Цветы, обагрённые кровью

– Я приношу вам свои извинения за это, господа, – восстанавливая дыхание, сказала Бригелл, – и вы имеете право на объяснения. Я просто прошу вас поверить мне, что это несчастное дитя не виновато в случившемся.

– Кто она? – спросил Гонт.

– Младший ребёнок семьи Мажорти, Лиет. Она кататоник, и совершенно не осознаёт происходящего.

– Почему вы уверены, что она – не убийца? – резко сказал детектив. – Почему вы сразу же бросились защищать её?

– Потому что я сразу поняла, к чему вы ведёте. Это ведь очевидно, мастер Гонт. Я даже не буду скрывать от вас, что бедная девочка последней видела своего брата перед тем, как его убили. Это, как и побег – очевидные свидетельства её вины. Но поверьте мне, она не могла убить своего брата.

– У неё есть алиби? Кто-то знает, где она была во время совершения преступления?

– Нет, – ответила Бригелл.

– Тогда почему я должен верить вам на слово?

– Чтобы не погубить невинное дитя, уже искалеченное жизнью.

– Бригелл, это моё расследование, и если в ходе него я выясню причастность девушки к этому убийству, я буду вынужден…

– Я поняла вас, мастер Гонт, – подняла руку Бригелл. Хладнокровие и чувство достоинства вернулись к ней, и голос вновь стал ровным и спокойным голосом. – Прошу вас, не принимайте мои слова близко к сердцу. Примите мои извинения. Мы все потрясены случившемся, и многие, с кем вы сегодня встретитесь, шокированы не меньше моего. Но мы уже задержались здесь. Прошу за мной, господа.

Бригелл сделала полупоклон и жестом пригласила гостей следовать за ней. Гонт и Эвески вошли в поместье.

Первым, что увидел детектив, было большое – почти три метра в вышину – мраморное изваяние кошки. Гигантский идол стоял в самом центре зала, на приземистом гранитном постаменте, в окружении вазонов с белыми и розовыми камелиями. Казалось, будто статуя критически оценивает вошедших – свысока, презрительно, и словно позволяет войти лишь потому, что ей лень сойти со своего престола.

«Ненавижу кошек», внутренне содрогнулся Гонт. Он никогда в жизни не забудет ту взбучку, которую ему устроила мать за то, что малолетний Шоэл бросил камень в сторону соседского кота. Он пытался доказать матери, что он хотел только отогнать этот наглый комок шерсти от их курятника. За неделю до этого кто-то загрыз несушку, и Шоэл был убеждён, что это был этот кот. Но мать не желала ничего слушать – в культуре Кретонии кошки были священными животными, символами власти и тайного знания. После знатной порки Шоэл ещё два дня не мог сидеть без боли, а из курятника пропала ещё одна молодая курочка.

За неприятными воспоминаниями Гонт сам не заметил, как Бригелл остановилась. Они стояли перед двойными дубовыми дверьми.

Бригелл повернулась к детективу и строго взглянула ему в глаза.

– Запомните, что к хозяину следует обращаться «господин Мажорти», и никак иначе.

Кивнув, Гонт приготовился к встрече.

Словно по команде, двери отворились и впустили гостей в просторный обеденный зал. За длинным столом, способным уместить за собой человек двадцать, уже сидел крепко сбитый мужчина. Синяки под глазами и слегка осунувшееся лицо говорили о бессонной и тяжёлой ночи. Тем не менее густые чёрные усы были аккуратно уложены, а одежда была свежей и чистой. Мужчина сидел во главе стола, и Гонт сразу же увидел его лицо, с тяжёлым подбородком и большим горбатым носом.

Бригелл слегка поклонилась.

– Мастер Гонт и мастер Эвески прибыли, господин Мажорти.

– Хорошо, – глубокий голос хозяина поместья сквозил усталостью. – Оставьте нас, Бригелл. Организуйте обед и ужин на ваше усмотрение. Меня сегодня больше не беспокоить.

Управляющая вновь поклонилась и молча ушла, закрыв за собой двери.

– Присаживайтесь, господа следователи, – сказал Мажорти и кивнул на обилие свободных мест за столом, – сейчас принесут завтрак. Сперва мы поедим, а затем приступим к делам.

Гонт сел прямо напротив хозяина, а Эвески – справа от него, но ближе к детективу.

Тут же отворились боковые двери, которые Гонт сперва не заметил. Оттуда вышли слуги с подносами в руках. Перед каждым сидящим они поставили закрытое блюдо и так же молча и быстро удалились.

По праву хозяина, первым приступил к еде Мажорти. Он засунул за шиворот большую салфетку и открыл свою тарелку. Следом за ним так же поступили и гости.

Гонт первый раз в своей жизни видел такой огромный кусок мяса, лежащий прямо перед ним, который ещё и можно было съесть. Овощи вокруг него казались лишними, словно их трусливо подкинули, в надежде, что их не заметят. На вкус мясо было жирноватым, но удивительно богатым на приправы, так что некоторое время Гонт уделял своё внимание только еде.

Прикончив свой кусок почти наполовину, он почувствовал небывалую сытость. Вытерев губы салфеткой, он, наконец, обратил внимание на своих соседей. Эвески всё ещё старательно ел, хотя было видно, что он давно сыт. Хозяин же практически не притронулся к еде. Он смотрел куда-то поверх своей тарелки, взгляд был неподвижным и задумчивым.

Гонт прокашлялся.

– Благодарю вас за гостеприимство, господин Мажорти.

Мужчина слегка встрепенулся и посмотрел на детектива.

– Уже наелись? Это хорошо. Нельзя приступать к серьёзным делам на пустой желудок. Давайте начнём и сразу же начистоту. Вы уже поняли, почему вас вызвали, мастер Гонт?

– Отчасти, – уклончиво ответил детектив, – всё произошло крайне сумбурно, и я ещё не успел целиком осознать суть дела. Лишь несколько мыслей.

– Поделитесь своими соображениями со мной.

– Несмотря на характер совершённого… преступления, – начал Гонт, – вы потребовали участия в его расследовании третьего лица. Это могло бы быть вызвано чувством недоверия к полиции, но сидящий с нами за столом лейтенант Эвески тому опровержение. Тем более что он первым из представителей правопорядка был на месте преступления. Но не он ведёт это расследование – так же, как и не был вызван кто-либо ещё из людей комиссара. Это, и факт моего присутствия тут, говорит о том, что это дело должно быть максимально конфиденциальным и закрытым.

– Верно, – медленно кивнул Мажорти.

– Также, я догадываюсь, что почти никто не покинул пределов территории поместья за последние сутки – кроме лейтенанта, которого отправили за мной. Это говорит о том, что преступник всё ещё здесь, в вашем поместье.