Святой ярких дверей

«Ну вот, – думает Феттер, хотя вслух не высказывается, – неизбранным лучше держаться вместе».

В тиндин[5] Феттер ведет Кадува в отдел регистрации. Кадув неплохо изъясняется на скверноречии, правда с акцентом, но читать и писать по-луриатски не умеет. В отведенной им длинной комнате с прямоугольными столами толпятся люди, пришедшие с той же целью. Феттер заполняет документы, консультируясь с Кадувом, который заглядывает в формы и сообщает, что некоторые буквы кажутся знакомыми, словно дальние родственники известного ему алфавита.

– Очень похоже на акусдабский – диалект городка, откуда я родом, – замечает Феттер. – На пару букв больше, но я их быстро выучил.

– Я уже видел четырнадцать вариантов алфавита для записи скверноречия, – говорит Кадув, – но у этого самые мудреные буквы.

– Привыкнешь со временем, – отвечает Феттер, хотя без особой уверенности. Многие приезжие, так и не привыкнув, смиряются с вновь приобретенной неграмотностью. В городе легче выжить, если найти того, кто поможет заполнить регистрационные формы. Остальным новичкам тоже кто-нибудь помогает. Многие тут же собираются в стихийные группы для перевода и трактовки вопросов. К Феттеру тоже подходили за консультацией: у него вид человека, который знает, что делает.

Кадув заполняет формы и сдает биологические образцы: отпечатки пальцев, скан сетчатки, мазок изо рта (его ДНК зарегистрируют в присвоенной социальной категории и будут использовать в исследованиях по подкреплению системы категоризации), и они ждут в длинной комнате вместе с другими соискателями, пока им не начинают раздавать маленькие желтые карточки заламинированного пластика, на которые нанесены всяческие печати и нити идентичности, дающие доступ к услугам Луриата. Кадув принимает свою очень серьезно, к удивлению чиновника, чуть ли не с поклоном.

– Все, теперь ты гражданин, – говорит Феттер, выходя из здания. На улице свежая грязь и яркое солнце: пока они были внутри, прошел дождь, а теперь снова ясно. Феттер поднимает руку, пытаясь заслонить глаза от солнца, но, поскольку у него нет тени, это не помогает. – Поздравляю! Чем думаешь заняться?

– Хочу попробовать выучиться на певца, – отвечает Кадув, – в какой-нибудь театральной школе.

Феттер вежливо кивает. К музыке и театру он равнодушен: с тем же успехом Кадув мог сказать, что собирается тренировать стойку на голове. Но в целом он рад. Кадув, похоже, приспосабливается к городу, пытается найти в жизни новый смысл. Так и надо. Скоро он переберется из Песков ближе к выбранному роду занятий. Феттер старается не завидовать. Он пока так и не нашел свое призвание, а может, уже и не найдет. Ему нравится быть наставником и проводником, он серьезно относится к этой задаче, но все чаще чувствует, что занимается ею только потому, что оказался в нужном месте и знает ответы на вопросы. Он не выбирал эту роль, она выбрала его. От этого ощущения он уже устал.

Его дружба с Хежем крепнет. Он старается ограничиться дружбой в том виде, который с недавних пор наблюдает в кино и по телевизору (Достославная Мать презирает эти разрушительные технологии, как вредные для духовного роста и планомерного режима тренировок). Встречи в классическом юго-восточном имперском стиле, как он его понимает: ужины и походы в театр на невнятные спектакли, поздние завтраки и тому подобное.

Но Феттер хранит свои секреты, не испытывая искушения их обсуждать. Он не позволяет им выныривать на поверхность сознания, где они могут стать прозрачными для другого. Его пьянит мысль о том, что он интересен кому-то сам по себе, а не как брошенное отродье мессии или обладатель трудной и жестокой судьбы. «Ужасы детства остались позади, – повторяет он про себя, – и молчать о них – это не ложь. Может быть, когда-нибудь…»

– Может быть, когда-нибудь – что? – спрашивает Хеж.

– Может быть, когда-нибудь – это моя любимая фраза, – небрежно отвечает Феттер. – Мне нравится мысль о том, что возможно вообще многое.

Феттер ведет Кадува к Коэль.

– Что мы там забыли? – спрашивает Кадув. – Мы и так каждую неделю видимся в группе.

– Мы идем не на групповую терапию, – уклончиво отвечает Феттер. Недавно Коэль опять напомнила ему, что ждет их у себя, теперь более настойчиво, как будто с первого приглашения что-то изменилось, так что Феттер решил дальше не тянуть. У него создалось впечатление, что Коэль не хочет вовлекать в это остальную группу, что бы это ни было. С учетом ее политических взглядов, речь, насколько он понимает, может идти только об одном. Ему слегка обидно, что до появления Кадува она не звала его в свой мир, но зато теперь, когда его пригласили, неважно как, он чувствует волнение, какого не ощущал со времени переезда в Луриат. Сама мысль о новом задании – разве это не глупо? Неужели Феттер до сих пор ищет того, кто будет указывать ему, что делать, кого убить, какую власть свергнуть, даже если ему больше не хочется во все это ввязываться? И все-таки он никак не успокоит свой пульс. Затверженные в детстве уроки пустили глубокие корни, и их не так-то просто выкорчевать взрослыми уговорами.

Коэль тоже живет в муниципальном доме, только в районе для художников под названием Фронтон, южная часть которого потихоньку облагораживается, а западная граничит с Песками. Феттер с Кадувом делают большой крюк, чтобы сначала пройти этими белеными улицами на юге, посмотреть на элитные галереи, которые торгуют предметами искусства из общедоступных материалов, выполненными в традициях тех мест: дерево, глина, металл, вода, дымчатое стекло. По мере их продвижения на северо-восток Фронтон растворяется и беднеет, дома выглядят более ветхими, люди – менее ухоженными, продавцы заполоняют тротуары и высыпают на улицы, предлагая вполне обыденные товары. Искусство тоже становится более странным.

Возможно, дело в искусстве или гуманитарных науках, но во Фронтоне Феттеру попадается на глаза меньше невидимых сил. К стенам галерей кое-где прилепились грозди медленно пульсирующих паразитов-кормильщиков. На улицах победнее он видит антибогов с длинными языками и белыми руками, которых научился ассоциировать с болезнями. Эти всегда сопровождают нищету. Но по большей части здесь только люди – целые толпы, гораздо больше тех, к которым он привык в Песках. Новички, не попавшие в Песках в беду – то есть не посаженные на карантин и не вывезенные из города, – часто перебираются чуть ближе к центру, во Фронтон. Феттеру понятно, чем он их привлекает, и вполне логично, что Коэль здесь поселилась. В этом районе, похоже, сконцентрировалось все то хорошее, что есть в Луриате: привилегии, которые город дает тем, кому разрешено их получить; пространство, которое создается, чтобы граждане могли творить, видеть, слышать, являть искусство, если пожелают и до тех пор, пока это искусство не пересекает невидимые границы власти, которая может обрушить на них ботинки и барабаны.

Во Фронтоне, по соседству с Коэль, в моду вошли переплетения религиозных и политических слухов как форма коллективного перформанса. Феттер с Кадувом идут узкими переполненными улочками, перетекая из одной сплетни в другую; они слушают и пересказывают их на ходу, смешивая и перемешивая, от историй уже горчит во рту. Слухи в основном простые и запоминающиеся. Не все можно понять без контекста, но большинство вполне тривиальны.

– Всеобщие выборы пройдут в месяц Второго пара!

– Здесь живет дочь и сестра Пилигрима!

– После выборов будет переворот!

– К нам едет Безупречный и Благостный!

– Первые казни штормового сезона состоятся в середине месяца Кинни!

– Переворот случится еще до выборов!

Феттер пытается игнорировать слухи о Безупречном и Благостном, потому что от них болезненно скручивается нутро, но повторяются они так часто, что сообщение доходит в искаженной форме. Некоторые из этих людей, как он предполагает, вносили средства в кампанию по сбору средств.

– Багряная песнь не сработает, – уверенно говорит Кадув малышу, сидящему на пороге дома. Его голос резонирует, и несколько зевак оборачиваются. Через сотню шагов прохожий останавливается и шепчет им это в ответ. Феттер возмущенно смотрит на Кадува.

– Ну да, мелочно, – пожимает плечами Кадув.

Дом Коэль найти непросто. Улицы становятся темнее и уже, они постоянно соприкасаются плечами, слухи передаются мимолетным интимным шепотом. И вот наконец она стоит перед своим домом, ждет их и курит неловко свернутую самокрутку.

– Гляди, идут два чужака, – дразнится она с кривой ухмылкой, – а мне уже о них сообщили.

– Мы о тебе тоже наслышаны, – откликается Феттер, и Коэль корчит рожицу.

Они направляются к ней в квартиру в доме похуже и пообшарпанней, чем у Феттера, зато людей здесь меньше и территория не так захламлена. Он ожидает увидеть всякие приспособления: может, ручной печатный станок, копировальный прибор, спиртовой множительный аппарат, разбросанные бумаги – нечто такое, что указывало бы на жизнь бунтовщика-публициста, режиссера и драматурга. Но ничего такого здесь нет. Он простодушно спрашивает об этом, и Коэль смеется, что бывает крайне редко, поэтому Феттер с Кадувом таращатся на нее во все глаза. «Секрет!» – заявляет она, и Феттер вспоминает старые навыки, которые впитал с молоком матери. Подробности неясны, но когда-то это было частью его подготовки – прятаться, становиться невидимым, сидеть в засаде. Они тут не из-за листовок, но без конспирации не обойтись.

– Дело в голосе, поэтому мы здесь, – предполагает Феттер, обращаясь к Коэль, но кивая при этом в сторону Кадува, который не выглядит удивленным.

– Дело всегда в голосе, – отвечает Кадув. – Я слушал людей, которые читали вслух твои листовки. И проблема не в том, что я не согласен с твоими политическими взглядами, но хочу сразу сказать, что не в силах изменить видение или заставить неизбранного увидеть его. Такая сила есть только у певца Багряной песни. А у меня… только это. Бесполезный дар.

Коэль отмахивается и идет заваривать чай. На ее лице задумчивое выражение. Феттер ожидал от нее обычной прямолинейности, думал, она сразу скажет, чего хочет. Оказывается, она умеет быть терпеливой. Наверное, это часть общего наследия почти-избранных.

Феттер пытается припомнить, что читал о политических взглядах Коэль в ее листовках. Жирные строки печатного текста, запутанные истории преступлений и злодеев. Она выступает против органов управления, полномочий, единовластия и династий Луриата, но понять, что именно ее не устраивает, сложно. Он имеет смутное представление о политике Луриата.

В Акусдабе политика была простой: там имелись свои демоны и доктора, а еще была семья, где все ненавидели и убивали друг друга, – и, как суровое солнце, над всеми ними возвышалась Достославная Мать.

В Луриате же, напротив, было слишком много движущих сил, голов, оружия, адово изобилие извивающихся теней и потайных клинков. Здесь два конкурирующих президента и соответствующих им премьер-министра, а также генерал-губернатор, представляющий Отсутствующую Королеву, и наместник Отсутствующего Короля (не связанные друг с другом); Парламент в полупостоянном созыве из-за противоречащих друг другу указов о роспуске и чрезвычайных постановлений, там заседают избранные представители города; плюс места, за которые борются присоединенные и неприсоединенные провинции. Феттер с удивлением узнал, что Луриат считает Акусдаб полуприрученной автономной территорией. В этом качестве его родной городок не представлен в луриатском Парламенте, зато имеет дипломатическую миссию под началом чрезвычайного посланника и полномочного представителя – женщины, о которой он раньше не слышал и чьи претензии на легитимность казались сомнительными (что бы на это сказала Достославная Мать?!). Ах да, при президенте действуют рабочие группы, обычно из числа отставных генералов; на них лежит основное бремя текущего управления городом, вне зависимости от вечных провалов Парламента; есть десятки политических партий, которые практически поголовно следуют, формально или неформально, принципам, продиктованным теорией группировки и типирования расовой науки империи Алаби; лорд-мэр города, который переключается с одной заморочки на другую, с одного скандала на другой; Совет первосвященников Пути к забытому: четверо иссохших язвительных стариков в кровавых мантиях; множество полевых командиров и наркобаронов, большинство из которых также являются членами кабинета министров; и два великих суда – Летний и Штормовой, а также их зеркальные Конституции с конкурирующими претензиями на верховенство.

Примечания