Троянская история

1. Управление городским хозяйством

Как ни хотелось Приаму немедленно отправить военную экспедицию за сестрой, однако с этим делом пришлось повременить. Забот в самой Трое было множество – они требовали средств, и средств немалых, а главная из тех забот – искоренить нищету и бедность. В определенный момент царю надоело видеть попрошаек на ступенях храмов, людей, одетых в жалкие обноски, что клянчат подаяния в порту – нередко женщин с младенцами грудными на руках.

– Позор какой. Любой заезжий купец изумится – богатый город, а нищеты полно. – поделился царь своими соображениями с другом.

– Не думаю, что близко к сердцу приезжим это – у них такая же картина дома. – ответил Антенор.

– Не знаю, что у них, но в Трое больше так не будет. А то – идет обоз, груженый золотом, а у дороги сидит нищенка в пыли.

– Делай, как считаешь нужным. – пожал плечами Антенор. – Мне ратные дела оставь. Защита города и безопасность – я в этом больше понимаю. Кстати, о безопасности – мне Теано говорила про тайные ходы при храме. С этим нужно разобраться. Похоже, водосток.

– Ты хочешь Трою без канализации оставить? – усмехнулся Приам. – Ее напротив, нужно развивать, иначе город в помоях задохнется. А что там проникает пара жриц раз в год – так что с того? Пусть служат в храме. Зла никому они не причиняют.

Но Антенор категорически с этим не согласен.

– Это как посмотреть. Палладий в храме том хранится и Трою охраняет от напастей. Что если кто-нибудь из этих чужеземок задумает недоброе? Нельзя свои святыни доверять чужим рукам.

– Так пусть за ними смотрят в оба глаза. – отвечал Приам. – Те девушки-локрийки, как я слышал, наказаны за что-то. Потому их обязали здесь служить, являясь тайно, и выполнять всю черную работу. Или ты хочешь, чтобы твоя Теано полы скребла и мыла отхожие места?

– Нет, конечно. Но тайный ход, сливной колодец… Верно в реку он должен выходить.

– Должно быть, он кончается Скамандром. – согласился с таким предположением Приам.

– Тогда они ныряют что ль туда? – настала очередь усмехаться Антенору. – Нет, где-то посуху они проходят.

– Так разберись. Все чертежи хранятся в библиотеке у Панфоя. Мне потом доложишь. Конечно, Палладий важен для духа граждан, но что еще важнее для безопасности – так это наши стены и войска. И жизнь сама – если в Трое все станут жить в достатке, то будут этим счастьем дорожить, и ни на что его не променяют.

Отныне каждая троянская семья должна жить достойно – провозгласил Приам. Неважно кто – простой красильщик тканей, крестьянин или жрец, рыбак, портовый служащий, старик, вдовица, сирота – все под защитой государства. И государство в лице Приама взялось за дело. Исполнительный и очень аккуратный – до педантизма – Укалегон по поручению Приама сам составлял списки нуждающихся. Чиновники и слуги обходили дома в нижней части города, где в большинстве своем жили простые люди, выслушивали их просьбы и чаяния, сами смотрели, кому действительно необходима помощь, но кто по малолетству или по другой какой причине сказать о том не может сам. Укалегон все подытожил в короткий срок.

– Дома построить нужно для пятисот семей. – докладывал он Приаму. – Ютятся чуть ли не в подвалах. Сирот, чье положение требует вмешательства – числом семьсот, а стариков немного, но есть – их двести человек. Без дела – тысячи полторы народу. Постоянных доходов лишены четыреста семей. Другие просьбы… Новую лодку, коня, хотят клочок земли… место на рынке, стадо коров – пусть небольшое… и даже свадьбу сыграть.

– Ну, свадьбу пусть играет сам. А кто без дела, тех немедленно займем. Строительство домов тех самых – пятисот на месте трущоб начнем, как только ты расчеты по стоимости мне представишь. Кто немощен для стройки – в долине я сад разбить хочу – пусть в нем работают – смоковницы сажают и яблони. Других в порт определить – там разве нет мест?

– Места найдутся. Сторожа всегда нужны и счетоводы.

– Вот как? А почему туда народ идти не хочет?

– Платят мало, Приам.

– Порт имеет такие барыши, а платит мало? Выяснить, в чем дело. Фимет, это к тебе. – царь обратился к только что вошедшему Фимету. Обмен товарами, покупка и продажа были его коньком – Представь мне ясную картину доходов и расходов порта. В казну они исправно отчисляют, а дальше что? Теряются куда другие средства? В чьих карманах оседают? Все выясни.

– Сделаю немедленно, Приам. – отвечал Фимет.

Приам продолжал:

– За воспитание сирот положим ежегодно приличную плату – чтобы семьи боролись за право взять сироту к себе. Аналогично со стариками одинокими поступим – пускай свою кончину они достойно встретят. Вдовам и вдовцам – определим поддержку, чтобы детей поднять могли и на ноги поставить.

– Да, женщины просили, чтобы удобнее стирать в ручье белье… – вставил Укалегон – Тот ручей в сторону реки, в полете стрелы от наших стен… так вот, они хотели там мостки. Заодно удобный спуск устроить надо им. Скользко там – особенно как дождь пройдет.

– Ну, это за день можно сделать – хоть сегодня. – повеселел Приам.

– Колодцы в нижней части города нужны – числом не меньше двух. Все жители просили. Недостаток питьевой воды там ощущается довольно остро. – докладывал Укалегон.

– Колодцы – дело нужное. Немедленно начни работы. Еще какие просьбы? Да, коня и лодку. Сам на месте проверь, Укалегон, и если эта просьба не пустая блажь, но жизненно необходима, скажем, рыбаку, получит пусть, что просит.

Такие совещания Приам проводил едва не ежедневно, с утра пораньше. Затем все воплощалось в жизнь – то, что полегче – сразу, в тот же день, что потруднее – требовало время. Казна, конечно, полегчала, зато в Трое не осталось ни одного беспризорного сироты, равно как и немощного старца без крова и присмотра. Колодцы были вырыты в кратчайший срок, сады невдалеке от Дарданских ворот разбиты, строительство нового квартала шло полным ходом, доходы троянских граждан выросли – сразу после скандала в порту. Оказалось, что большую часть средств назначили себе вознаграждением чиновники. Одного из них – по совместительству жреца Посейдона, троянцы закидали камнями – за особую жадность. Тот изловчался ополовинивать себе в карман и там, и здесь – в порту и храме. Обратной стороной такого самосуда стало отсутствие в том храме прихожан. Это, в свою очередь, обернулось головной болью для Панфоя – верховного троянского жреца.

– Что у тебя там храм заброшен? – налетел на него Приам. – Купцы хотели жертвы принести, а к ним никто не вышел. Ты это мне исправь.

– Жрецы, все как один, отказываются в нем служить. – оправдывался Панфой.

– Найди того, который согласится. – это прозвучало приказом.

И Панфою, если так можно выразиться, с таким жрецом, в конечном счете, повезло. Нет, добровольно туда идти никто не собирался – об этом нечего было и мечтать. Понадобилось произойти определенным событиям, а кое-кто даже усмотрел в этом волю богов. Как бы там ни было, события, что сыграли на руку Панфою, происходили в кулуарах центрального троянского храма и носили – прямо скажем, весьма и весьма скандальный характер, однако пришлись очень кстати – в результате опальный храм на полдороги из города в порт приобрел, наконец, своего смотрителя и жреца.

Вот как это было.

2. Происшествие в храме Аполлона

Понятно, что любой храм помимо парадных залов – блестящих и торжественных – имеет комнаты для внутреннего пользования. Подсобные помещения главного храма начинались сразу за изваяниями богов и Палладием – тканая золотом ширма являлась перегородкой, за которой складировались необходимые жрецам вещи – парадные одежды, кувшинчики с благовониями, прозрачные призмы, шары и прочие премудрые предметы, что требовались часто, а потому их держали в непосредственной близости, чтобы те были всегда под рукой. Все в некотором беспорядке лежало на широком топчане в углу помещения – а, проще говоря, было свалено в кучу после очередной службы или ритуала. Ничего удивительного – жрецы впопыхах заскакивали за ширму, хватали нужную вещь, чтобы через несколько минут появиться снова, бросить отработавший предмет и взять другой. К концу церемонии на том топчане царил полный бардак. Наводить порядок приходилось уже после ритуала, чтобы и в следующий раз все прошло без сучка и задоринки. Понятно, что разложить предметы в нужной последовательности мог только жрец – причем жрец, прекрасно знакомый с ритуалами храма. На сей раз ответственное это дело было поручено жрецу лет тридцати, высокому мужчине – вполне богобоязненному с виду. Он привычно взялся за работу – согнулся над топчаном и принялся раскладывать все сваленное по порядку. Жрец разбирал завал примерно пять минут, когда край ширмы отодвинулся тихонько, пропустив пышнотелую красотку. Та подошла на цыпочках неслышно, закрыла своими пухлыми ладошками глаза жреца – при этом практически улеглась всем рыхлым телом ему на спину, и засмеялась – тоже приглушенно.

– Антиопа. – оторвался от дела жрец.

Пухленькие ручки скользили вниз по его груди.

– Ты откуда здесь?

– Мне Калхас подсказал, где тебя найти. – продолжала тереться об него всем телом Антиопа.

– Тебе нельзя здесь находиться… – в голосе жреца звучали одновременно неуверенность и страх, и остро возникшее желание обладать этим мягким соблазнительным телом прямо здесь, сейчас.

– Разве? Я так соскучилась, а ты…

Он ясно ощутил, как туника с ее плеча соскакивает вниз. Жрец повернулся к ней, не совладав с собой, и бросил на топчан нагую аппетитную толстушку. Какие-то шары свалились вниз и покатились по полу. Жрец наклонился – но не затем, чтобы поправить беспорядок. Антиопа под ним сладко застонала, плотнее прижалась к его телу, выгнув спину, жрец жадно прижимал ее к себе…

– Вы что, совсем ополоумели?

На грохот и стоны сбежались все служители, что находились рядом. И среди них – Панфой. Специально для него Калхас отодвинул занавеску.

– Лаокоон. – изумился Панфой. – Да это святотатство. Ты в своем уме?

Вместо него ответила толстушка:

– Что смотрите? Что – интересно стало? Не знаете, чем муж с женой заняться могут? И нет тут никакого святотатства.

Она театрально надула свои и без того полные губки, прикрыла какой-то священной ризой пышную грудь, бросила мужу сияющий золотом торжественный пеплос с топчана – мол, прикройся, дорогой.

– А ты что ухмыляешься? – напала Антиопа на Калхаса, который попытался спрятать довольную улыбку. – Ты думал – обед несу для мужа – потому меня пустил? Неужто я не знаю, что в храме он поест. Да он все время пропадает в храме. А что? Я все скажу. – это уже с претензией к Панфою – причем со скоростью сто слов в минуту. – Мы женаты уже месяц скоро. За это время я мужа видела лишь раз – то служба у него, то бдения ночные, то он работает в библиотеке – что такое, я не знаю, то ритуал священный…. Надоело. Или детей иметь – не святое дело? А как они появятся, скажите? Если он – красотка ткнула пухлым пальцем в грудь Лаокоона – Все время занят?

Панфой внимательно выслушал ее тираду и обратился к Лаокоону – тот молча ждал, не двигаясь с места – лишь голову понуро опустил.

– Приведи себя в порядок, супругу проводи и сразу же ко мне.

С тем Панфой задернул ширму.

***

Для Панфоя, чье религиозное воспитание прошло в Дельфах, случившееся просто не укладывалось в голове. Как можно презреть все данные обеты, забыть торжественные клятвы, совершенно наплевать на всех богов, пойти на поводу у низкой похоти – заняться прелюбодеянием прямо в храме, пусть даже и со своей женой. Этого Панфой никак не мог понять. Верховный жрец само служение богам считал призванием, уделом избранных, куда идут по зову сердца, а никак не на работу. Потому жрец должен быть свободен от мирских желаний – семья, любовь не для него, жизнь жреца посвящена служенью без остатка, ну а любовь – единственно к богам. И мысли должны быть высоко. Смотреть под юбку женщинам жрецу недопустимо. Так считал Панфой и соответственно, завел порядок строгий.

Потому в троянских храмах жрецу, если он хотел занять высокую должность, приходилось делать выбор – или отказаться от личной жизни, зато расти по служебной лестнице, или, обзавестись семьей, но прозябать внизу. Стоит отметить, что таких строгостей редко где придерживались. В других городах жрецам не запрещалось жениться, но Панфой, как ученик дельфийской школы, не допускал и мысли ослабить заведенный им уклад.

Однако действительность брала свое – молодым мужчинам, пусть искренне желавшим жизнь посвятить богам, хотелось жить полной жизнью, продолжить род – что в том плохого? Но Панфой считал, что это отвлекает, что нет отдачи полной от служения такого. Нельзя одновременно быть и здесь, и там.

Вот почему Лаокоон, которому хотелось и хорошую должность занять, и завести семью, женился тайно. Но любовь все карты спутала, и все открылось. Да так, что хуже некуда. Лаокоон с весьма понурым видом пришел в библиотеку – на ковер к Панфою. Тот ждал его довольно долго – думал, Лаокоон не явится вообще. Сбежит и не захочет отвечать за свои действия. Панфой ошибся. Жрец стоял перед ним, потупив взор, попеременно краснел, бледнел – словом, переживал и знал свою вину. Лаокоон покорно ждал заслуженного наказания.

У самых дверей библиотеки и тоже в ожидании замер Калхас. Очень хотелось помощнику Панфоя слышать, какой оборот получит дело, им спровоцированное. Он бесшумно прошел весь короткий путь до библиотеки, прячась в нишах всякий раз, как Лаокоон, снедаемый своим проступком, в нерешительности замедлял шаг. Едва двери помещения за ним закрылись, как сразу Калхас уши навострил – все знать ему хотелось из первых рук.

Панфой отвлекся от лежавшей на столе корреспонденции, которую он якобы читал, а на самом деле обдумывал, как с провинившимся поступит, затем сурово взглянул на Лаокоона, и начал воспитательный процесс:

– К жене твоей претензий нет. Она права – молодоженов нельзя надолго разлучать. Но почему ты скрыл свою женитьбу? Мечтал продвинуться по службе? А в результате – оскорбил богов. Все тайное становится известным, а от богов вообще ничто не скроешь.

Лаокоон молчал. А что тут будешь говорить, когда грехопадение налицо и отпираться не имеет смысла? Панфой продолжил:

– Я, как верховный жрец и твой начальник, конечно, накажу тебя, но я – еще не боги. Те решают сами и не докладывают мне свои решения. Когда и где тебя наказывать и как. Будь уверен – обрушат гнев, когда меньше всего ждешь от них удара. Печально, что удар тот может быть роковым не только для тебя.

– Не только для меня? – эхом повторил жрец.

– Конечно. Могут пострадать невинные ни в чем – твои же дети, внуки. Или другое что случится – много хуже. Промысел богов неведом мне. Для них не существует времени. И, может быть, тебе придется всю жизнь вымаливать прощение.

– Готов я искупить свою вину, покаяться, снести любое наказание – только простите, и оставьте меня при храме. – взмолился Лаокоон. – Без служения, без веры мне жизни нет.

– Что ж. Твое раскаяние искренне, я полагаю. – смягчился Панфой. – К тому ж – надежду я питал тебя своим преемником увидеть. Про то теперь забудь.

Тяжелая пауза зависла в воздухе дамокловым мечом. И больше всех ей радовался Калхас. К дверям библиотеки он приник – не пропустил ни слова – ждал, когда же конкурента отправят с позором вон. Тогда освободится место, куда смышленый ученик Панфоя метил сам. А то – проходит время без толку. Он обучился всяческим наукам, мистериям, искусству предсказания, знал на зубок любые ритуалы, а, между тем, Панфой не торопился продвигать Калхаса по служебной лестнице. Честолюбивого слугу такое промедление задевало за живое – про себя Калхас считал, что он давно достоин большего. Однако все время находился кто-то, кто более достоин, и Панфой отдавал предпочтение кому угодно, только не ему. Калхас приходил в отчаяние. Тогда казалось – вечно он останется на побегушках при Панфое – так ничего и не добьется в жизни, никогда никто его ценить не будет. Эту несправедливость Калхас теперь пытался исправить с помощью интриг. Потому сейчас у двери весь обратился в слух. Панфой, тем временем, продолжал:

– Ты немедленно отправишься в храм Посейдона. Там обстановка – хуже быть не может. Ты, верно, слышал, что жреца там обвинили в воровстве и выгнали с позором сами люди. Теперь тот храм обходят стороной и троянцы, и заезжие купцы. Так, редко кто из чужеземцев туда наведывается. Вот и постарайся. Сумеешь возродить былое отношение к храму – прощу. Не сумеешь – обижайся на себя. Ты понял, Лаокоон?

– Да, понял. – упавшим голосом ответил жрец.

Поставленная перед ним задача казалась нереальной. Произошедшее с предшественником Лаокоона еще свежо. В памяти людской события такие надолго остаются. Сам храм на перепутье всех дорог – и не в порту у моря, и не в Трое. Как туда вернуть народ, Лаокоон не представлял. Но делать нечего – приказ, пусть и не выполнимый, остается приказом.

3. Гадюшник

Следующее утро застало Лаокоона по дороге в порт. Панфой снабдил его необходимыми вещами для всевозможных служб и выделил повозку. Старая заезженная кляча тащилась нехотя – вполне созвучно настроению самого Лаокоона – однако, делать нечего, придется начинать все с начала – хотя и тяжко это – думал Лаокоон.

Храм показался впереди – угрюмым каменным изгоем. Яркое безоблачное утро усугубляло впечатление заброшенности и запустения, что теперь царили здесь. Площадка перед храмом была пуста. Из каменных вазонов у входа свесились давно засохшие цветы. Лучи солнца струились из высоких окон, рассекая полумрак центрального зала снопами света – пыль кружилась в воздухе, жужжали мухи возле алтаря над истлевшими костями последней жертвы. Больше – никого. Лишь статуи богов блестели в полутемных нишах раскрашенными глазами. В беспорядке тут и там валялись ритуальные предметы. Масло светильников высохло. Драпировки утратили торжественно-приличный вид, висели косо, а кое-где упали прямо на пол. Толстый слой пыли укрывал все и вся. Звук шагов Лаокоона гулко отразили храмовые ниши.

– Хоть ничего не растащили – и то хорошо. – заключил жрец, прекрасно, впрочем, зная, что в храме, пусть и заброшенном, никто не осмелится воровать.

Себе дороже – поймают – скинут со скал в море, а не поймают – накажут сами боги, что придирчиво оберегают свое имущество от всяких посягательств. Вот только позаботиться о нем они ленятся. Еще бы – не божественное это дело – содержать свои горшки в чистоте. В конце концов, опальный жрец за тем и приехал сюда – всячески ублажать капризных богов.

Лаокоон принялся поднимать разбросанную утварь, с тем, чтобы для начала поставить на алтарь. Негоже ритуальным золотым предметам валяться на полу. Он продвигался от входа через длинный зал, как вдруг внезапно замер на полдороги к алтарю – по мозаичным плитам пола прошелестела змея – одна, вторая, третья…