Призраки Летнего сада

Из дневника Лёсика

11.05.199… г.

В эту ночь мне, похоже, опять не заснуть, так что запишу то, что случилось. Возможно, тогда смогу во всём разобраться. Хотя уже сейчас понятно, что мы со Стасом влипли в какую-то дикую историю. Вернее, я влип, потому что Стас как сквозь землю провалился. Некоторые детали, ещё недавно смущавшие своей нелогичностью, сейчас становятся понятны. К примеру, зачем старить те части предметов, которые не видны зрителю? Стас что-то говорил о композиции выставочного стенда. Всё равно не ясно, на кой чёрт возиться с основанием чаши, если его ни в каких ракурсах не видно?

Вчера объявились двое: один седой, вежливый, представился коллегой Стаса, всё расспрашивал, что я знаю про Станислава Богуславского. А что я мог сказать? Ведь ничего о нём, считай, не знаю. Даже фамилию впервые слышу. Откуда приехал, где живёт, он мне не говорил.

И тут Леон меня плечом оттёр и давай им баки забивать, якобы сам имеет к Стасу претензии. Им нужен Стас? Ему он тоже нужен. Им нужны деньги? Ему тоже, опять цели сходятся. Давайте помогать друг другу, говорит.

Тут я опомнился, оттолкнул его и сказал: извините, мужики, ничего не знаю… А они: на фига нам твои извинения, и ушли. Но, видимо, не совсем. Когда выносил мусор, видел, что эти деятели сидят за столиком у кафе на углу. Караулят, значит. Теперь ясно: они ищут Стаса и никакие копии их не интересуют. Поэтому Стас так резко сбежал и дело до конца не довёл.

Леон больше не вылезал, обиделся, что я его заткнул. Вот и хорошо, пусть подальше держится, а то он, чего доброго, проговорится и расскажет про Стаса и матушку, тогда они её трясти начнут. Хотя в подробности я её не вводил, она знает про наш со Стасом провальный бизнес. Я делал копии, которые потом Стас выдавал за оригиналы. И сплавлял их вовсе не музеям, а частным коллекционерам. Поэтому к нам пришли не из милиции, поэтому меня не трогают. Ведь никому не возбраняется делать копии чего угодно, главное — не продавать. А я ничего не продал. Только мои логичные умозаключения вряд ли устроят тех, в кафе.

Матери ничего не собирался рассказывать, да вышло всё по-дурацки. Этот прохвост, Леон, наговорил ей про Стаса разных мерзостей. Проходимец, мол, он и мошенник, наделал делов, а сам смылся с деньгами. Пришлось его обрывать и даже пару раз двинуть, но Леон был невменяем. Бедная матушка! Она заплакала, а когда я пытался её обнять и утешить, отстранила меня и сказала, что нам пора жить раздельно, что я уже вполне взрослый, состоявшийся человек. И теперь очень холодна со мной. Вот, что мне устроил этот паразит! Матушка ведь не видит между нами разницы, в этом проблема.

Ограниченно годен

Повестка из военкомата напугала Лёсика, как, впрочем, и Дарину, которая так и не удосужилась заручиться необходимыми бумагами, ограждающими сына от грубой действительности военного призыва. И хотя срочников в Чечню не посылали, существовала большая вероятность туда загреметь «по собственному желанию», и белый билет являлся единственной гарантией. Впереди маячил целый год, так что времени хватало. А пока надо было всего лишь соблюсти формальности: встать на учёт, пройти врачебный осмотр, короче — засветиться в анналах государственной машины.

Дарина опять бросилась к Лине, и та её успокоила: при Лёнчином диагнозе никакой призыв ему не грозит, надо лишь составить правильные документы. С этим тоже проблем не будет, немного заплатить и напишут нужные слова, тем более что болезнь не выдуманная. На деле же оказалось, что именно её, эту невыдуманную болезнь, подтвердить ничем не возможно, так что придётся поискать ему что-нибудь подходящее, а это уже совсем другое дело… Тут начались тягомотные обследования, проходившие в современных клиниках с передовым диагностическим оборудованием, которые все как одна находились в ненавистных ему новостройках.

Лина возила его на своей Хонде из одного конца города в другой, и Лёсик покорно ходил за ней по кабинетам, обнадёженный её панибратским общением с медиками. Создавалось впечатление, что Лина пришла к ним просто в гости, а заодно уж привела своего подопечного. Она неизменно повторяла: «Очень талантливый молодой человек, но, к сожалению, здоровьем не блещет», — и тут же понижала голос, так что до Лёсика доносились только придыхания. По заинтересованным взглядам врачей он понимал, что речь идёт о сумеречном сознании.

Он знал, что всем врачам придётся заплатить, но как-то не придавал этому факту значения. Дарина же прекрасно во всём разбиралась. Десять лет в бизнесе выработали в ней чутьё в распознавании поступков, которыми движет денежный интерес, под какими бы личинами он не прятался. Машинально отметая шелуху от семени, Дарина быстро поняла, что разговоров и шума больше, чем дела, а единственная добытая справка не совсем убедительна. Какие-то углы наклона позвоночника, которые местами не в норме, небольшая извитость сосуда в основании черепа — вот и весь улов. Лине она этого не сказала, чтобы не испортить дела. Ведь предстояло ещё получить как минимум три года отсрочки, а в идеале — белый билет. Но на медкомиссию решила идти с сыном сама.

Присутственные места — неважно какие — имеют общее качество: посетители разом лишаются своих достоинств, заслуг и званий, превращаясь в бесправных просителей, а клерки теряют общечеловеческие признаки, выполняя одну лишь функцию. И та, и другая сторона пребывают в состоянии холодной войны, которая периодически перерастает в открытое противостояние: с битвами, штурмом, разведкой и предателями.

Военкомат ничем бы не отличался от остальных учреждений, если бы не война в Чечне. То есть не было нужды затевать битву, она уже шла, и конца ей не предвиделось, как любой войне, где отсутствует убеждённость, что «наше дело правое, мы победим», где противники говорят на одном языке, а порой являются родственниками.

И хотя уже создавались и кое-чего добивались комитеты солдатских матерей, а в памятках новобранцам и членам их семей было чётко указано, что призывников ни в коем случае не пошлют в места боевых действий, Дарина ничему этому не верила и шла с твёрдым намерением спасать сына от армии. Она плохо разбиралась во врачебной терминологии, не понимала, что важно, а что нет, но одно знала твёрдо: Лёсик не создан для армии, она ему противопоказана.

Поварившись с часик в кабинетах и коридорах военкомата, Дарина немного успокоилась. Атмосфера противостояния, свойственная присутственным местам, здесь не чувствовалась, всё было неплохо организовано, никаких толкучек, абсурдных требований и хамского тыканья. Немного напоминало санаторную комиссию, которую они с Лёнчей проходили лет пять назад: мамы с детьми, доктора в кабинетах, медсёстры с карточками снуют по коридору.

Наконец, медики начали свою работу, и Дарина с Лёсиком оказались в кабинете невропатолога, сильно пожилой тётки в очках с такими толстыми стёклами, что глаза не вмещались в оправу. Она что-то буркнула им, ткнув концом ручки вбок: садитесь, мол. И тут началось такое, что Дарина просто обомлела. Сын задал не относящийся к делу вопрос, а старушка-докторица, взявшаяся было изучать справки, отвечала ему с благодушной улыбкой.

Лёсик присел рядом, голову руками подпёр и вещает, вещает, а докторша вся зарделась и тихонько ему реплики бросает. И тут Дарина вспомнила, что Лёсик нравится бабушкам. Когда-то давным-давно, оставляя маленького сына в сквере на попечении какой-нибудь бабули, по возвращении она заставала их в полнейшей гармонии, все без исключения бабушки восторгались умненьким и воспитанным ребёнком. И вот теперь, никакой уже не ребёнок, а высоченный, под метр девяносто длинноволосый юноша — но результат тот же!

Дарина пыталась понять, что говорит сын, до неё долетали обрывки слов, из чего она заключила, что речь идёт о каком-то лекарственном препарате, который использовали в блокаду для лечения дистрофии. И ещё она поняла, что докторша к этой теме имеет прямое отношение, что это её тема. Но откуда Лёсик узнал про это?

Да ничего он не знал, просто увидел старушку, похожую на бабушку Лиду, которая в блокаду всю семью спасла лекарством из сосновых игл, вот и спросил. Оказывается, Елизавета Афанасьевна, ну, невропатолог, сама это снадобье придумала, смешивая хвойную муку с вытяжкой из белых лишайников. Но сначала их надо высушить, тогда полезные свойства…

В общем, по линии неврологии у Лёсика нашлось много отклонений, «но не таких серьёзных, чтобы подошло для белого билета», как бы извиняясь, сказала Елизавета Афанасьевна. Отсрочку же твёрдо пообещала. Ей пригодятся и неправильные углы, и извитые сосуды.

Окулиста, лора и гастроэнтеролога прошли без нужного результата — тут Лёсик по всем статьям был здоров. Последним был психиатр, мужчина средних лет с угрюмыми складками у рта. Дарина вдруг поняла, что сына не надо сопровождать, что он сам способен за себя постоять. Но прошло десять минут, пятнадцать, полчаса, а из кабинета никто не выходил. Люди в очереди с любопытством поглядывали то на Дарину, то на дверь кабинета, но не роптали, терпеливо ожидая, чем же это кончится. Наконец, дверь открылась, и сын с сияющей физиономией возник на пороге, потом обернулся и произнёс: «Do widzenia panie Radvaneczki, mam nadzieję do zobaczenia8».

Пока они добирались до дома, Лёсик не переставая рассказывал маме про этого пана Радванецкого, настоящего поляка, а главное, любителя поэзии Мицкевича. Вот с кем удастся завершить труд, начатый на факультативе польского языка и отложенный ввиду сокращения предмета! Они и телефонами обменялись, врач отработает в комиссии, будет посвободнее, можно начинать… Воспользовавшись тем, что разговор повернул в сторону комиссии, Дарина поинтересовалась результатами осмотра, ведь она не присутствовала и записи в карточке не видела. Лёсик, казалось, был слегка обескуражен её вопросом и глупо брякнул, что всё нормально.

— Как это — нормально?! — взвилась Дарина, — никакое «нормально» нас не устраивает.

— Да всё в порядке. Он сказал, что в шинельке меня не видит, — бубнил Лёсик, обижаясь на мать, что ушли от такой интересной темы к обыденной скучнятине. — Если Елизавета Афанасьевна не сможет ничего сделать, так он напишет что-нибудь типа вялотекущей шизофрении.

Лёсик явно уже ничего не боялся. Но всё закончилось не так радужно, как ему представлялось. Ещё бы! Ведь идёт война, а значит, нужны солдаты и все поблажки — к чёрту! Отсрочку на три года получить удалось, но для этого пришлось всё же лечь в госпиталь, провести двухнедельное обследование, подключить знакомых врачей Лины, а также пана Радванецкого, которого совершенно по-русски звали Петром Ивановичем.

Из дневника Лёсика

17.05.199… г.

Второй день не разговариваю с матушкой. Вернее, она со мной не разговаривает. Подозреваю, что Леон опять что-то учинил, пока я спал после ночной. Глупо ведь спрашивать, в чём дело, она всё равно не верит, что я ничего не помню. Полагает, что я страдаю приступами злобы и жестокости, которых стыжусь и ухожу в несознанку. Пытался объяснить про Леона, но она считает, что у всех есть альтер-эго, нужно просто контролировать свои поступки. Опять про разъезд говорила, я склонен её поддержать. Хотя судьба сама всё устроит, и, возможно, моё переселение произойдёт каким-нибудь менее затратным путём.

От меня в этой жизни ничего не зависит. Всё, чему я научился, оказалось ненужным, непригодным для дела. А я и не планировал этим пользоваться для заработка или карьеры. Меня интересовали знания и умения сами по себе, как феномен. Значит, никто не заплачет, если я исчезну.

Теперешняя жизнь мне нравится. Хотя бы тем, что известен дедлайн9. Всегда лучше знать, чем быть в неведении. Кто-то из великих сказал: «Правда, как бы она ни была тяжела, — легка10». Моя жизнь закончится через один год, семь месяцев и восемнадцать дней — вместе с отсрочкой.

Возможно, начнётся какая-то новая, но этой точно не будет!

17.06.199… г.

В Борках хорошо спится. В городе заснуть по-настоящему удаётся часа на три, а тут сон накрывает незаметно, стирая грань с явью. И тогда приходит Света. Она возникает откуда-то издалека, но её присутствие чувствуется сразу. Сначала появляется мягкий, как под водой, свет, колышутся зелёные тени. Потом я слышу её смех. Вернее, кажется, что слышу, потому что сны здесь наполнены звуками из сада. К птичьему теньканью порой присоединяются аккорды питерского, слегка расстроенного пианино. Потом набегает волна, и я вмиг узнаю Светин голос. Такая радость теснится в горле, что хочется плакать…

Я уже различаю под окнами её шаги. Она огибает дом и заходит через садовую дверь. Надо досчитать до двенадцати — и Света появится на пороге комнаты. Она приникает ко мне, я чувствую родной запах — лёгкая смесь выветрившегося табака и её постоянных духов, кажется, Кензо. Я смеюсь, целую Светины ладони, ловлю ускользающие руки, обнимаю за плечи и погружаюсь в жерло вращающейся воронки. Кричу так громко, что слышу свой крик издалека.

Вернее, его слышит Леон и не преминет утром бросить с ехидной ухмылочкой: «Нормальных женщин, что ли, нет?».

Приезд Светы

Половину лета Лёсик провёл на даче в Борках. С отцовским стареньким аппаратом Зенит облазал все уцелевшие постройки в радиусе полусотни километров: церкви, барские усадьбы, купеческие двухэтажные дома с каменным низом и деревянным верхом; хозяйственные дворы из пиленого камня, связанного раствором, секрет которого утерян; подвальные камеры, облицованные песчаником, завезённым из Грузии; заросшие парки с остатками прудовых каскадов и дубовых аллей, обрушенные подземные ходы и развалины крепостных стен.

Вернувшись из очередного вояжа, шёл прямиком в заброшенную библиотеку, книжный фонд которой располагался в просторной, ветхой избе с не протекающей крышей. Там в свободном доступе — абсолютно свободном, потому как ни библиотекаря, ни замка́ на двери не было — доживали свою давно уже не блестящую жизнь остатки книг из семейной библиотеки рода Добужинских. Эта сокровищница, пригодная, по мнению местных мужиков, лишь для растопки или сворачивания цигарок, не раз выручала Лёсика, открывая ему малоизвестные факты истории края. После целого дня походов хватало сил только наскоро поесть и прочесть несколько страниц.

Но лето подошло к концу, пора было возвращаться к городским делам. Последний день перед отъездом Лёсик провёл в библиотеке, спасая намокшие книги: крыша в нескольких местах всё же прохудилась. Часть фолиантов он забрал домой, понимая, какая участь им уготована. Уходя, навесил на пробой двери старый замок, а ключ оставил в сельсовете у секретарши.

Добравшись стопом до въезда в Питер, Лёсик спустился в метро и встретил там Катю, с которой когда-то они вместе работали в мастерской. Оказалось, что завтра приезжает Света, пробудет дней десять, остановится в гостинице. Странно, что об этом он от Катьки и узнал, причём случайно.

А что если он не входит в её планы? Видимо, именно об этом Катька и подумала, взглянув на его растерянную физиономию. Что-то плела про сюрприз, который она своей болтовнёй испортила. Только не похоже это на Свету. Если не сказала, значит, не хотела, чтобы он знал. У неё теперь совсем другая жизнь. И она уже другая. Та, прежняя Света, существует лишь в его снах-воспоминаниях и с теперешней, конечно, не имеет ничего общего.

Тем не менее, он решил ехать в аэропорт — мол, тоже сюрприз готовит — и по Катиным неуверенным кивкам и быстрому морганию догадывался, что делает что-то не то. В этот момент он не любил Свету, её чужое лицо в рамке ноутбука, неприятно ухоженный интерьер комнаты, в которой по розовым обоям угадывалась спальня, скучные вопросы о здоровье, планах на будущее. А он жаждал услышать от неё правду. Какую? О чём? Он и сам до конца не сознавал. Просто хотелось окончательного решения, хотелось свободы.

Да ведь он и так свободен! Предельно свободен! До тошноты, до спазм! Полощется драным флагом на ветру, и единственное, что ещё греет робким светом, что не даёт погрузиться в безвременный хаос — это надежда. Колкая мыслишка — а вдруг! Вдруг она измучается ностальгией и вернётся. Вдруг у них с Джорджем не заладится, вдруг Ваничу всё надоест, вдруг… И вот она приезжает! Но ему — ни слова. И все эти «вдруг» теперь ничего не стоят.

Но всё же он поехал в Пулково, явился туда слишком рано, видел Катьку, но не подошёл, дожидаясь прибытия Светы. С трудом гасил злобную волну, бьющую под дых и требующую выхода. Никогда с ним такого не бывало. Совсем недавно он всей душой стремился к Свете и вот теперь, за пять минут до встречи, всей душой её ненавидит. Впрочем, ту Свету он любит по-прежнему, тут ничего не изменилось. Но ведь её уже нет!

Лёсик чувствовал себя загнанным волком. Решение немедленно сбежать разворачивало его к выходу. Прошлое, незабвенное прошлое преследовало его! С этим надо было кончать! Вот прямо здесь, сейчас. Когда Света заметит его… тут всё и решится. Если смутится, он просто уйдёт без слов и уже никогда! никогда!.. А если обрадуется, кинется к нему — тогда он… будет сдержан, будет немногословен, будет думать…

Протиснувшись сквозь толпу встречающих, Лёсик спрятался за колонной, одновременно наблюдая и за выходящими пассажирами, и за Катей. И по её вспыхнувшей улыбке понял, что появилась Света. Катька бросилась навстречу высокому рыжеволосому мужчине в плаще и сером берете, и тут Лёсик узнал в идущей с ним под руку спутнице Свету. Вернее, не узнал, а догадался. Узнать Свету в этой стильной, смуглой девушке было никак невозможно. Стройная, худощавая, с короткой стрижкой, в ладном клетчатом пальтишке и брюках-клёш… Но главное — лицо. Куда делась устойчивая морщинка лба, вечные тени под глазами, зеленоватость кожи? Какие там сорок лет!

Значит, Света приехала не одна… Вот почему не сообщила ему, вот для чего гостиница… Надо срочно сматываться, пока не заметили. И забыть, забыть! Но, оторвавшись от колонны, в ту же минуту почувствовал, как прозрачный потолок терминала резко потемнел и ещё несколько секунд угрожающе близко пульсировал контурами ночных созвездий. И в эти несколько секунд он явственно увидел спину Леона, вынырнувшего по обыкновению, как чёртик из табакерки…

Очнулся Лёсик на своём диване. Из окна на него глядел с детства знакомый двор. Зеркальная дверца шкафа отражала фестончатый лист с жёлудем на обрубке мёртвого ствола — фрагмент отцовской картины «Остановка „Дуб Петра“». Тишина в квартире не была тотальной: монотонные звуки за стенкой выдавало чьё-то присутствие. Затаив дыхание, Лёсик пытался угадать, что там, на кухне, делается. Попытка встать привела к витку головокружения, он покачнулся, сделал пару неловких шагов и снова бухнулся на диван.

В ту же секунду он вспомнил всё: Катьку, аэропорт, мужчину в плаще. С которым приехала Света! Хорошо, что успел смыться, обошлось без сюрпризов. Так… с этим покончено. Только голова болит, и отражение в зеркале глядит отчуждённо, будто… будто… Будто он чем-то провинился. Ах да! Там был Леон… этот выскочка, от которого одни неприятности! Лёсик видел его спину, в походке читался вызов. А потом? Он не помнит, что было потом… А это значит, с ним потом ничего не было! А с тем, другим?…

Лёсик прислушался: звуки за стеной продолжались, но к монотонным клацающим добавились другие. Шуршание сминаемой бумаги или шелест сухой листвы под ногами… Кое-как поднялся и, хватаясь за выступы мебели, вышел в коридор. Звуки усилились, и теперь не вызывало сомнений, что на кухне кто-то есть. Матушка? Не похоже. Она бы уже с кем-то говорила по телефону или, занимаясь хозяйственными делами, включила музыку.

Ему вдруг стало страшно, даже пот прошиб, и сердце неровно застучало. Кто бы там ни был на кухне, он должен был услышать скрип двери и его шаги. Должен был подать голос. А если… если это Леон? А что, вполне возможно: видел же Лёсик его в Пулково… Тем лучше — пусть-ка расскажет, что он там натворил! В том, что его двойник вчера устроил в аэропорту какую-то пакость, Лёсик уже не сомневался. Он вроде даже знал об этом, только без подробностей… кто-то ему рассказывал… плакал и шептал: за что… за что…

Дверь на кухню оказалась открытой. А там — распахнутое окно… занавески плещутся по подоконнику — вот откуда шуршание листвы!.. вода из неплотно закрытого крана капает на стопку немытой посуды… Уф! Всё нервы!

Слегка успокоившись, Лёсик хотел уже было поставить чайник, но позади вдруг раздался смешок. Он резко обернулся и увидел в зеркале прихожей своё отражение. Да нет же, не своё! Этот горделивый взгляд… эта усмешка… с кривящейся нижней губой… Он шагнул к зеркалу, но отражение скользнуло в сторону входной двери и исчезло. Защёлкал открываясь замок, и в квартиру вошла Дарина. Увидев сына, отвела взгляд, повесила на вешалку пальто и молча протянула зелёный пакет.

В пакете, завёрнутая в тонкую бумагу, лежала чёрная ветровка: с капюшоном, на молнии, с множеством карманов. От неё пахло югом, тем непередаваемо чудесным ароматом специй, кофе, чуть подгнивших водорослей, который запомнился по Чёрному морю. Подарок от Светы, вот что это. А значит, всё не так уж плохо.

Ему захотелось поговорить с матушкой, объяснить ей всё, как есть. Стараясь не смотреть в зеркало трюмо, Лёсик открыл дверь кухни. Дарина стояла у окна с чашкой в руке, и по сжатым губам было ясно, что разговора не получится. Скандал — да, а разговора, необходимого им двоим, не выйдет.

Лёсик тихонько прикрыл дверь, накинул новую куртку и вышел из квартиры, провожаемый тишиной.

Из дневника Лёсика

27.08.200… г.

Ну, вот и всё. Я её больше никогда не увижу. Лучше бы мне Катьку не встречать и ничего не знать! То, что вчера произошло, подвело черту не только между мной и Светой, это положило конец всему, что мне было дорого. Матушка от меня отказалась, а, главное, Свету я потерял навсегда. Да что там Свету — я себя потерял!

Меня больше нет, слышишь Ленон?! Если ты сейчас читаешь эти строки — дочитай до конца, невзирая на вчерашнее. И, пожалуйста, поверь — я сейчас честен как никогда! Ты ведь помнишь, я тебе говорил об этом, да ты, похоже, мне не верила. И матушка не верила. Только Света вроде понимала, но, конечно, после всего, что я натворил… Да о чём я? Не эта Света всё понимала, а та, прежняя. А я попался, как последний кретин!