Амулет Островов

Молоко

На память о морском народе в Регинии осталась область Бера – его древняя прародина. Это по ее берегу когда-то бродила великая колдунья Арида, чьим именем и теперь пугают регинских детей. Островитяне не вели хроник, но в их преданиях слышался древний гул поражения: и предки проиграли борьбу с народами пришлыми и сильными. Острова стали убежищем бером от рабства.

Родина Дельфины – десять упрямых клочков суши. В голове четырнадцатилетней девочки плохо укладывалась мысль, что мир, подобно человеку, взрослеет и меняется, но она знала, что это так. Непостоянны даже боги. Острова в младенчестве были зелены, изобильны и безлюдны. По их каменистым берегам бродил Алтимар, Господин Морской Глубины, оглядывал, как добрый хозяин, владения – готовил дом своим детям. Первой из людей на Острова ступила дева, и была она из рода колдуньи Ариды. Потом морской народ заселил эту благословенную землю, возделывал почву, растил виноград и оливы, охотился в лесах, ловил рыбу, множился и процветал. Боги не ошиблись, избрав своими любимцами островитян, потому что Региния скоро променяла старых богов на Распятого.

В неурожайные годы островитяне привыкли обращать взгляд на Побережье: если высшие силы не дают благополучия, значит, велят его украсть. Прежде было, не как теперь. Походы и набеги были делом отчаянных, остальным и дома жилось не плохо. Но Острова иссякали, не в силах прокормить растущее население. Рыба уходила от берегов, исчезла крупная дичь, измученная земля год от года давала меньше урожая. Овечий навоз и птичий помет со скал уже не могли накормить почву. Господин Морской щедро выбрасывал на берег бурые водоросли, а островитяне вилами зарывали их в пашню, и молили о плодородии матушку Дэю. Не помогало. И все заманчивей казались богатые Лесные Земли по ту сторону Моря – сколько же там полей, сколько добычи! Постепенно складывалась военная Община. Родившись на Острове Леса, она скоро все Острова взяла под свою твердую руку.

Современники Дельфины смутно помнили, как чуть было не собрался морской народ перейти от набегов к завоеванию. И кто знает, чем бы это закончилось для регинцев. То ли Распятый Бог вступился за своих, то ли Мара не знает разницы между своими и чужими. Сначала в порту Мерката люди стали падать замертво с чёрными пятнами под мышками. Потом зараза на кораблях причалила к Островам и стала кошмаром для замкнутого мирка. С ужасом повествовали легенды о Плохих Временах мора, голода и безвластия. Смерть добралась и до Побережья, больно прикусила его города и деревни, но островитянам было уже не завоеваний.

Тэру – потомки выживших. Эпидемия навсегда изменила облик Общины, сплотила–заперла остатки морского народа в единую семью под непререкаемой властью Старейшин. Эпидемия же подсказала кому-то мысль: заменить умерших сыновей дочерьми. Когда мужчин не хватает, женщины могут пахать землю, управлять и сражаться – нужно лишь их правильно воспитать. Во времена Дельфины население Островов вновь росло, а земля медленно, но верно, превращалась в камень. Никто уже не помнил года без набега. Инве и его волков чтили больше, чем богов урожая. А первее всех чтили Алтимара, что открывает дорогу к добыче.

Господин Морской правит великой стихией, от которой зависят Острова. Ему поклоняются в Святилище, его Жрицы благословляют в битву. Каждая девочка становится его женой прежде, чем будет отдана смертному мужу. Мужчины Островов знали, что лучше руку себе отрубить, чем коснуться Невесты, носящей Белые Ленты в волосах. Пять Старших Жриц, Мудрые, были наделены даже большей властью, чем трое Отцов-Старейшин. Их слово священно, их мнение на Большом Совете не оспаривалось, и не было важного вопроса, что решался бы без их участия.

Много лет назад Циана, дочь Цианы и Алтима, явилась на Остров Обрядов с кувшином молока и маленьким сыном, который увязался за ней вприпрыжку. Боги Островов, кроме Мары и Алтимара, считались детьми царственной четы – матушки Дэи и Каэ, повелителя голубого неба. В древности у каждого культа были свои храмы и жрецы, но в Плохие Времена боги пожелали жить единой семьей под властью Алтимара. Отчего-то лишь Жрицы Алтимара верно истолковали их волю. Служители других культов, особенно гордые жрецы Каэ, возражали, но не долго. С тех пор нет на Островах жрецов-мужчин.

Циана привязала лодку. Напомнила сыну вести себя тихо. Тщательно расправила покрывало на голове, чтоб ни пряди седеющих волос не было видно. Умылась, выжала и отряхнула намокший подол рубахи. Поверх рубахи была надета лучшая из двух ее туник – почти без заплат и крашенная отваром желудей в коричневый. Трудно являться к богам опрятной, если до них несколько часов гребли против течения. Циана была простой и набожной женщиной, при одной мысли о Святилище ей хотелось пасть ниц.

В полном молчании она минула колоннаду, с которой начинались владения высших сил. Склонила голову перед Стражницами Ворот – самыми юными женами Алтимара. Их было десять, по числу колон, и на Циану они обратили не больше внимания, чем на палящее солнце. Остров Обрядов тонул в крупнолистной сочной зелени, за которой почти не видно было построек. У малыша Кэва глаза разбегались от цветов всех форм и ароматов, похожих то на кровавые когти, то на ядовитых морских червей. За частоколом стволов и кружевом лиан едва угадывались каменные стены. Тэру мало размышляли о том, кем и когда было построено Святилище. И не удивлялись, что растения земли богов не встречаются больше нигде на Островах и в Регинии, и даже на родине всех диковинок – в Меркате.

Циана прошла мимо рощи Нат, мимо Пряхи на серебряном троне, и, наконец, остановилась у Террасы Супругов. Никто ей не встретился. Ни один звук не нарушал тишину, кроме рокота Моря и пения Стражниц. Кожей Циана ощущала, что за ней наблюдают, но, подобно духам природы, Жрицы оставались не видимы. На ступенях красовались Каэ-бык и золотое дерево Дэи – рогатый череп с последнего Бычьего Праздника и ветви, тяжелые от золотых украшений. “Дерево” было вертикальной жердью с неловко прилаженными “ветками”, но таким оно могло показаться лишь чужаку. Циана твердо верила, что перед ней воплощение богини. Одиннадцатый раз в жизни она пришла полить воображаемые корни молоком белой телки. Циана не ощущала радости, за которую благодарила богиню, но таков был обычай. Она знала, что отвар спорыньи избавляет от лишних даров свыше, но не смела так поступить без разрешения Старух. Совет учит, что родить Общине ребенка – деяние столь же достойное, как сражаться за Общину. Ведь единственное плодородие Островов, которое не идет на спад, – в их женщинах.

Анфилада виноградных арок привела Циану к последнему пределу, за который не дозволялось заходить простым смертным, – к самому храму Алтимара. Густо высаженные деревья Мары преградили путь, не давая даже рассмотреть священное здание. Женщина склонилась и заставила поклониться Кэва. И произнесла свою просьбу:

– Никогда прежде, Мудрые, я так не поступала. У моих старших детей уже растут свои дети. Я рожала десять раз, и с каждым годом это все тяжелее. Что, если в одиннадцатый я умру?

Возможно, позади зелени открылись ворота или калитка. Гроздья желтых цветков чуть задрожали, чуть шевельнулись хвойные лапы дерева Мары. Островитяне умели бесшумно двигаться. Жрицы владели этим искусством настолько, что их появление казалось чудом. Перед Цианой замаячило синее платье.

– Молись Матери Дэе, – произнес голос над головой. Кэв восторженно прошептал "Рыбки!" и потянулся к серебряной вышивке на подоле Жрицы. Мать машинально дала ему по рукам. – Ты крепкая женщина, – говорила Мудрая, которую все привыкли звать Медузой. Она была так стара, что люди успели забыть, имя это или прозвище. – Твой младший уже говорит и не сосет молоко, скоро ты отдашь его Острову Леса. Тебе рано еще быть засохшей лозой. Кто знает, быть может, одиннадцатый ребенок будет тебе дороже остальных?

– Они все мне одинаково дороги, – сказала Циана, но спорить не посмела. Поклонилась и пошла обратно. Маленький Кэв из всего сказанного понял, что скоро не будет самым младшим.

Мудрые правы, рассудила Циана. Злое дело – оборвать чью-то жизнь, а ей доводилось делать это в юности чаще, чем хотелось. “Незачем поступать с моим ребенком, как с регинцами”, – решила Циана и в очередной раз подчинилась долгу.

Позже к Старухам явилась другая женщина из той же деревни, но в синем платье Жрицы. Совсем юная Стражница Ворот лишь недавно сменила Белые Ленты на Синие, жреческие. Тина, дочь Круды и Нависа, услышала приговор:

– Твои бедра слишком узкие. Дитя застрянет и убьет тебя.

Тина была тоненькая и щуплая, угловатая и острая на язык – особенно, когда упоминали ее рост. Казалось, всю отпущенную длину ее тело потратило на волосы – угольно-черные, они с бешеной яростью вились, жесткие, неподвластные даже ветру на Море, не то что гребню. За девушкой словно повсюду следовал густой водопад из смолы. В рейдах она бывала отчаянней иных здоровых громил и гордилась этим. А наставники гордились Тиной как шедевром Острова Леса: даже такую пигалицу можно воспитать правильно! Достигать и не жаловаться – вот чему ее научили хорошо. Тринадцать из своих шестнадцати лет она провела на Острове Леса, не помнила давно умерших родителей, почти не знала иной жизни, кроме детской общины. Она выбрала жизнь Жрицы. Значит, у нее не будет иного супруга, кроме Алтимара. А дети ее должны родиться от таинств при полной Луне, когда Жрицы пируют на берегу с богом Моря.

– Я дала клятву служить Островам и быть плодоносной! – заспорила Тина. – Моя утроба должа служить Общине, как служат лук и меч.

– Твоя утроба – как пустой кувшин, – возразили Старухи. Разобьётся о камень, но воды не даст. Ты не давала клятвы умереть без всякой пользы. Боги знают, как ты смела во время рейдов. Но не каждая создана быть матерью.

Дельфины

Этот берег отчего-то называли Берегом Чаек, хотя морские птицы кричали здесь не громче, чем повсюду. В ста шагах от воды раскинулась большая (но не самая большая на Островах) деревня. Тэру приучены были ничего не считать своим. Земля и виноградники, скот и лодки принадлежали Общине. Региния делила людей на молящихся, трудящихся и сражающихся. Людей и деревьев на Побережье всегда было больше, чем на Островах. Но разбойникам, как и их врагам, приходилось сеять и жать, полоть и молотить, косить и пасти. Поэтому трудились, как и сражались, вместе, чередуя обязанности. Хлеб и улов делили по слову старейшины. О сиротах и немощных заботились всей деревней. Никто не голодал, никто не ютился в покосившейся хижине – кроме дэрэ, конечно. В хороший год посланцы Отцов-Старейшин шли по домам и забирали столько излишков, сколько считали нужным. В год саранчи и засухи зерно из амбаров Совета раздавали людям.

Циана вернулась на Берег Чаек, домой, и мужу сказала, что их одиннадцатое дитя появится на свет по воле Дэи и Медузы. Вернулась и Тина несколько дней спустя, когда кончился ее черед петь перед Воротами. Мудрые дали ей отвар. Велели выпить перед грядущим Полнолунием, чтобы семя бога не стало в ней ребенком. Тина вылила отвар в Море. Она никогда не отступала перед опасностью. И ненавидела приказы.

Много слухов потом ходило о первом для Тины Обряде. Шептались о предсказание. Говорили, будто в ночь Обряда жрицы бросили в костёр раковину-жемчужницу, и та лопнула с криком чайки. И Медуза исталковала это как знак, что родится на Островах великий воин. Тина быстро поняла, что боги благословили ее, и возгордилась милостью Алтимара и своей смелостью. Молоденькая Жрица, единственная в деревне, не имела близкой родни и жила одна. С соседками она держалась колючим морским ежом, а с соседями начала флиртовать, едва сняв Ленты. Никто не заметил ее секрет. Как и всегда, Тина выходила на лодке за летним зубастиком и сар-рыбой; упражнялась с оружием; вместе с другими женщинами таскала тяжелые ведра морской воды к сушильным котлам, где вода испарялась, оставляя соль. Растущий живот она прятала под одеждой не по размеру. Дитя в ней жило, как звереныш, без человеческой души, потому что Тина не могла просить кузнеца выковать Акулий кинжал ее ребенку. После месяца жатвы пашня заснула под беспощадным солнцем. Деревня снаряжала корабль, мужчин и молодых женщин летом останется дома не больше трети. Накануне рейда Жрица нарочно проколола руку рыбьей костью, чтобы остаться дома. Хвалила себя за находчивость, тихонько смеялась над Старухами из Святилища. Родить она решила тайком и тогда уже предъявить Мудрым живое и здоровое дитя Алтимара как победу над их приказами.

Она не испугалась, когда воды отошли до срока, даже обрадовалась, что небольшой еще плод родить легко. Что дитя Алтимара, даже недоношенное, выживет, Тина не сомневалась. Она ходила кругами по дому, пока могла, потом каталась по кровати, выгибалась так и сяк, убедилась, что нет позы, в которой схватки хоть сколько-нибудь менее ощутимы. Боль рождения оказалась унизительной и бесконечной, не сравнимой с поркой, с застрявшей в теле стрелой, со сломанной костью – Тина-то была уверена, что терпеть умеет. Долго еще она торговалась со своей гордостью и медлила позвать на помощь, а ребенок будто ломился в закрытую дверь. Солнце село и встало вновь – Тина сдалась. Из соседок выбрала очень милую и веселую женщину по имени Ава, и пообещала себе открыться только ей. Из всей деревни только с Авой эта упрямица еще не успела рассориться.

Она встала – и свалилась, придавленная болью и тяжестью. День был в разгаре. По соседним дворам бродили лишь злобные гуси. Немногие оставшиеся мужчины работали в винограднике, Тина слышала, как они перекливаются и смеются , передавая друг другу кожаные бурдюки с водой. Ей было не дотянуться до воды в гляняном кувшине. Женщины ушли на лодках ловить рыбу, дети и подростки тренировались на Острове Леса. За стрекотом цикад стонов Тины не услышали, и она перестала звать. А потом перестала молиться, потому что Алтимар и Арида тоже не услышали ее. Тина знала всякую смерть. Насмотрелась в рейдах и дома на тех, кому стрела попала в горло и в глаз, на умерших от тифа и холеры. Она не умела бояться смерти. Корчась на циновке из травы, она думала о том, как завтра деревня посмеется над ее глупостью.

– Великая Дэя! Как же мы не замечали! Авмита! Авнора! Быстро сюда! Ну-ка бегите за Хоной. Тина, деточка, давай, глотни воду. Ну потерпи, потерпи, первенец всем тяжело дается.

На рассвете Ава нашла ее сама. С корзиной улова в руках и спящим Наэвом на спине она шла с ночной рыбалки и заподозрила неладное. Тине следовала благодарить светящихся кальмаров, что всплывают только по ночам, да своих расшумевшихся от голода кур.

Сбежались соседки. Роженицу обвешали амулетами. Глиняные кошки в честь Нат, деревяные коровы – знак Дэи. Тину напоили отваром можжевельника и кориандра. Лоно натерли смесью воска и козьего жира, чтоб облегчить ребенку путь. Тина пообещала себе держаться достойно и каждую схватку проигрывала борьбу с собственной волей. Вначале отчаянно старалась молчать, в конце со стоном цеплялась за Аву. От ее гордости один за другим отламывалось по куску. Она отлично знала, что та же Ава прошла через очень тяжелое появление на свет двойняшек; что совсем недавно Унда родила увечное дитя, а Дэлада – одних лет с юной Жрицей – успела потерять первенца. Тина всю жизнь знала этих женщин, называла их тэру. Ссорились они или дружили – они были вместе в рейдах и на суше, выхаживали друг друга в болезни, делились едой и кормили грудью соседских младенцев. Тины не смогла бы объяснить, почему воспринимает их доброту как кромешное унижение.

Пришла Хона, высокомерная Жрица постарше, насмешница и ворчунья, которую Тина терпеть не могла. На Острове Леса она то и дело получала от Хоны оплеухи. Обругала Тину за самодурство: "Да как тебе в голову пришло рожать одной, словно лиса в норе!". Приложила ухо к каменному от схваток животу, ощупала и объявила, что дитя живо, но застряло. Замахнулась: "Тебя же предупреждали! Молись теперь, кому хочешь, упрямая дурища". Тина – в который раз – дала себе слово не унижаться хотя бы перед этой мегерой. И не закричала. Пару мгновений праздновала победу. И вдруг, будто предательство, – липкий пот, тошнит, в глазах темнеет, голоса звучат, как издалека. Кажется, ее облили водой. "Просто обморок, деточка, сейчас пройдет. Наклонись к тазику". И вот ее сгибает пополам хлещущий наружу желудок. Между спазмами она тряпочкой висит на руках Авы, ее умывают и щебечут, что наверняка она носит мальчишку.

– А могла до сих пор валяться на полу и захлебнуться, – наставительно сказала Хона.

Ава и Унда зашипели на нее – та еще стерва с детства! – но она была Жрицей и последнее слово было за ней. Больше Тина не обещала себе ничего. Когда перестало полоскать, она уткнулась в Аву и разрыдалась.

Время неумолимо шло. От отчаянья роженице вливали ядовитую спорынью, разведенную в молоке белой телки. Хона раз двадцать шарила рукой внутри, пытаясь развернуть ребенка. Разорвала Тину в клочья, но не сдвинула дитя даже на волос. Циане пришло в голову развязать все узлы и отпереть все замки в доме. Она сама донашивала последние дни беременности, магия замков подействовала на нее. Вздохнув, женщина решила, что богам и соседкам сейчас не до нее, и тихо ушла домой. Нагрела воду, выставила Кэва за дверь, в руке сжала коралл-талисман – и отдалась на милость Дэи.

На третий день Тина взмолилась рассечь и вынуть плод по частям.

– Это дитя Алтимара, – отрезала Хона. К третьем дню это красивая двадцатипятилетняя женщина выглядела растрепанной и взмокшей не меньше роженицы.

– Он давно задохнулся, – взвыла Тина.

– Надо было слушать Мудрых! Я разрежу его, когда перестану слышать его сердце. А если сначала умрешь ты – значит, разрежу брюхо, как тюленью тушу, и вытащу ребенка. А пока вы оба живы, замолчи и слушай меня!

Крики Тины разносились по всей деревни, гордости у нее не осталось. Сама бы распорола живот, чтоб только демон внутри перестал ее пытать. От спорыньи ее скрутила одна непрерывная схватка. Она теряла сознание, бредила морскими чудищами, хваталась за живот, где, как ей казалось, шевелились щупальца. Она вывернула в тазик все, что влили, но тошнота только усиливалась. У нее не было подруг, но половина женщин деревни в этот момент подносили кто кольцо, кто шелковую ленту белой телке, чтоб смилостивилась Дэя. Ава и Урса бесконечно терпеливо обнимали и успокаивали. Тэру оставили все дела и молились, говорили в пол-голоса, притихли даже дети. Человек двадцать перед домом ждали новостей. Тина не знала об этом. Перед собой она видела лишь раздраженное лицо Хоны.

Циана между тем легко родила девочку. Из десяти отпрысков Цианы все дожили до зрелости, что было редкой удачей. Трое сыновей погибли в рейдах, одну дочь ужалил скорпион, еще шестеро были живы. Ее последняя девочка родилась круглой, как луковка, здоровой и неприхотливой. Когда Циана была моложе, ее как самую плодовитую мать в деревне выбирали изображать Дэю на Бычьем Празднике. Соседки выпрашивали поносить ее платок или пояс, чтоб вместе с одеждой одолжить силу ее утробы. Циана хорошо знала, что удачей надо делиться. Она кое-как поднялась, уложила дочь в корзинку и пошла назад.

Тина мучилась четвертые сутки, никого не узнавала и кричать перестала. К этому моменту Ава уже просто гладила ее по голове, напевая колыбельную. Испробовано было все, что можно, а Хона по-прежнему уверяла, что ребенок жив, и не давала им пожертвовать. Продолжала пытки-попытки вытащить его. Тину одели в рубаху Цианы, саму Циану устроили рядом и велели держать роженицу за руку. А в корзинке на полу, всеми забытая в суматохе, лежала девочка. Мать тихонько велела ей пищать пореже: “Не тебе сейчас хуже всех, доченька,” – и только иногда брала покормить. Малышка как будто поняла и не требовала внимания. Женщины не нашли время ее спеленать, поэтому она свободно тянулась ручонками вдаль – быть может, к существам того мира, из которого только что пришла. Помнила, что в том мире у нее был братец.

Солнце встало и село вновь – одни боги знают, почему они сжалились. Хоне, наконец, удалось повернуть ребенка. Тину отхлестали по щекам. “Тужься! Сильнее! Можешь!”. Говорили, что плод очень большой – истинное дитя богов – поэтому так тяжело. Тина мало, что соображала, но запомнила: Алтимар проклял ее этим ребенком.

– Мертвый, – вздохнула Ава, когда голова пробилась сквозь лоно. – Уже почернел от удушья, бедняжка. Что поделаешь. Давай, деточка, еще одно усилие, извергни его.

Узкий таз Тины хрустнул. Хона, давя на живот, сломала ей пару ребер, но выжала из нее неживого младенца. Более милостивого исхода никто и не ждал. Кроме Хоны. Чертыхаясь, она высосала изо рта и носа ребенка слизь, растирала его, трясла, шлепала и все-таки заставила закричать. И, наконец, восславила Алтимара за чудо.

И вот усталые женщины поздравляли другу друга над изломанным телом Тины и обнимали Хону – ту еще стерву, но лучшую знахарку Островов. Хона вынесла ребенка толпе, словно наследного принца, – теперь Алтимара и его сына славила вся улица. Тина лежала, как раздавленное насекомое. Ей показали младенца, и она бессмысленно повторила: “Разрежьте его на части”. Циана по-матерински положила ей руку на лоб: “Я его сама покормлю. Отдыхай, моя хорошая, все позади”. Хотя все знали, что для Тины борьба со смертью только начинается. А вот мальчик ее быстро оживал. Он поместился в одной корзинке с девочкой, Циана забрала его к себе и с тех пор относилась к своему и чужому ребенку, как к близнецам.