Слишком близко

Введение в сюжетную линию

Предыстория

Пар в ванной комнате обволакивал Амалию, тёплый и густой, словно укрытие от мира за дверью. Здесь, в этой тесной комнате, она могла дышать без маски. Провела ладонью по запотевшему зеркалу, открыв своё отражение: бледное лицо, тёмные круги под глазами, взгляд, полный усталости. Она едва узнавала себя – где та девушка, что когда-то смеялась без страха?

Кирис – её малыш – привязывал её к этой жизни, к дому, где каждый шорох за дверью был угрозой.

Губы дрожали, но она сжала их, не давая слезам пролиться. Скрип половицы за дверью заставил её замереть. Пальцы вцепились в край раковины, сердце забилось быстрее. Тишина была не мирной – она звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть. Амалия знала: стоит задержаться, и шаги Хавьера разорвут эту хрупкую передышку.

Она выпрямилась, вытерла лицо рукавом. В зеркале её глаза всё ещё горели – не только страхом, но и искрой упрямства. «Мы справимся, Кирис», – шепнула она, и в этих словах была не просто надежда, а твёрдая решимость. Скрип за дверью стих, но она знала: это лишь пауза перед новой бурей.

Ночь пахла лекарствами и усталостью. Амалия сидела на краю кровати, сгорбившись, с ноющей спиной. Мастит превращал каждое движение в пытку – боль пульсировала в груди, отдаваясь в висках. Градусник на тумбочке показывал 39,2. Перед глазами плыли пятна, но она не могла остановиться. Кирис зависел от неё.

В руках – молокоотсос, рядом – миска с тёплой водой. Каждое нажатие отзывалось резкой болью, но она стиснула зубы, продолжая. Капли молока падали в бутылочку с тихим стуком, задавая ритм её ночи. Одной ногой она покачивала кроватку, где сопел Кирис, завёрнутый в одеяльце с зайчиками. Его спокойное личико – пухлые щёчки, крошечные кулачки – давало ей силы.

За стеной спал Хавьер. Его слова всё ещё жгли: «Справляйся сама, мне плевать». Они звучали в голове, как приговор, но она не сдавалась. Качая кроватку, она шептала:

– Ты будешь счастлив, мой мальчик. Я не дам тебе знать, что такое страх.

Боль вспыхнула сильнее, и Амалия зажмурилась, сдерживая стон. Холодный пот стекал по спине, но она продолжала, потому что каждая капля молока была для Кириса. Закончив, она осторожно поставила бутылочку на столик и склонилась над сыном. Его тёплый лобик под её губами был мягким, как обещание лучшего будущего.

– Мы вместе, родной, – прошептала она. – Всегда.

В соседней комнате заскрипели пружины кровати. Хавьер повернулся во сне, издав тихий храп. Амалия замерла, но шаги не последовали. Она выдохнула, вытерла слёзы рукавом и снова взялась за молокоотсос. Ночь была длинной, но ради Кириса она выдержит всё.

Из дневника Амалии

21 октября 2018 год

Сегодня читала статью о том, кого в современном мире называют абьюзером. Какое странное слово – звучит почти красиво, как имя экзотического цветка. А описывает такую уродливую реальность.

Говорят, абьюзер – это тот, кто контролирует. Кто изолирует от друзей, от семьи, от мира. Кто сначала обожествляет, а потом унижает. Кто дарит цветы после того, как разбил твою самооценку об стену собственного эго. Кто никогда не виноват – виновата всегда жертва, виноваты обстоятельства, виновата луна в небе, но только не он.

Абьюзер – мастер эмоциональных качелей. Сегодня ты королева его мира, завтра – пыль под его ногами. И ты никогда не знаешь, какой версией себя он проснется утром. Ты ходишь по краю пропасти, пытаясь угадать его настроение по тому, как он ставит кофейную чашку на стол.

Они пишут, что абьюзер никогда не извиняется искренне. Его «прости» звучит как «ты заставила меня это сделать». Его объятия после ссоры – не примирение, а способ затянуть петлю потуже. Он обещает измениться, и ты веришь, потому что альтернатива – признать, что вся твоя жизнь была ошибкой.

Абьюзер, говорят психологи, умеет быть обаятельным. Он очаровывает твоих подруг, твоих родителей, твоих коллег. Все считают его идеальным мужем, а тебя – неблагодарной истеричкой. И ты начинаешь сомневаться в собственной реальности, потому что правда, которую ты знаешь, не совпадает с тем образом, который он создает для мира.

Читаю все это и понимаю – они описывают Хавьера. Моего мужа. Человека, который может прошептать мне на ухо комплименты, а через час кричать, что я ничего не стоящая тупая неудачница. Который покупает мне дорогие подарки, а потом месяцами припоминает каждый потраченный цент. Который говорит соседям, что я – свет его жизни, а дома объясняет, почему я недостойна даже его внимания.

Жизнь с Хавьером – это качели. Сначала захватывает дух от высоты, от скорости. А потом начинается стремительное падение, и желудок уходит в пятки, и тошнит так, что хочется просто упасть на землю, закрыть глаза и никогда их не открывать.

Но качели – это ведь аттракцион, правда? Люди платят деньги, чтобы на них покататься. Они кричат от восторга и ужаса одновременно. Только вот с аттракциона можно сойти, когда захочешь. А с моих качелей – нет.

И я, как никто другой знаю, что называется “фазой идеализации”. Красивый термин для красивой ловушки. Он создал образ идеального мужчины, а я создала образ идеальных отношений. Мы оба жили в иллюзии, только он был кукловодом, а я – марионеткой.

Самое страшное – я стала зависимой от этих качелей. От адреналина непредсказуемости. Спокойствие начало пугать меня больше, чем конфликты. В тишине я слышала собственные мысли, а они становились все громче, все настойчивее. Они говорили мне то, что я не хотела слышать.

Иногда, в редкие минуты ясности, я понимаю – это не любовь. Любовь не должна быть такой болезненной. Не должна заставлять тебя сомневаться в собственном рассудке. Не должна превращать тебя в тень самой себя.

А качели качаются дальше. Вверх-вниз, вверх-вниз. И я не знаю, как с них сойти. Даже не знаю, хочу ли.

18 февраля 2020 год

Знаете, это как в том старом меме из ТикТока – «ООО это я, как я докатилась до жизни такой», и потом идет веселая музыка с шуточными видеороликами. Только тут все серьезно, более чем – стою в ванной, отскребаю детское пюре с лица и думаю, что где-то в параллельной вселенной есть девочка, которая смеется над такими мемами, не подозревая, что скоро станет их героиней. Без музыки, без смеха, без возможности просто пролистать дальше. Ну да ладно, обо всем по порядку, сначала про пюре.

Амалия стояла перед зеркалом в ванной, смывая с лица липкие следы морковного пюре. Вода стекала тонкой струйкой, унося оранжевые разводы, смешанные с солью слёз. Щека горела от пощечины – завтра там будет синяк, и ей снова придётся лгать себе самой глядя в зеркало. Она уже привыкла придумывать истории.

Хавьер швырнул банку с пюре, когда Кирис выплюнул ложку. «Ты даже ребёнка накормить не можешь!» – кричал он, и его лицо, искажённое злостью, было чужим. Всё началось с пустяка: она попросила подержать ложку, пока вытирала малышу лицо. Усталая просьба матери, которая просто хотела минутной помощи. Но для Хавьера это стало поводом взорваться.

Теперь она оттирала пюре с волос, чувствуя, как стыд жжёт сильнее удара. Почему она не промолчала? Почему не угодила ему? Вопросы крутились в голове, но она отогнала их, сжав губы. Из детской доносился тихий плач Кириса – он проголодался, но плакал осторожно, будто боялся нового крика отца.

Амалия вытерла лицо полотенцем – тем самым, что Хавьер подарил ей на прошлой неделе, шепча: «Прости, солнышко, я тебя люблю». Тогда она поверила. Хотела поверить. Теперь мягкая ткань казалась насмешкой, впитывая её слёзы и остатки пюре.

Она посмотрела в зеркало. Красные глаза, бледная кожа, сжатые губы. Но в глубине взгляда теплилась искра – не сломленная, упрямая. Она не та женщина, что прощает всё. Не та, что тонет в стыде. Ради Кириса она найдёт силы.

– Мы выберемся, малыш, – шепнула она, касаясь щеки, где пульсировала боль. – Я не дам тебе расти в этом страхе.

Тишина за дверью была тяжёлой, как перед бурей. Хавьер, наверное, уже смотрел свой футбол, забыв о ссоре. Может, скоро принесёт чай и назовёт её «самой дорогой». Но она больше не верила его словам. Плач Кириса стал громче, и Амалия выпрямилась. Пора идти к сыну. Ради него она будет бороться.

До того, как…Воспоминания Амалии

(далее по тексту воспоминания будут выделяться ***)

Говорят, человеческая память уникальна. Она способна, словно искусный художник, стирать угловатые края негативных воспоминаний, оставляя о человеке только мягкие, теплые линии. Время, как нежный реставратор, покрывает старые раны позолотой, превращая их в смутные наброски прошлого, которые можно разглядывать с улыбкой. Интересный факт. Только я, как выяснилось, данной способностью не обладаю.

Мое сознание – это музей боли, где каждый экспонат отполирован временем до холодного, ослепительного блеска. Здесь нет пыли забвения, нет мягкого тумана, который сгладил бы острые углы. Каждая рана сияет неоном, каждое предательство висит в позолоченной раме, а каждый осколок разбитой надежды выставлен на витрине под беспощадным светом. Я брожу по этим залам, и мои шаги отдаются эхом в тишине. Здесь нет забытых уголков, нет угасших воспоминаний.

Другие люди рассказывают мне о своих бывших, и в их голосах слышна странная нежность. «Он был хорошим», – говорят они о том, кто когда-то разбил им сердце. «В нем было что-то светлое», – вспоминают о той, что оставила их в пустой квартире с запахом ее духов на подушке. А я помню все, ведь почему я должна забывать, если он был демоном? Тем, кто с холодной методичностью разрушил мою психику, выжег дотла все то светлое, что цвело во мне?

Сейчас я уже не завидую тем, кто умеет забывать. Кто способен окутать прошлое розовой дымкой ностальгии. Кто может сказать: «Мы были счастливы» – и действительно поверить в это.

Я понимаю: моя память – это не наказание. Это честность. Суровая, беспощадная честность с самим собой. Я помню боль не для того, чтобы страдать. Я помню ее, чтобы не повторять ошибок. И это, возможно, самая честная любовь из всех возможных.

Пусть он остается демоном в моей памяти. Пусть его тень напоминает мне, как высоко я поднялась, оставив его далеко позади. Это не о нем. Это обо мне. О той, кто выжила, кто выросла из пепла, кто научилась любить себя так сильно, что никакая тьма больше не сможет ее сломать.

***

А ведь еще два года назад я была совсем другой – дерзкой, с огнем в глазах и стальным стержнем в позвоночнике. Тогда ни один мужчина не посмел бы даже повысить на меня голос, не говоря уже о том, чтобы поднять руку. Я носила красную помаду как боевую раскраску, высокие каблуки как оружие, и мой смех мог остановить разговор в любой компании – не потому, что был громким, а потому что был уверенным. Помню, как подруги называли меня «железной леди» и шутили, что тому мужчине, который меня приручит, нужно будет очень постараться. Я гордилась своей независимостью, как драгоценным камнем – берегла ее, полировала, никому не давала даже потрогать. Если парень пытался указывать мне, что надевать или с кем общаться, то получал от ворот поворот быстрее, чем успевал моргнуть. Я была как крепость на скале – неприступная, самодостаточная, готовая к любой буре. Мои принципы сидели во мне крепче корней вековых дубов, и я была уверена, что ничто и никто не сможет их пошатнуть. Еще тогда я говорила подругам: «Если мужчина не добавляет счастья в твою жизнь, зачем он тебе нужен?» – и искренне не понимала женщин, которые терпели унижения ради отношений. Казалось, что между мной и ими лежит пропасть, которую невозможно перейти, – я-то знала себе цену. Помню, как смотрела сериалы про домашнее насилие и думала: «Ну что за дуры, почему не уйдут?» – и переключала канал с раздражением. Моя мама гордилась мной, говорила: «Ты – современная женщина.» Коллеги уважали, мужчины заигрывали осторожно, словно боялись обжечься о мою самоуверенность. Я засыпала одна в своей постели и чувствовала себя королевой собственного мира – маленького, но абсолютно подконтрольного мне. И тогда я встретила Хавьера, и что-то сломалось – не сразу, не громко, а тихо и незаметно, как трещина в фундаменте, которую видно только когда дом уже покосился. Теперь от той железной леди остались только воспоминания да красная помада на дне косметички, которой я уже месяц не пользуюсь – зачем красить губы, если они все равно дрожат от страха? Сломалось что-то такое важное, что я даже не могу понять, что именно – гордость, инстинкт самосохранения, или просто способность сказать «нет» тому, кто превращает тебя в тень самой себя. А может, ничего не сломалось – может, вся эта независимость была просто красивой маской, под которой пряталась обычная женщина, мечтающая о том, чтобы кто-то сделал ее счастливой.

***

Сегодня вспомнила тот день в машине, когда все началось. Мы ехали за покупками в город – обычная поездка, я даже включила музыку и напевала что-то под нос. Была счастливая, влюбленная, строила планы на вечер. А потом я попросила остановиться у аптеки – забыть купить витамины. Такая мелочь, секундное дело. И вдруг он взорвался. “Блядь, ты что, совсем дура? Мы же договорились сразу в торговый центр ехать! Ты страшная овца тупая, башка не варит совсем!” Эти слова впились в меня как ножи. Я сидела и не верила, что это говорит мужчина, который еще утром целовал меня и называл солнышком. Руки тряслись, в горле стоял ком. Я попыталась объяснить, что это займет две минуты, но он только громче заорал: “Заткнись! От твоей тупости у меня голова болит!” Остаток дороги мы ехали в оглушающей тишине, а я смотрела в окно и думала – это случайность, у него плохое настроение, завтра он извинится. Но семя было посажено – впервые я усомнилась в том, что достойна уважения.

А потом начался ад с беременностью. Точнее, с ее отсутствием. Месяц за месяцем тест показывал одну полоску, и каждый раз Хавьер смотрел на меня так, словно я делала это нарочно. “У всех нормальных женщин дети есть, а ты даже забеременеть не можешь!” – кричал он, и в его голосе была такая злость, такое разочарование, что я чувствовала себя бракованной. Я записывалась к врачам, сдавала анализы, принимала витамины, высчитывала дни овуляции до секунды. Превратилась в машину для производства потомства, но даже это у меня плохо получалось. “Смотри, у Андрея жена уже второго родила, а мы как дураки все пытаемся,” – говорил он за ужином, и я давилась едой от стыда. Каждый отрицательный тест был приговором – я неполноценная, я подвожу мужа, я не оправдываю его ожиданий. По ночам я лежала и представляла, как он уйдет к другой, более плодовитой женщине, и мне хотелось провалиться сквозь землю.

Когда наконец получилось забеременеть, я думала – теперь все будет хорошо, теперь он будет меня беречь. Но гормоны взбесились, и мое тело начало меняться не в лучшую сторону. Высыпания на лице, которые не скрывала никакая косметика. Целлюлит на бедрах, отеки, растяжки. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала – где та девушка, в которую он влюбился? А Хавьер не стеснялся мне об этом напоминать. “Боже, на кого ты стала похожа! У тебя лицо как у подростка – сплошные прыщи. А попа… ну это вообще жесть. Как можно так измениться?” Он говорил это с таким отвращением, что я пряталась в ванной и плакала часами. Покупала дорогие кремы, делала маски, но ничего не помогало – организм жил своей жизнью, готовясь стать домом для малыша. А я ненавидела свое отражение, ненавидела свое тело за то, что оно меня предало.

Хуже всего было, когда он начал называть меня “гавном” и “тварью”. Да, именно так – беременную, с его ребенком под сердцем. “Ты вообще гавно, а не жена,” – говорил он спокойно, как о погоде. “Тварь недоделанная.” Я стояла с круглым животом, держалась за стену, чтобы не упасть от этих слов, а он продолжал: “Думаешь, раз беременная, то тебе все можно? Ошибаешься.” И самое страшное – я начала верить. Начала думать, что действительно стала хуже, что беременность – не чудо, а наказание. Что я не заслуживаю любви и уважения, потому что больше не красивая, не желанная.

Сохранения в больнице стали моим спасением и проклятием одновременно. С одной стороны – тишина, покой, никто не кричит и не оскорбляет. С другой – бесконечные часы, когда можно только лежать и думать о том, какой стала твоя жизнь. Я плакала в подушку каждую ночь, ненавидела себя за то, что не могу даже нормально выносить ребенка. Другие женщины рассказывали про заботливых мужей, которые приносят фрукты и сидят рядом, а мой появлялся раз в три дня, недовольный и раздраженный. “Когда ты уже родишь? Мне это все надоело,” – говорил он, и я чувствовала себя обузой не только для него, но и для всего мира.

Когда малыш родился, я думала – теперь точно все изменится. Хавьер станет отцом, почувствует ответственность, полюбит нас обоих. Но первая же ночь в роддоме показала, как я ошибалась. Ребенок плакал, как плачут все новорожденные, и я тихонько вставала к нему, качала, кормила. А Хавьер злился: “Ты что, специально его не успокаиваешь? У меня отпуск, мне надо высыпаться! Я на работу выхожу, а не ты!” Я пыталась объяснить, что малыш еще не понимает день-ночь, что это нормально, но он только отворачивался к стене и натягивал одеяло на голову. Я сидела в кресле с сыном на руках в три утра и понимала – я одна. Совершенно одна с крошечным человечком, который зависит от меня во всем.

А потом начались “случайные” толчки и щипки. Проходя мимо, он как будто невзначай толкал меня плечом – сильно, болезненно. “Ой, извини, не заметил,” – говорил с усмешкой. Или ущипнет за руку, когда я что-то делаю не так, – “Просто показал, где ошибка.” Это было хуже прямых ударов, потому что всегда можно было сказать – он не нарочно, это случайность. Но я видела в его глазах – он получает удовольствие от моей боли, от того, что я вздрагиваю и отшатываюсь.

И эти постоянные “иди на хуй”, “пошла отсюда”, “отъебись от меня” – как дождь по крыше, день за днем, час за часом. Я стала бояться его спросить о чем-то, попросить помочь, даже просто поговорить. Потому что в ответ всегда летело грубое “отвали” или еще хуже. Малыш плачет – “иди к ребенку, заебала”. Спрашиваю про деньги на продукты – “пошла на хуй со своими тратами”. Прошу помочь с коляской – “сама справляйся, нахуй ты мне нужна такая беспомощная”.

Я превратилась в тень, которая на цыпочках ходит по собственному дому, боясь лишний раз дышать. И самое страшное – я привыкла. Привыкла к оскорблениям, к толчкам, к тому, что меня посылают куда подальше по любому поводу. Это стало моей нормой, моей ежедневной реальностью.

А еще два года назад я была железной леди.

***

Мы шли домой по пустой улице после очередной ссоры в кафе, где он при всех назвал меня “неблагодарной дурой” за то, что я попросила официанта поменять холодный суп. Молчали, и только стук каблуков по асфальту отмерял расстояние между нами – он шел впереди, я плелась сзади, как побитая собака.

И вдруг он остановился, обернулся и засмеялся – тем противным смехом, который означал, что ему в голову пришла очередная гадость.

– Я вообще не понимаю, как ты все это терпишь? – спросил он, покачивая головой, словно я была каким-то удивительным экспонатом в музее человеческой глупости.

Что-то во мне дернулось. Может, остатки той железной леди, которой я когда-то была.

– Поверь, мое терпение велико, но не безгранично, – сказала я тихо, остановившись в нескольких шагах от него. – И когда-нибудь настанет момент, когда я просто уйду. Раз и навсегда. И тебе будет так больно, что ты поймешь, сколько боли причинил мне.

Он рассмеялся еще громче, запрокинув голову к звездному небу.

– Да куда ты от меня уйдешь? – хохотал он, слезы от смеха блестели в уголках глаз. – Не смеши меня, Амалия. Куда? С ребенком на руках, без денег, без работы? Ты же сама знаешь – тебе некуда идти.

И правда была в его словах как нож в сердце. Но я не сдалась.

– Почему ты… – начала я, а потом сглотнула и заставила себя продолжить. – Почему ты до того, как я вышла за тебя замуж, был другим? Не таким, как сейчас.

Смех мгновенно исчез с его лица. Хавьер замер, и я увидела, как что-то меняется в его глазах – та самая злость, которую я знала так хорошо, блеснула, как лезвие в темноте. Но на губах все еще играла улыбка – жуткая, холодная улыбка.

– А разве ты бы вышла за меня замуж тогда? – спросил он очень тихо, наклонив голову набок. – Если бы я с самого начала показал тебе, кто я есть на самом деле?

В этом вопросе было столько цинизма, столько расчетливой жестокости, что у меня перехватило дыхание. Он знал. Он всегда знал, что обманывает меня. Что играет роль идеального мужчины, чтобы заманить в ловушку. И теперь, когда я уже в ней, он может снять маску.

– Значит, все было ложью? – прошептала я.

– Не ложью, – покачал он головой, улыбка стала еще шире. – Инвестицией. Я инвестировал в тебя время и силы, чтобы получить то, что хотел. Жену, ребенка, дом. А теперь ты моя, и мне не нужно больше притворяться.

Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила.

– Ты думаешь, я дурак? – продолжал он, голос стал тише, но от этого еще страшнее. – Думаешь, я не изучал тебя? Твою гордость, твою независимость, твои принципы? Я знал, что тебя нужно завоевывать медленно, осторожно. Дарить цветы, читать стихи, быть джентльменом. И ты повелась, как все женщины.

– Но почему? – у меня дрожал голос. – Зачем тебе было нужно меня ломать?

Он пожал плечами, как будто мы обсуждали погоду.

– А зачем дрессировщик ломает дикую лошадь? Чтобы она была послушной. Ты была слишком дикой, Амалия. Слишком гордой. Мне нужна была жена, а не соперник в собственном доме.

Я стояла и смотрела на человека, с которым делила постель уже два года, и не узнавала его. Это было как в фильме ужасов, когда маска спадает с лица монстра.

– И ты получил то, что хотел? – спросила я.

– Еще нет, – его глаза блеснули. – Но скоро получу. Ты почти готова. Еще немного, и от твоей дерзости не останется и следа. Ты будешь идеальной женой – покорной, благодарной, зависимой.

– А если нет?

Он засмеялся и пошел дальше по улице.

– А куда ты денешься? – бросил через плечо. – Я же говорил – тебе некуда идти. И ты это прекрасно знаешь.

Я осталась стоять одна под фонарем, и свет падал на меня, как луч прожектора на сцене. Только спектакль уже закончился, занавес опустился, а я все еще играла роль, которую давно пора было забыть. Роль жертвы.

***

После того разговора на улице я долго пыталась понять – откуда в человеке столько жестокости? Что делает мужчину таким? Читала статьи по психологии, пыталась найти корни его поведения, словно если я пойму причину, то смогу найти лекарство. Может, детство было тяжелым? Может, его обижали в школе? Может, он просто болен и не контролирует себя?

Ответ пришел неожиданно, когда мы поехали к его родителям на семейный ужин. Я редко видела его отца – Георгия – обычно встречались только по большим праздникам. Всегда казался мне вежливым, даже галантным. Но в тот вечер что-то пошло не так.

Мать Хавьера – Лилия – при готовке подгорела картошка. Совсем чуть-чуть, корочка слегка потемнела. Я даже не заметила бы, если бы не реакция свекра.

– Лиля, ты что, совсем дура? – рявкнул он, отодвигая тарелку. – Как можно так готовить? У меня гости в доме, а ты подаешь какую-то гадость!

Лилия сжалась, как побитая собака. Точно так же, как сжималась я, когда Хавьер начинал кричать.

– Прости, Георгий, сейчас другую сделаю…

– Заткнись! – гаркнул он. – Мне твои оправдания не нужны! Ты вообще на что способна, кроме как портить мне настроение? Тридцать лет живем, а ты до сих пор готовить не научилась!

Я сидела и смотрела на эту сцену как зачарованная. Хавьер молчал, спокойно ел, словно ничего не происходило. А его мать – женщина под шестьдесят, седая, с добрыми глазами – извинялась, суетилась, пыталась угодить мужу-тирану.

– И вообще, – продолжал Георгий, – ты сегодня как выглядишь! Волосы не причесаны, платье мятое. Стыдно перед людьми. Думаешь, раз замуж вышла, можно себя не следить?

Лилия опустила глаза, и я увидела в них такую боль, такую усталость, что у меня сердце сжалось. Она была красивой женщиной когда-то – это видно было по чертам лица, по осанке. Но годы жизни с деспотом сломали ее, превратили в тень.

А маленький Хавьер сидел за этим же столом тридцать лет назад и смотрел, как папа унижает маму. Учился, что мужчина – это тот, кто кричит, а женщина – та, кто извиняется. Что любовь – это власть одного над другим. Что нормально оскорблять того, кто слабее.

Сначала мне стало жалко Хавьера. Ребенок не виноват в том, в какой семье родился, правда? Он просто копировал модель поведения, которую видел каждый день. Научился быть мужчиной у отца-тирана, и теперь воспроизводит эту модель со мной.