Аннотация
Читать онлайн
- -
- 100%
- +
Психея
Любовь – это вечная юность.Спит замок Литовский во мгле.Канал проплывает и вьется,Над замком притушенный свет.И кажется солнцем встающимПсихея на дальнем конце,Где тоже канал проплываетВ досчатой ограде своей.1926
Тебе примерещился город…
Тебе примерещился город,Весь залитый светом дневным,И шелковый плат в тихом доме,И родственников голоса.Быть может, сочные луныМерцают плодов над рекой,Быть может, ясную зрелостьНапрасно мы ищем с тобой!Все так же, почти насмехаясь,Года за годами летят,Прекрасные очи подругиВсе так же в пространство глядят.Мне что – повернусь, не замечуКак год пролетел и погас.Но для нее цветы цветут,К цветам идет она.И в поднебесье голосаИ голоса в траве.И этот свист и яркий светВ соотношеньи с ней —Уйдет она и вновь земляИсчезла предо мной.Вне времени и вне пространствБесплотен, словно дух,Я метеором промелькнул,Когда б не тихий друг.1926
Я восполненья не искал…
Я восполненья не искал.В своем пространствеЯ видел образ женщины, онаС лицом, как виноград, полупрозрачным,Росла со мной и пела и цвела.Я уменьшал себя и отправлял свой образНа встречу с ней в глубокой тишине.Я – часть себя. И страшно и пустынно.Я от себя свой образ отделил.Как листья скорчились и сжались мифы.Идололатрией в последний раз звеня,На брег один, без Эвридики,Сквозь Ахеронт пронесся я.1926
Ночь
И мы по опустевшему паркетуПодходим к просветлевшим зеркалам.Спит сад, покинутый толпою,Среди дубов осина чуть дрожитИ лунный луч, земли не достигая,Меж туч висит.И в глубине, в переливающемся зале,Танцуют, ходят, говорят.Один сквозь ручку к даме гнется,Другой медлительно следитЗа собственным отображеньем,А третий у камина спитИ видит Рима разрушенье.И ночь на парусах стремится,И самовольное встаетПолулетящее виденье:– Средь вас я феникс одряхлевший.В который раз, под дивной глубинойНеистребимая, я на костре воскресну,Но вы погибнете со мной. —– Спокойны мы, за огненной заставойТы временно забудешь нас.Но в глубине глухих пещерСтоит твое изображенье,Оно развеяно вездеИ связано с тобою нераздельно,Куда б ни залетела ты,Ты свой состав не переменишь. —Сквозь дым и жар Психея слышитДалекий погребальный звон.Ей кажется – огонь чужое тело ломит.Пред нею возникает мирСперва в однообразии прозрачном.1926
На лестнице я как шаман…
На лестнице я как шаманСтал духов вызыватьИ появились предо мнойИ стали заклинать:«Войди в наш мир,Ты близок нам.Уйди от снов земли,Твой прах земнойДавно истлел.Пусть стянут внизЛишь призрак твой,Пусть ходит он средь них,Как человек, как человек, молчащий человек».И хохотали духи зло.У лестницы толпаТянула вниз, тянула внизМой призрак, хлопоча.Ангел ночной стучит, несется…
Ангел ночной стучит, несетсяПо отвратительной тропинке,Между качающихся рож:«Пусть мы несчастны, размечает,Должны подруг мы охранитьИ вопль гармонии ужаснойСияньем света охватить».И ноги сгибнувшей подругиОн плача лобызать готов.Вот дверь открыласьИ с цветами идет мне сон свой рассказать,И говорит: «Ты бледен странно,Идем на кладбище гулять».Вокруг могилки и цветочки,И крестики и бузина.И по могилкам скачут детиИ сердцевины трав едят.И силюсь увести подругуПод опьяняющую ночь.Столбы ограды забиваю,Краду деревья – расставляю,И здание сооружаю.И снится ей, что мы блуждаемКак брат с сестрой,Что позади остался свист пустыннойЧто вечно существуем мы.Звук О по улицам несется…
Звук О по улицам несется,В домах затушены огни,Но человека мозг не погасаетИ гоголем стоит.И удивляются ресницы:«Почто воскреснул ты,Иль на небе горят зеницыИ в волосах – цветы».В венках фиалковых несетсяВеселый хоровод:«Пусть дьяволами нас считаетЧестной народ.В пустыне мы,Но сохраняемСвои огни.И никогда мы не изменим,Пусть нас костят орлы.Пусть будем жаждою томитьсяИ голодать.К скале прикованный над намиПрообразом висишь,Твои мы дети и иначеНе можешь поступить».Музыка
В книговращалищах летят слова.В словохранилищах блуждаю я.Вдруг слово запоет, как соловей —Я к лестнице бегу скорей,И предо мною слово точно коридор,Как путешествие под бурною луноюИз мрака в свет, со скал береговыхНа моря беспредельный перелив.Не в звуках музыка – онаВо измененье образов заключена.Ни О, ни А, ни звук инойНичто пред музыкой такой.Читаешь книгу – вдруг поетНеобъяснимый хоровод,И хочется смеяться мнеВ нежданном и весеннем дне.1926
За ночью ночь пусть опадает…
За ночью ночь пусть опадает,Мой друг в лунеСидит и в зеркало глядится.А за окном свеча двоитсяИ зеркало висит, как птица,Меж звезд и туч.«О, вспомни, милый, как бывалоВо дни раздоров и войныТы пел, взбегая на ступениПрозрачных зданий над Невой».И очи шире раскрывая,Плечами вздрогнет, подойдет.И сердце, флейтой обращаясь,Унывно в комнате поет.А за окном свеча бледнеетИ утро серое встает.В соседних комнатах чиханье,Перегородок колыханьеИ вот уже трамвай идет.1926
Два пестрых одеяла…
Два пестрых одеяла,Две стареньких подушки,Стоят кровати рядом.А на окне цветочки —Лавр вышиной с мизинецИ серый кустик мирта.На узких полках книги,На одеялах люди —Мужчина бледносинийИ девочка жена.В окошко лезут крыши,Заглядывают кошки,С истрепанною шеейОт слишком сильных ласк.И дом давно проплеван,Насквозь туберкулезен,И масляная краскаРазбитого фасада,Как кожа, шелушится.Напротив, из развалин,Как кукиш между бревенГлядит бордовый клеверИ головой кивает,И кажет свой трилистник,И ходят пионеры,Наигрывая марш.Мужчина бледносинийИ девочка женаВнезапно пробудилисьИ встали у окна.И, вновь благоухаяВ державной пустоте,Над ними ветви вьютсяИ листьями шуршат.И вновь она ПсихеейСклоняется над ним,И вновь они с цветамиГуляют вдоль реки.Дома любовью стонутВ прекрасной тишине,И окна все раскрытыНад золотой водой.Пактол ли то стремится?Не Сарды ли стоят?Иль брег александрийский?Иль это римский сад?Но голоса умолкли.И дождик моросит.Теперь они выходятВ туманный Ленинград.Но иногда весноюНисходит благодать:И вновь для них не льдины.А лебеди плывут,И месяц освещаетПактолом зимний путь.1926
Эллинисты
Мы, эллинисты, здесь толпойВ листве шумящей, вдоль реки,Порхаем, словно мотыльки.На тонких ножках голова,На тонких щечках синева.Блестящ и звонок дам наряд,Фонтаны бьют, огни горят,За парой парою скользимИ впереди наш танцеводСтупает задом наперед.И волхвованье слов под выпуклой лунойИ образы людей исчезли предо мной,И снова выплыл танцевод.За ним толпа гуськом идет.И не подруга – госпожаЗа ручку каждого ведетИ каждый песенку поет:«Проходит ночь,Уходим прочьВ свои дома,В подвалы.А с вышиныИз глубиныГустых паров,Глядит любовьИ движет солнцемИ землей,Зеленокрасною луной,Зеленокрасною водою».Мрак побелел, бледнели лица…
Мрак побелел, бледнели лицаПолуоставшихся гостей,Казалось, город просыпалсяЕще ненужней и бойчей.Пред Вознесенской КлеопатройОн опьянение прервал,Его товарищ на диванеОпустошенный засыпал.И женщина огромной тенью,Как идол, высилась меж них,Чуть шевеля пахучей тканьюНа красной пола желтизне.А на столе сиял, как перстень,Еще не допитый глоток.Символ не-вечности искусстваБыть опьяненными всегда.От берегов на берег…
От берегов на берегМеня зовет она,Как будто ветер блещет,Как будто бьет волна.И с птичьими ногамиИ с голосом благимОдета синим светомСадится предо мной:«Плывем мы в океане,Корабль потонет вдруг,На острова блаженныхПрибудем, милый друг.И музыку услышишь,И выйдет из пещерПрельщающий движеньеСомнамбулой Орфей.Сапфировые косы,Фракийские глаза,А на устах улыбкаПридворного певца».В стране ГипербореевЕсть остров Петербург,И музы бьют ногами,Хотя давно мертвы.И птица приумолкла.– Чирик, чирик, чирик —И на окне, над локтемГерани куст возник.Не лазоревый дождь…
Не лазоревый дождь,И не буря во время ночное.И не бездна вверху,И не бездна внизу.И не кажутся флотом,Качаемым бурной волною,Эти толпы домовС перепуганным отблеском лиц.Лишь у стекол гераньЗаменила прежние пальмыИ висят занавескиВместо тяжелых портьер.Да еще поднялисьИ засели за книгу,Чтобы стала поменьше,Поуютнее жизнь.В этой жизни пустынной,О, мой друг темнокудрый,Нас дома разделяют,Но, как птицы, навстречуНаши души летят.И встречаются ночьюНа склоне цветущем,Утомленные очи подняв.1926
Дрожал проспект, стреляя светом,Извозчиков дымилась цепь,И вверх змеями извиваласьТолпа безжизненных калек.И каждый маму вспоминает,Вспотевший лобик вытирает,И в хоровод детей вступаетС подругой первой на лугу.И бонны медленно шагают,Как злые феи с тростью длинной,А гувернеры в отдаленьеЖдут окончанья торжества.И змеи бледные проспектаПолзут по лестницам осклизлымИ видят клети, в клетях лицаПодруг торжественного дня.И исковерканные очиГлядят с глубоким состраданьемНа вверх ползущие тела.И прежним именем ласкают,И в хоровод детей вступаютС распущенной косою длинной,С глазами точно крылья птиц.1926
III. Стихи 1927–1934 гг
Я стал просвечивающей формой…
Я стал просвечивающей формой,Свисающейся веткой винограда,Но нету птиц, клюющих рано утромМои качающиеся плоды.Я вижу длительные дороги,Подпрыгивающие тропинки,Разнохарактерные толпыРазносияющих людей,И выплывает в ночь Тептелкин,В моем пространстве безызмерномОн держит Феникса сияньеВ чуть облысевшей голове.А на Москве-реке далекойСтоит рассейский Кремль высокий,В нем голубь спитВ воротничке,Я сам сижуНа облучке,Поп впереди – за мною гроб,В нем тот же я – совсем другой,Со мной подруга, дикий сад– Луна над желтизной оград.Песня слов
1
Старые слова поют:
Мы все сюсюкаем и пляшемИ крылышками машем, машем,И каждый фиговый дуракЗа нами вслед пуститься рад.Молодые слова поют:
Но мы печальны, боже мой,Всей жизни гибель мы переживаем:Увянет ли цветок – уже грустим,Но вот другой – и мы позабываемВсе, все, что было связано с цветком:Его огней минутное дыханье,Строенье чудное егоИ неизбежность увяданья.Старые слова поют:
И уши длинные у нас.Мы слышим, как растет трава,И даже солнечный восходВ нас удивительно поет.Вместе старые и молодые:
Пусть спит купец, пусть спит игрок,Над нами тяготеет рок.Вкруг Аполлона пляшем мы,В высокий сон погружены,И понимаем, что нас нет,Что мы словесный только бредТого, кто там в окне сидитС молочницею говорит.2
Я девой нежною была,Шлейф смысла за собой вела.Любовь – вскричали мотылькиИ пали ниц, как васильки.И слово за строкой плывет,Вдруг повернется и уйдет.Затем появится опять,Возьми его и будешь тать,Что взять никак не мог всего,И взял, что годно для него.3
Слово в театральном костюме:
Мне хорошо в сырую ночьБлуждать и гаснуть над водойИ думать о судьбе иной,Когда одет пыльцою был,Когда других произносилТаких же точно мотыльков,В прах разодетых дурачков.Дай ручку, слово, раз, два, три!Хожу с тобою по земли.За мною шествуют словаИ крылышки дрожат едва.Как будто бы амуров ройИдет во глубине ночной.Куда идет? Кого ведет?И для чего опять поет?И тонкий дым и легкий страхЯ чувствую в своих глазах.И вижу, вижу маскарад.Слова на полочках стоят —Одно одето, точно граф,Другое – как лакей Евграф,А третье – верный архаизм —Скользит как будто бы трюкизм,Танцует в такт и вниз глядит.Там в городе бежит река,Целуются два голубка,Милиционер, зевнув, идетИ смотрит, как вода плывет.Его подруга, как луна —Ее изогнута спина,Интеллигентен, тих и чист,Смотрю, как дремлет букинист.В подвале сыро и темно,Семь полок, лестница, окно.Но что мне делать в вышине,Когда не холодно здесь мне?Здесь запах книг,Здесь стук жуков,Как будто тиканье часов.Здесь время снизу жрет слова,А наверху идет борьба.1927
«Стихи из романа „Козлиная песнь“
«1»
Где вы оченьки, где вы светлые.В переулках ли, темных уличкахРазбежалися, да повернулися,Да кровавой волной поперхнулися.Негодяй на крыльцеТочно яблонь стоит,Вся цветущая,Не погиб он с тобойВ ночку звездную.Ты кричала, рваласьБесталанная.Один – волосы рвал,Другой – нож повернул —За проклятый, ужасный сифилис.А друзья его все гниют давно,Не на кладбищах, в тихих гробиках,Один в доме шатается,Между стен сквозных колыхается,Другой в реченьке купается,Под мостами плывет, разлагается,Третий в комнате, за решеткоюС сумасшедшими переругивается.«2»
Весь мир пошел дрожащими кругамиИ в нем горел зеленоватый свет.Скалу, корабль и девушку над моремУвидел я, из дома выходя.По Пряжке, медленно, за парой пара ходит,И рожи липкие. И липкие цветы.С моей души ресниц своих не сводятВысокие глаза твоей души.«3»
Лети в бесконечность,В земле растворись,Звездами рассыпься,В воде растопись.Лети, как цветок, в безоглядную ночь,Высокая лира, кружащая песнь.На лире я точно цветок восковойСижу и пою над ушедшей толпой.Я Филострат, ты часть моя.Соединиться нам пора.Пусть тело ходит, ест и пьет —Твоя душа ко мне идет.«4»
Ленинградская ночь
В разноцветящем полумраке,В венке из черных лебедейОн все равно б развеял знакиМинутной родины своей.И говорил: «Усыновлен я,Все время ощущаю связьС звездой сияющей высокоИ может быть, в последний раз.Но нет, но нет, слова солгали,Ведь умерла она давно.Но как любовник не внимаюИ жду: восстанет предо мной.Друг, отойди еще мгновенье…Дай мне взглянуть на лоб златой,На тонко вспененные плечи,На подбородок кружевной.Пусть, пусть Психея не взлетаетЯ все же чувствую ееИ вижу, вижу – вылезаетИ предлагает помело.И мы летим над бывшим градом,Надлебединою Невой,Над поредевшим Летним садом,Над фабрикой с большой трубой.Все ближе к солнечным покоям:И плеч костлявых завитки,Хребет синеющий и крыльяИ хилый зад, как мотыльки.Внизу все спит в ночи стоокой —Дом Отдыха, Дворец Труда,Меж томно-синими домамиБежит философ, точно хлыст,В пальто немодном, в летней шляпеИ, ножкой топнув, говорит:«Все черти мы в открытом миреИль превращаемся в чертей.Мне холодно, я пьян сегодня,Я может быть, последний лист».Тептелкин, встав на лапки, внемлетИ ну чирикать из окна:«Бессмыслица ваш дикий хохот,Спокоен я и снова сыт».И пред окном змеей гремучейОпять вознесся ФилостратИ, сев на хвостик изумрудный,Простором начал искушать.Летят надзвездные туманы,С Психеей тонкою несусьЗа облака, под облаками,Меж звездами и за луной.«5»
Война и голод точно сонОставили лишь скверный привкус.Мы пронесли высокий звон,Ведь это был лишь слабый искус.И милые его друзьяГлядят на рта его движенья,На дряблых впадин синеву,На глаз его оцепененье.По улицам народ идет,Другое бьется поколенье,Ему смешон наш гордый ходИ наших душ сердцебиенье.«6»
Нам в юности Флоренция сияла,Нам Филострата нежного на улицах являлаНе фильтрами мы вызвали его,Не за околицей, где сором поросло.Поэзией, как утро, сладкогласнойОн вызван был на улице неясной.Слова из пепла слепок…
Слова из пепла слепок,Стою я у пруда,Ко мне идет нагаяВся молодость моя.Фальшивенький веночекНадвинула на лоб.Невинненький дружочекПередо мной встает.Он боязлив и страшен,Мертва его душа,Невинными словамиОна извлечена.Он молит, умоляет,Чтоб душу я вернул —Я молод был, спокоен,Души я не вернул.Любил я слово к словуНежданно приставлять,Гадать, что это значит,И снова расставлять.Я очень удивился:– Но почему, мой друг,Я просто так, играю,К чему такой испуг?Теперь опять явилсяПеред моим окном:Нашел я место в мире,Живу я без души.Пришел тебя проведать:Не изменился ль ты?1928
Тают дома. Любовь идет, хохочет…
Тают дома. Любовь идет, хохочетИз сада спелого эпикурейской ночи.Ей снился юный садСтрекочущий, поющий,Веселые, как дети, голосаИ битвы шум неясный и зовущий.Как тяжела любовь в шестнадцать лет.Ей кажется: погас прелестный свет,И всюду лес встает ужасный и дремучий,И вечно будет дождь и вечно будут тучи.Украшение берегов
Проспекты целятся стволами в зори;Расплески зорь стекают по асфальту к нам,И верфи их переливают в море,В Неву, в озера, в Беломорканал.
Суровы берега, трудами взятые —Мы их железным говором наполним;Мы там поставим самые прямые статуи,Которые когда-либо смотрели в волны.В порту, где хрупкий край морской дорогиУпирается в медлительные реки,Над постаментом праздничным и строгимПрищурит Ленин бронзовые веки.Легко поднимет чуткую ладонь,Черпнув ветров высокое движенье,И над зеленой утренней водойДо самой Лахты лягут отраженья.Сойдет по кранам вниз обеденная смена,Оправив звонкие одежды Ильича,Рабочий спрячет пламень автогена,Поднимется на ровный скат его плеча.И там увидит, над заливом стоя,Как город блещущий, бездонный, гулкийВрастает красным мясом новостроекВ щетинистую даль от Токсова до Пулкова.Звукоподобия
Он разлюбил себя, он вышел в непогоду…
Он разлюбил себя, он вышел в непогоду.Какое множество гуляет под дождем народу.Как песик вертится, и жалко и пестроВ витрине возлежит огромное перо.Он спину повернул, пошел через дорогу,Он к скверу подошел с решеткою убогой,Где зелень нежная без света фонарейКазалась черною, как высота над ней.Но музыка нежданная раздаласьИ флейта мирная под лампой показалась,Затем рояля угол и рукаИгравшего, как дева, старика.Гулявший медленно от зелени отходитИ взором улицу бегущую обводит.Он погружается все глубже в непогоду,Любовь он потерял, он потерял свободу.Какою прихотью глупейшей…
Какою прихотью глупейшейКазалась музыка ему.Сидел он праздный и нахальный,Следил, как пиво пьют в углу.Стал непонятен голос моря,Вся жизнь казалась ни к чему.Он вспоминал – все было ясно,И длинный, длинный коридор,Там в глубине сад сладкогласный.У ног подруг Психеи яснойСтоит людей тревожный хор.Как отдаленное виденьеБуфетчик, потом обливаясь,Бокалы пеной наполнял,Украдкой дымом наслаждаясь,Передник перед ним сновал.Февраль 1930
Хотел он, превращаясь в волны…
Хотел он, превращаясь в волны,Сиреною блестеть,На берег пенистый взбегая,Разбиться и лететь.Чтобы опять приподнимаясь,С другой волной соединяясь,Перегонять и петь,В высокий сад глядеть.Март 1930
Уж день краснеет точно нос…
Уж день краснеет точно нос,Встает над точкою вопрос:Зачем скитался ты и пелИ вызвать тень свою хотел?На берега,На облакаЛожится тень.Уходит день.Как холодна вода твоя Летейская.Забыть и навсегда забытьЛюдей и птиц,С подругой нежной не ходитьИ чай не пить,С друзьями спор не заводитьВ сентябрьской мглеО будущем, что ждет всех насЗдесь на земле.Март 1930
Он с каждым годом уменьшался…
Он с каждым годом уменьшалсяИ высыхалИ горестно следил, как образЗа словом оживал.С пером сидел он на постелиПод полкою сырой,Петрарка, Фауст, иммортелиИ мемуаров рой.Там нимфы нежно ворковалиИ шел городовой,Возлюбленные голодалиИ хор спускался с гор.Орфея погребалиИ раздавался плач,В цилиндре и перчаткахСерьезный шел палач.Они ходили в гостиСквозь переплеты книг,Устраивали вместеНа острове пикник.Май 1930
Прекрасен мир не в прозе полудикой…
Прекрасен мир не в прозе полудикой,Где вместо музыки раздался хохот дикий.От юности предшествует двойник,Что выше нас и, как звезда, велик.Но есть двойник другой, его враждебна силаНе впереди душа его носилась.Плетется он за нами по пятам,Средь бела дня подводит к зеркаламИ речь ведет за нас с усмешкою веселойИ, за руку беря, ведет дорогой голой.Черно бесконечное утро…
I
Черно бесконечное утро,Как слезы, стоят фонари.Пурпурные, гулкие звукиСлышны отдаленной зари.И слово горит и темнеетНа площади перед окном,И каркают птицы и реютНад черным его забытьем.II
Нет, не расстался я с тобою.Ты по-прежнему ликуешьСияньем ненаглядных глаз.Но не прохладная фиалка,Не розы, точно ветерок,Ты восстаешь в долине жаркой.И пламя лижет твой венок.И все, что ты в себе хранилаИ, как зеницу, берегла,Как уголь черный и невзрачныйТы будущему отдала.Но в стороне,Где дым клубится,Но в тишинеРастут цветы,Порхают легкие певицы,Дрожат зеленые листы.На набережной рассвет…
На набережной рассветСиреневый и неясный.Плешивые дети сидятНа великолепной вершине.Быть может, то отблеск оконИм плечи и грудь освещает,Но бледен, как лист, небосклонИ музыка не играет.В повышенном горе…
В повышенном гореНа крышах природыВедут музыкантыСвои хороводы.Внизу обезьяны,Ритма не слыша,Пляшут и вьютсяТомно и скушно.И те же движенья,И те же сомненья,Как будто, как будто!По градам и весямОни завывают,И нежно и сладкоСебя уважают.Русалка пела, дичь ждала…
Русалка пела, дичь ждала,Сидели гости у костра,На нежной палевой волнеЧерт ехал, точно на коне.Мне милый друг сказал тогда:– Сидеть приятно у костра.Как хорошо среди людейЛишь видеть нежных лебедей.Зачем ты музыку прервал? —Мучительно он продолжал.– Из круга вышел ты, мой друг,Теперь чертям ты первый друг.Вкруг сосен майские жукиВедут воздушный хоровод.На холмах дачные огниВновь зажигает мотылек.– Вернитесь, нимфы, – он вскричал,– Высокая мечта, вернись!Зачем ты отнял жизнь моюИ погрузил меня во тьму?Вскочили гости: – Что опять!Как непристойно приставать.Чего вам надо, жизнь проста,Да помиритесь, господа.Когда уснули все опять,Мой друг чертей мне показал.– Тебя люблю, – я отвечал, —Хотел тебя я вознести,В высокий храм перенести,Но на пути ты изнемог,От смеха адского продрог.Я бился, бился и взлетал,С тобою вместе в ров упал.Но будет, будет вновь полет.В ночных рубашках мотылькиГасили в окнах огоньки.Звукоподобие проснулось…
Звукоподобие проснулось,Лицом к поэту повернулосьИ медленно, как автомат,Сказало:Сегодня вставил ты глаза мнеИ сердце в грудь мою вогнал.Уже я чувствую желанье,Я, изваянье,Перехожу в разряд людей.И стану я, как вы, загадкой,И буду изменяться я,Хоть волосы мои не побелеют,Иначе будут петь глаза.Быть может, стану я похожеНа жемчуг, потерявший цвет,И полюбить меня не сможетЭпохи нашей человек.Я ухожу, меня проклянешьИ постараешься отнятьГлаза Психеи, сердце вынутьИ будешь в мастерскую звать.Теперь враги мы. Безнадежно– Остановись! – воскликнешь ты.Звукоподобие другоеТы выставишь из темноты.Оно последует за мноюБыть может враг, быть может друг,Мы будем биться иль ликуяПокажем мы пожатье рук.Как жаль, – подумалось ему…
«Как жаль, – подумалось ему,«Осенний ветер… ночи голубые«Я разлюбил свою весну.«Перед судилищем поэтов«Под снежной вьюгой я стоял,«И каждый был разнообразен,«И я был как живой металл,«Способен был соединиться«И золото, вобрав меня,«Готово было распуститься«Цветком прекрасным,«Пришла бы нежная пора«И с ней бы солнце появилось,«И из цветка бы, как роса,«Мое дыханье удалилось».Март 1931
За годом год, как листья под ногою…
I
За годом год, как листья под ногою,Становится желтее и печальней.Прекрасной зелени уже не сохранитьИ звона дивного любви первоначальной.И робость милая и голоса друзей,Как звуки флейт, уже воспоминанье.Вчерашний день терзает как музей,Где слепки, копии и подражанья.II
Идешь по лестнице, но листья за тобойСухой свой танец совершаютИ ласковой, но черною порой,Как на театре хор, перебегают.Апрель 1931
Ночное пьянство
И точно яблоки румяныИ точно яблоки желты,Сидели гости на диване,Блаженно раскрывая ртыСобранье пеньем исходило:Сперва madame за ним ходила,Потом monsieur ее сменил…Декольтированная дама,Как непонятный сфинкс, стояла,Она держала абажур,На нем Психея и Амур,Из тюля нежные цветочкиИ просто бархатные точки.Стол был ни беден, ни богат,Картофельный белел салат.И соловей из каждой рюмкиСтремглав за соловьем летел.Раскланиваясь грациозно,Старик пленительный запел:Зачем тревожишь ночью луннойЛюбовь и молодость мою.Ведь девушкою легкоструннойСвоей души не назову.Она веселая не знала,Что ей погибель суждена.Вакханкой томною плясалаИ радостная восклицала:– Ах, я пьяна, совсем пьяна!.И полюбила возноситься,Своею легкостью кичиться,Пчелой жужжащею летать,Безмолвной бабочкой порхать…И вдруг на лестнице стоять.Теперь, усталая, не веритВ полеты прежние своиИ лунной ночью лицемеритТам, где свистали соловьи.Старик пригубил. Смутно было.Луна над облаком всходила.И стало страшно, что не хватитВина средь ночи.Голос
Столица гляделаРазвалиной.Гражданская война летелаВолной.И Нэп сошел и развалилсяВ Гостином пестрою дугой.Самодовольными шарамиШли пары толстые.И бриллиантами качалиВ ушах.И заедали анекдотомИ запивали опереттойБорьбу.В стекло прозрачное одеты,Огни мерцали.Растраты, взятки и виноНеслись, играя в домино.Волнующий и шелестящийИ бледногубый голос пел,Что чести нет.И появлялся в кабинетеВ бобры мягчайшие одет;И превращался в ресторанеОн в сногсшибательный обед.И, ночью, в музыкальном бареНарядной девою звучалИ изворотливость веселую,Как победителя ласкал.