Под знаком огненного дракона. Жанна Лилонга. Перстень Мазепы
- -
- 100%
- +
Но Гриня сам нуждался в объяснениях. Лёжа на диване и прокручивая в уме прошедшие события, он понимал, что его опередили, а значит, ему не доверяли. И хотя после совершённого налёта Король назначил встречу, сам на неё не пришёл, а подосланный Вован, вечно жующий курьер-шестёрка, подскочил, оглядываясь, и сунул Грине бумажку с коротким указанием: пока сиди. Одна надежда была – на Частика. С ним у Грини сложились доверительные отношения, завязанные на общих неприятностях.
Частиком его прозвали за быструю, малоразборчивую речь. «Не части́!», – прикрикивал на него Король, так и приклеилось. Частик тоже был должником, по его же словам, пожизненным. Схема этих долгов, как теперь понимал Гриня, была сходной: происходила утечка информации, курьера с товаром прихватывали, потом Король включал «свои каналы», что-то удавалось вернуть, а то, что не возвращалось, ложилось долгом на плечи незадачливого курьера. Одно время Гриня даже подозревал, что облавы планово имитируются самим Королём, чтобы покрепче привязать людей к делу. Но потом, поразмыслив, от этой идеи отказался: хватало реальных подстав.
Про Жанну Частик тоже знал, Гриня ему как-то рассказал, поделился в ответ на откровенность, и с тех пор между ними возникло подобие братства, тем более что Частик, которого по-настоящему звали Костей, пребывал в полном одиночестве. Главным его занятием был компьютер, всё сознательное время он проводил перед экраном, по которому с удручающей равномерностью ползли столбцы цифр. Частик слыл хакером и в команде Короля занимался взломом и добычей полезной информации. Благодаря его талантам переправлялись партии товара, предупреждались облавы, контролировались поставки. Гринина идея с жучками тоже была реализована Костей, в его ведении были пароли доступов, он мог в любой момент сказать, кто из курьеров где находится.
С такими способностями Частик мог давно развязаться с долгом. Но, к несчастью, второй его страстью были карточные игры – конкретно покер, в который он играл на деньги, не отходя от того же компьютера. Ему не хватало выдержки, чтобы вовремя остановиться, и он, как правило, просаживал всё, что удавалось выиграть и заработать. В глазах Короля подобные слабости привязывали не хуже, чем захваченная в заложницы любимая женщина.
Гриня полагал, что Костя-Частик должен быть в курсе, где хранится украденное, или знать маршрут его перемещения. Потому что постфактум он вспомнил нападавших, это были два курьера, одновременно работающие на прикрытии в ответственных операциях. Но до Частика было не пробиться, его – как особо важного спеца – постоянно перемещали, меняли телефонные симки, круглосуточно охраняли, вернее, пасли. Добраться до Кости можно было лишь одним путём – виртуально. Именно на этот случай он оставил Грине один из своих ников17 в соцсети. Именно так Гриня, не выходя из дома, не разговаривая ни с кем по телефону, не получая писем, узнал о готовящейся отправке похищенных фамильных драгоценностей, которые шли в конторе Короля под кодом «Мазепа».
Но главное – спасти Жанну, и, похоже, Гриня знал, где её искать. Потому что в том десятисекундном ролике мелькнуло окно, и хотя бóльшую часть улицы скрывала грязная занавеска, на вывеске противоположного дома удалось прочесть часть слова – ебёл. И только теперь, в десятый раз прокручивая события, он сообразил, что малоприличный обрывок – кусок надписи «Весёлая Белебёлка», пивбара, в котором он частенько коротал вечера во время работы в посёлке с таким смешным названием.
Если бы тогда, сидя у окна с кружкой пива, он знал, что напротив, всего в каких-то ста метрах, в ветхом линялом домишке – он даже вспомнил: бледно-голубого цвета – лежит обречённая на неизвестность, а возможно, уже потерявшая всякое представление о реальности, его любимая, его желтоклювая раненая птичка!
Как это Король решился его туда командировать, да ещё одного, без подстраховки, на доверии! И тут же понял: так специально и отправил! Ему доставляло удовольствие играть в кошки-мышки, осознавать свою власть над зависимыми от него людишками.
Гриня даже вскочил с дивана – всё стало на свои места: никто ему никакую свободу давать не планирует, Жанну медленно убивают наркотой, а его самого, как отработанный материал, грохнут при первой возможности. Это озарение проникло в каждую клеточку его организма, приводя в рабочее состояние сбитые прицелы, безвольные мышцы, закисший мозг. Он принялся искать визитку, чтобы позвонить Курняку, желая, прежде всего, обеспечить свою свободу на ближайшие дни. Гриня подозревал, что его в любой момент могут «закрыть», и тогда Жанну будет уже не спасти.
И сделал это вовремя. Потому что Олег Тарасович как раз решил применить к нему – ввиду явных признаков соучастия – меру пресечения в виде ареста. Но подозреваемый его опередил сообщением, что получил надёжную информацию: похищенное через два дня будет переправлено с Витебского вокзала поездом в Вильнюс. И он, Гриня, берётся помочь с задержанием грабителей. Источники выдавать отказался, упрямо твердя: мы их возьмём, увидите. И это «мы» останавливало следователя от единственно правильного шага. Он решил дать Григорию Батищеву – и себе – такой шанс.
Белебёлка
Витебский вокзал был знаком Грине с детства. На его щербатую платформу он вступил, впервые приехав в Питер; сюда, под арочные своды они с мамой приходили встречать прибывших из Донецка бабу Стешу с дедом Егором; с этого вокзала его увозили на лето, разлучая с мамой. А потом, подросший, в тёмном новеньком костюме, он уезжал отсюда на похороны сначала деда, а вскоре и бабушки. Ещё они с матерью отправлялись с этого вокзала принимать наследство, продавать дом.
Но это всё было очень давно, в другой жизни, и теперь Витебский вокзал встретил отчуждённо. Зато Гриня сразу узнал с детства знакомый аромат странствий, который в теперешней жизни без труда раскладывался на будничные, малоприятные запахи: калёного металла, угля и уборной.
До отхода поезда оставалось больше получаса, но Курняк велел прийти пораньше и толкаться возле киосков, из-за которых хорошо просматривался весь состав и платформа. Его люди были где-то поблизости, но Гриня, как ни напрягался, признать их не мог, хотя они накануне познакомились в кабинете у следователя.
Первоначальный план, по которому Гриня должен был опознать курьеров на вокзале, вчера пришлось срочно перекраивать. Частик сообщил, что вместо своих груз повезут вильнюсские курьеры, которых Гриня не знал. Но следователь настоял на его участии, мотивируя тем, что в прикрытии могут быть свои, и тогда Гриня будет полезен.
Костя прислал словесные портреты вильнюсских, и они точно совпадали с ориентировкой, полученной из отдела по борьбе с незаконным наркооборотом. Но эта информация до Грини не дошла, как и то, что командование операцией перешло из следственного отдела Курняка к ОМОНовцам18. Тем не менее, ещё накануне вечером, узнав о курьерской замене, он сразу насторожился, с запоздалой ясностью понимая, что его инициатива по розыску похищенных ценностей может обернуться серьёзными неприятностями для него лично. Потому как вряд ли вильнюсских прислали вывозить цацки, они явно переправляли товар посерьёзнее. И в случае поимки курьеров клубочек может раскрутиться нежелательным образом, выдав истинные связи Грини с бандой Короля. Тень провала замаячила перед ним, рисуя самые ужасные картины.
Как назло, Частик молчал. То ли спал, то ли пасли его плотно, только со вчерашнего дня ни разу не проявился в сети. Гриня слонялся возле киосков и заметно нервничал, ему казалось, что ничего не получится, что он засветится либо перед людьми Короля, либо перед Курняком. Больше всего ему хотелось сорваться и полететь на попутках в Новгородские земли – вызволять свою бедную желтоклювую птичку. На этот счёт у него имелся план, построенный на системе электронного слежения, о котором знал только Частик, сам же его и предложивший.
После окончания операции на Витебском вокзале Гриня должен был сразу двинуться автостопом в сторону Новгорода, зайти в интернет-кафе, связаться с Частиком и, получив нужные сведения, добраться до Белебёлки. Костя выяснил, что за Жанной ухаживает спившаяся старуха, но один из курьеров ежедневно подвозит продукты и дозняк.
Дальше надлежало найти Жанну и забрать её. Старухи он не опасался, изначально решив прикинуться медработником, которому поручено перевезти больную. Такси он планировал заранее заказать по телефону. Дальнейшее представлял себе смутно, знал одно: надо уехать подальше от Питера. Но теперь этот план выглядел несбыточным, а реалии были таковы: замена курьеров, молчание Кости-Частика, отсутствие на вокзале людей Курняка.
Гриня отошёл от прозрачного киоска Союзпечати и, спрятавшись за павильоном аптеки, стал наблюдать за входящими на платформу людьми, пытаясь угадать вильнюсских курьеров. В этот момент во внутреннем кармане завибрировал телефон. Не отрывая взгляда от широких вокзальных дверей, Гриня достал трубку и, принимая вызов, прочёл: Частик. На том конце трубки было тихо. Тишина стала полниться гадким скрежетом, к которому прибавились шлепки будто от мокрой тряпки и нарастающее бульканье. Сквозь эти непонятные и страшные в своей бессмысленности звуки прорвался явственный шёпот, только слов разобрать не удавалось, и Гриня закричал, позабыв о всякой конспирации: «Костя! Что?! Что?!». И тогда услышал, вернее, догадался, как совершенно чужой, не Костин, да и вообще не человеческий голос произнёс: «…поехали к ней… Филон…». И тут же связь оборвалась, но Гриня успел услышать хрусткий звук раздавленного под ногой стекла.
С этой минуты в дело вступила решительная и бесстрастная сила. Та, что когда-то, в далёком детстве, отметая расслабляющее мозг воображение, спасала Гриню от произвола жестоких подростков, а потом – в одиночестве юности – выдёргивала из череды смертельных случайностей, и теперь – на грани полного провала – понесла его семимильными шагами прочь, прочь от Витебского вокзала.
Где-то там, за аптечным киоском, скрюченная фигура ещё некоторое время стонала, схватившись за живот и утирая слюни после рвотных спазм, а двое подскочивших с рысьей грацией трясли её, сломленную отчаяньем и немощью. Но Гриня в это время уже мчался в сторону Московского проспекта, не обращая внимания на светофоры, поток машин, встречных прохожих. Он был стремителен, обходил препятствия, безошибочно выбирая самые верные и короткие пути, приближающие его к пульсирующей в мозгу точке – «конец маршрута».
Этому способствовало всё: и погода, по-весеннему ясная, и попутные машины, на диво безотказные, и дороги без пробок и ремонта. И сам он: его лёгкое, послушное тело, пружинистые ноги, верные реакции, – являлся воплощением стремительного броска. Глядя издали глазами обессиленной страхом «подсадной утки», Гриня с изумлением узнавал себя в этом уверенном и ловком парне:
– смеющимся над пошлыми старыми анекдотами, которые на протяжении всего пути от Шушар до Любани выдавал добродушный шоферюга;
– с аппетитом поедающим шашлык в компании дальнобойщиков;
– отпускающим комплименты московской дамочке за рулём мощного Ниссана, на заднем сиденье которого он проехал от Чудово до Новгорода, где пришлось потерять полчаса в разговорах за кофе.
В общем, он почти доехал и, трясясь в кабине громыхающего Камаза, позволил себе вспомнить о Частике, о проваленном плане и тут же понял, что пора добираться пешком: прибывающий транспорт мог отслеживаться людьми Филона.
Теперь, когда он был одинок, когда рассчитывать было не на кого, холодное спокойствие, почти безразличие овладело им. Возможно, впервые в жизни Гриня почувствовал абсолютную власть провидения, которая – как он теперь понимал – была всегда и всегда направляла его волю. Только он не догадывался об этом, воображал себе невесть что, наивно полагая, что может сам планировать свою жизнь, предугадывать события, влиять на людей.
Это новое знание не огорчило его, а, напротив, ободрило и успокоило. «Господи, помоги мне спасти Жанну, сделай так, чтобы нам не помешали». И добавил по-детски: «А я никогда, никогда больше не буду…». Он не договорил, понимая, что слова не обязательны. Тот, к кому он обращался, единственно возможный защитник, не нуждался в них, ему и так было всё известно про Гриню.
Пробираясь к голубому домику топким берегом реки со стороны, противоположной вокзалу и трассе, Гриня вдруг подумал, что неплохо бы сначала зайти в «Весёлую Белебёлку», из окон которой хорошо просматривается весь дом. Он знал, где находится чёрный ход бара, и надеялся проскочить незамеченным через подсобку. Но его окликнули, едва он добрался до середины пропахшего пивом и окурками полутёмного зала.
Гриня сразу узнал этот голос и обрадовался, хотя когда-то с трудом терпел настойчивые приставания Люськи-подавальщицы. И пока та, устроив его за шатким столиком с кружкой пива и вялеными псковскими снетками, то и дело подсаживалась, сваливая в одну кучу городские новости, восторги по поводу встречи и безответные вопросы, Гриня украдкой поглядывал на облезлый домик и окошко с нестиранной занавеской, но ничего толком не мог рассмотреть. Хорошо, что Люська оказалась в курсе и была настроена поболтать.
Первое – и самое главное – Жанна ещё здесь. Это удалось узнать, заговорив о старухе, живущей напротив, «которой он с прошлого приезда задолжал полтаху». И старуха, и внучка её малахольная по-прежнему тут живут, только старуха совсем спилась, того гляди ласты откинет, хорошо хоть внук навещает, провизию приносит. Приходит каждый вечер, после шести, на полчаса, не больше. А сегодня приезжал в обед на велосипеде. Она как раз со столов убирала после «корпоратива», так видела, и как входил, и как отъезжал. Ещё удивилась, что рановато.
Вот и хорошо, раз уже был, – подумал Гриня, – значит, путь свободен и опасаться некого. Но и медлить ни к чему, новости из Питера могут в любой момент докатиться. Пока Люська вытирала соседний столик, он набрал номер таксиста, и тот пообещал через полчаса прибыть на место.
Гриня было уже собрался уйти «по-английски» через чёрный ход, но тут телефон в переднике Люськи заиграл арию тореадора, и она, согнувшись вбок под тяжестью подноса, приложила трубку к уху. А вскоре вместе с буфетчицей принялась вытирать и сдвигать столы, раскладывать закуски и заказывать из продмага водку – надвигался очередной корпоратив. Вот и отлично, в этой суматохе никто ничего не заметит, —облегчённо вздохнул Гриня и, чмокнув в щёку занятую Люську, позвонил водителю такси.
Он вышел из бара, неспешно прошёлся до угла и только потом перебрался на противоположную сторону. От выпитого пива у него слегка шумело в голове, зато мандража не было вовсе, он шёл уверенно, будто и мысли не имел нырнуть в калитку, так что если б за ним кто и наблюдал, просто потерял бы из виду. Нагибаясь под ветками цветущей яблони, Гриня проскочил полузаросшей дорожкой к крыльцу и чуть помедлил, прислушался, прежде чем войти. Из дома не раздавалось ни звука, Гриня потянул рассохшуюся дверь на себя, и она заскрипела. Скрип вскоре повторился, но уже в глубине дома, и пока он шёл на этот звук, понял, что это не скрип, а стон.
Прижимаясь к неосвещённой стене коридора, он шёл на звук и вскоре оказался возле низкой двери какой-то кладовки. Рывком открыл её – внутри было темно, лишь в глубине бумажной маской белело лицо. Гриня нащупал выключатель, и в тусклом свете потолочной лампочки проступили очертания металлической спинки кровати, грязной подушки, в которую под неестественным углом впечаталась голова старухи.
Стон раздался снова, он шёл откуда-то снизу. Гриня разглядел тощего серого кота, лежащего на старухиных ногах. Кот, издав тот же стонущий, утробный звук, сорвался и выскочил в дверь, а Гриня подошёл к старухе поближе и понял, откуда в её лице такая бумажная бледность.
Он отпрянул и, захлопнув дверь, кинулся искать Жанну, ориентируясь по виду из окна на том плохоньком видео. И тут же за филёнчатой дверкой обнаружил комнатку, освещённую розовым закатным светом. По стенам ходили тени от веток, а Жанна спала, приоткрыв обкусанные губы. Теперь, когда ему не грозил приход курьера, а старуха не могла помешать – всё же допилась, старая алкоголичка! – его задача упростилась. Он сразу узнал и кровать, и мутное окно, под которым спала Жанна. Накачали дурью, – подумал Гриня, вспомнив ранний визит «внука». И, прежде чем поцеловать родное и жалкое личико, мельком взглянул в окно и обнаружил уже подъехавший зелёный москвич. Вот и хорошо, сейчас завернёт её в одеяло, и сразу поедут.
Гриня наклонился к запёкшимся губам, но тут же отпрянул, будто дотронулся до застывших на морозе ягод калины. Прошлое яркое видение – в другом месте, при других обстоятельствах, но сходное в главном – встало перед ним. Однажды он уже видел это абсолютно мёртвое лицо, эти губы, приоткрывающие два передних, чуть «набекрень» зуба, брови, разделённые слабой морщинкой, остренький подбородок. Только в отличие от той, в золотом шёлковом платье невесты, нынешняя Жанна – измождённая и плоская под байковым одеялом, в рубашке с пятнами крови и рвоты, с синими от уколов руками – ничуть не напугала его. Даже не будучи медиком, он понимал, что Жанны больше нет.
Захотелось просто лечь рядом, вспоминать о тех невозвратных днях, когда желтоклювая маленькая птичка, уютно устроившись у него под мышкой, заводила свои нехитрые песенки, под которые они засыпали и просыпались, спаянные теплом общего дыхания. Не было больше его смуглой певуньи. Повсюду, припорошённые сероватой пылью, валялись безжизненные тела прошлогодних мотыльков и бабочек, которые, смиренно сложив атласные перепончатые крылья смертного наряда, предвещали крах последних надежд.
Навалилась глухая апатия, страх и спешка в момент отступили, и Грине стало абсолютно безразлично, доберутся до него бандиты Филона или сыскари Курняка. Приподнятое, пронзительное состояние, не покидавшее Гриню на протяжении всего пути от Витебского вокзала до бара «Весёлая Белебёлка», ушло вместе с Жанной, оставив его, пустого и лёгкого, как пластиковый стаканчик, летать на случайных ветрах. Сразу пришло понимание, что «внук» явился пораньше неспроста, что старуха лежит в кладовке с переломленной шеей и что он, Гриня, опоздал.
Тогда они должны меня караулить, – подумал он равнодушно и тут же услышал осторожный скрип входной двери, а потом, ближе по коридору, щелчок взводимого курка. И скорее не от страха смерти, а чисто рефлекторно Гриня подскочил, выбил ногой дряхлую раму окна и вывалился в сад. В три прыжка он достиг машины, рывком открыл дверцу и, плюхнувшись рядом с водителем, спокойно выдохнул: «Ну, шеф, поехали». А потом ещё долгие полминуты наблюдал в боковое зеркало, как ныряла за заборами крыша голубого домика, как следом, выбрасывая с обеих рук пучки бенгальских огней, бежал тот, кто убил Жанну. Матюгаясь, водитель, жал на газ и, добравшись до шоссе, резко остановился, выпихнул опасного пассажира из кабины и умчался.
Автобан стал для Грини спасением. Уже через несколько секунд он взбирался по металлической лесенке на верхотуру кабины двухэтажного трейлера, а потом, поболтав с молодым, весёлым шофёром, вытянулся в спальном отсеке, накрывшись лохматым пледом. Засыпая под мерный звук мотора, он рисовал – сначала пальцем по запотевшему от дыхания стеклу, затем призрачными разноцветными мелками на бесконечной стене, разделяющей явь и сновидение – маршрут своего последнего, заключительного странствия, проходящий из прошлого в будущее и пересекающий в недостоверном настоящем комнату голубого домика с линялыми занавесками на окнах.
Часть 4. Портфель доктора Карелина
Между небом и землёй
Целый год Гриня колесил по стране, нигде подолгу не задерживаясь и зарабатывая на жизнь, чем придётся. Он был уверен, что на него объявлена охота: не людьми Филона, так ментами, а скорее всего, и теми, и другими. Старался их сбить со следа, петляя, как заяц, бегущий и от волков, и от охотников. Он избегал больших городов и всего шумного, массового. Придумал себе легенду собирателя фольклора, которая оправдывала и скитания, и небритость, и безденежье.
Его направляли к одиноким старухам, те, как правило, ничего из народного не помнили, зато много рассказали ему о войне, об оккупации, о своей молодости, которая как будто совсем недавно бросала их на комсомольские стройки, наполняла дни работой, а ночи ожиданием. Они радовались добровольному слушателю, и Грине каждый раз стоило больших трудов продолжать свой путь, зато отказа в ночлеге и еде он не знал.
Да всё это уже не волновало. Какая-то часть его организма явно отмерла, по крайней мере он почти не чувствовал грудины под ключицами. Днём это почти не беспокоило, но с наступлением ночи загрудинная мёртвая тишина наполнялась тревожными звуками: мокрым шлёпаньем, бульканьем, всхлипами и стонами, хрустом раздавленного стекла, в котором теперь он без труда узнавал звук выстрела.
Ещё не отключившись, но уже теряя связь с окружающим миром, Гриня привычно входил под своды цветущей яблони, открывал бесконечные двери, которые – все как одна! – вели не туда, вглядывался в белые маски лиц, подвешенные под потолком. Вокруг оживали усыплённые эфиром златоглазые бабочки, безбоязненно садились на лицо и руки, щекотали цепкими лапками, задевали бархатной оторочкой крыльев. Он тщетно искал комнату Жанны и хотя знал, что её больше нет, это не являлось убедительной причиной для прекращения поисков: ведь так уже бывало, ведь он уже находил её неподвижной и холодной, а потом встречал вновь.
Надежда на встречу казалась Грине не менее обоснованной, чем приход лета, которое, наконец, наступило, а вместе с ним стала отходить, оживать пустота в груди. Был конец мая. Преодолев автостопом более трёхсот вёрст, уже под утро он очутился на автобане, ведущем к Питеру, до которого оставался какой-то час езды. Но бессонная ночь давала знать, и Гриня прилёг на скамеечке в придорожной беседке, подложив под голову рюкзак. Оглушительно в предутренней тишине выщёлкивали соловьи, и в какой-то миг Гриня понял, что сегодня он что-то узнает про Жанну.
Это понимание, как часто бывает во сне, сразу перешло в действие, и он, привычно согнувшись, прошёл под согнутой урожаем веткой яблони, неслышно отворил входную дверь, птицей пролетел под потолком коридора, а на повороте безошибочно, с первого раза нашёл тонкую филёнчатую дверку и легонько толкнул её. Так вот почему он не мог туда войти, – догадался Гриня, – все двери открывались наружу, а эта – вовнутрь!
Комната оказалась совершенно пустой, пронизанной розовыми лучами заходящего солнца, и даже от двери ему была хорошо видна записка, пришпиленная к выцветшим обоям булавкой с тусклой стеклянной головкой. Он направился было к этой записке, издалека различив на ней своё имя, но бумажный листок вдруг сморщился, затем развернул узорчатые крылья и, махнув ими прямо перед лицом Грини, вылетел в раскрытое окно.
Когда он проснулся и продолжил свой путь, настроение беспричинной радости и даже счастья не отпускало его. Гриня чувствовал себя готовым к новым испытаниям. И хотя знал, что Жанна мертва, продолжал ждать, как будто улетевшее во сне письмо, обогнув Землю, должно было найти его и всё разъяснить.
Вернувшись домой, Гриня застал мать в состоянии жесточайшей депрессии. Покрытый пылью ноутбук валялся среди засохшей, немытой посуды, Александр Сергеевич давно не появлялся и, если бы ни редкие визиты Ленон, Лиса вряд ли хоть что-то ела. Целыми днями она лежала, отвернувшись к стене, голос снова пропал, и по многим признакам было ясно, что смертельная болезнь, задвинутая до поры в дальний угол, вылезла и с остервенением, как изголодавшийся в спячке зверь, пожирает печень, лёгкие, превращая и без того постылую жизнь в страшную пытку.
Ненадолго спасали наркотические инъекции, и тогда Василиса оказывалась в родном селе Прудок, которое почему-то называлось Богуславское. Она шла обрывом по меловым горам, а вокруг до самого горизонта лежала степь. От травы пахло пылью и горечью. «Васечка-Лисичка хлеб припасла, всю ораву спасла», – звучал за спиной голос матери. И на грани пробуждения, с нарастающей, как сирена, болью, еле различала: «Добро не наше, мы лишь хранители. Как хозяин явится – сразу поймёшь. Ему и отдай». Ничего-то она уже не поймёт, а если и поймёт – отдавать нечего, а для чего тогда жить? Однажды утром Гриня обнаружил мать уже холодной, с остатками капсулок в руке, накопленных ещё во времена Валентина Альбертовича.
После похорон остались одни долги, денег катастрофически не хватало, и Гриня менял одну работу за другой. Был уличным продавцом – бегал по городу с сумками, назойливо предлагая всякую дрянь: дешёвые книги, батарейки, презервативы, поддельную туалетную воду; занимался продажей славянских оберегов, рассылкой духовной литературы, подрабатывал в ларьках грузчиком.
Он продолжал жить в неубранной квартире, вещи матери то и дело попадались ему под руку, и он запихивал их на антресоли, как попало. Несколько раз приезжал Витус с повзрослевшей Ниной. Он заводил разговор о размене квартиры, о наследстве – ведь Нулечка имеет право… Но Гриня искренне недоумевал: квартира появилась задолго до её рождения, и вообще – он-то, Витус, тут при чём? Нуля молчала, лишь внимательно оглядывала бедлам, и Грине виделся в этом упрёк.