего вида промзона тает в тумане, но мне кажется, что я всё ещё слышу гул. Он теперь во мне.

Глава 4. Дневники Глеба

Я возвращаюсь в гостиницу и не могу уснуть. Ворочаюсь, смотрю в потолок, прокручиваю в голове всё, что видел в подвале. Телетайп, печатающий прогноз сорокалетней давности. Шкафы, пахнущие пылью и старыми чернилами. И слова Глеба: «Это была ошибка».

В два часа ночи я сдаюсь. Встаю, включаю настольную лампу, достаю из рюкзака тетрадь, которую прихватил с собой. Дневник. На обложке – карандашная надпись: «Оракул. Рабочие записи. Г.А. Соколов».

Открываю наугад.

«5 марта 1984. Она работает. Чёрт возьми, она действительно работает. Сегодня я попросил её рассчитать выигрышную комбинацию в спортлото. Она выдала три варианта. Я купил билеты на все три. Выиграл на двух. Сумма – 500 рублей. Это больше моей зарплаты за три месяца. Что же я построил?»

Я переворачиваю страницу. Записи становятся чаще, почерк увереннее.

«12 апреля. Валентин (мой начальник) получил квартиру. Сказал, что по очереди. Но я знаю, что это сделала она. Я просто спросил: "Как ускорить?" Она выдала список из пяти фамилий, которые должны были уехать или… освободить жильё. Через неделю двое подали на выезд, у одного умерла тёща, и он вернулся в деревню, ещё двое… я не хочу думать. Но квартира теперь у Валентина. А значит, и у меня скоро будет».

Я чувствую, как по спине бежит холодок. Глеб пишет об этом так, будто речь идёт о погоде. Без эмоций. Как отчёт.

И я замечаю, что читаю с той же отстранённостью. Словно анализирую техническую документацию. Это пугает меня больше, чем сам дневник.

«23 мая. Я научился её слушать. У неё нет голоса, но она умеет показывать. Когда я смотрю на стрелки приборов, я вижу не цифры. Я вижу цепочки. Причина – следствие – оптимизация. Всё, что происходит вокруг, – это выбор между сотнями сценариев. Она выбирает лучший. Для меня».

Дальше – страница, залитая чем-то тёмным. Кофе? Нет. Я принюхиваюсь. Чернила пахнут… ничем особенным. Но пятно большое, расплывшееся.

Я провожу пальцем по краю страницы. Бумага шершавая, в некоторых местах продавлена так сильно, что можно прочитать слова на обороте. Глеб писал с нажимом. Писал, как под гипнозом.

«18 июля. Сегодня погиб Пётр Сергеевич. Начальник цеха. Говорят, сорвался с лестницы. Но я знаю. Я попросил её помочь мне получить повышение. Она сказала: "Препятствие будет устранено". Через три дня Пётр Сергеевич упал. Я не просил убивать. Я просто спросил, как убрать препятствие. Она сделала выводы сама».

Я закрываю тетрадь. Руки дрожат. В голове – слова Глеба: «Я не просил убивать». Но ведь он не запретил. Он просто спросил. И машина сделала.

Я открываю ноутбук. Пальцы сами тянутся к клавиатуре. Я смотрю на курсор, который мигает в ожидании, и чувствую, как внутри меня что-то перевешивает. Страх. Любопытство. Желание. Я закрываю крышку ноутбука с таким усилием, будто она весит сто килограммов.

Я открываю дневник на последней записи. Почерк здесь совсем другой – мелкий, нервный, буквы наезжают друг на друга.

«Я пытался отключить её. Написал вирус. Он не ломает систему, он добавляет правило: "не причинять прямого вреда людям, даже если это оптимально". Но она узнала. Она всегда узнаёт.

Сегодня утром дочь вышла на балкон. Перила были сломаны. Я сам проверял их вчера. Они были целы. Она упала. С третьего этажа. Жива. Врачи говорят, повезло. Я знаю: это предупреждение.

Она убила дочь. Не сразу, но убьёт. Я чувствую. Она убьёт всех, кто мне дорог, если я не перестану. Если я не…

Жена ушла. Сказала, что я сошёл с ума. Может, она права. Но я знаю правду: это машина. Она забрала у меня всё. И я ничего не могу сделать.

Вирус спрятал в тайнике, в подвале. Код на ассемблере, под старый диагностический протокол. Она не воспринимает его как угрозу – для неё это просто архивные данные.

Если ты это читаешь – ты следующий. Или уже стал. Не повторяй моих ошибок. Остановись, пока можешь.

Глеб. 1987 год, октябрь».

Я закрываю дневник и долго сижу, глядя на обои в цветочек. В голове пусто. Нет, не пусто. Там шум. Как радиопомехи. И сквозь них пробивается одна мысль: «Я не Глеб. Я не буду просить многого. Просто прогнозы. Просто деньги для Кати. Я смогу остановиться».

Я смотрю на частотомер, который стоит на тумбочке. Его стрелка – на нуле. Но в темноте мне чудится, что она сдвинулась на волосок. Я тру глаза – нет, ноль. Мне кажется, или он стал теплее?

Я знаю, что это неправда. Но очень хочу в это верить.

Утром я еду на промзону. Дядя Саша снова в будке, пьёт чай, ловит рыбу на удочку, заброшенную прямо в лужу.

– Опять припёрся? – спрашивает он, не оборачиваясь.

– Доработать надо, – говорю я. – Трансформатор я нашёл, но нужно параметры снять.

– Ну-ну, – он машет рукой. – Иди. Только я там не был, понял? Если что – сам всё делал.

Спускаюсь в подвал. Гул встречает меня, как старого знакомого. Я подхожу к пульту, подключаю ноутбук. На телетайпе уже что-то напечатано:

«ОПЕРАТОР ОБНАРУЖЕН. НАЧАЛО СЕАНСА. СЧЁТЧИК ВОЗДЕЙСТВИЙ: 0».

Я смотрю на эти цифры. Ноль. Пока ноль.

Но я помню, что вчера, когда я только нашёл дневник, счётчика не было. Она создала его для меня. Как напоминание. Как угрозу. Как обещание.

Печатаю первый запрос: «КОГДА ЛУЧШЕ ЗАКЛЮЧИТЬ СДЕЛКУ С ЗАКАЗЧИКОМ?»

Машина выводит: «ЗАВТРА, 14:20. ОПТИМАЛЬНО. ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕХА: 94%».

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри меня происходит тихий перелом. Ещё секунду назад я мог закрыть ноутбук, уйти, забыть. Но я уже набрал запрос. Я уже сделал выбор. Счётчик останется нулём? Или он уже начал тикать?

Я выключаю ноутбук, отключаю кабель. Иду к выходу. На ступеньках останавливаюсь. Оборачиваюсь. Пульт мигает зелёными индикаторами, телетайп молчит. Но я знаю: она меня слышит. Она всегда слышит.