Зимняя романтика. Книга-адвент от ненависти до любви

Фейерверк

Тася Мишкина

Снег серебристыми искрами сияет в свете фонарей. Сердце, чем ближе я к заветной двери, тем сильнее стучит. Комок застревает в горле и волнение парализует, но, вопреки дрожи в коленях, делаю шаг. Затем еще один и еще, медленно подбираясь к дому, в который неделю назад и не мечтала попасть. А теперь буду там почти почетной гостьей, ведь с недавних пор я девушка лучшего парня в школе.

Истории любви, как у нас с Аланом, в которых популярный спортсмен влюбляется в скромную одноклассницу, раньше встречались мне лишь в книгах. В реальности это казалось чем-то фантастическим. Разве такой парень в здравом уме посмотрит на такую, как я: пухлую, молчаливую серую мышку, которая из всех достижений за семнадцать лет может похвастаться лишь пятерками за сочинения?

Вот и я о чем!

Все изменилось, когда за неделю до конца четверти Алан сел рядом и улыбнулся, заставив густо покраснеть и захлопнуть блокнот, куда я записывала идеи для новых глав в будущую книгу. Писательство – мое тайное хобби. Благодаря ему я осуществляю свои мечты, путешествую по волшебным мирам, чувствую то, что в реальности не ощущаю. Спрятав блокнот под учебник, я удивленно уставилась на одноклассника, не подозревая, что он хочет. Но Алан лишь попросил помочь с проектом по литературе, чтобы исправить оценку.

Я помогла.

А потом пропала.

Ведь после завершения проекта он предложил погулять по заснеженному городу. И клянусь, это было лучше, чем во всех написанных мною книгах. Мы болтали о пустяках, смеялись, пили горячий шоколад, а под конец и вовсе держались за руки, чтобы не поскользнуться.

Теперь мы неразлучны. Если не рядом, то переписываемся. Если вместе, болтаем, будто знакомы тысячи лет. Он каждый день провожает меня домой, по-рыцарски забирая тяжелую сумку. И рядом с ним я чувствую себя особенной.

Так что, когда Алан предложил прийти к нему на вечеринку, где собираются встречать наступающий год почти все старшеклассники города, я согласилась. А теперь боюсь нажать на звонок, но все же делаю это, набрав в легкие побольше морозного воздуха.

Алан целует меня в щеку и пропускает внутрь. Помогает снять пальто, и от нежности щемит в груди, а тревога исчезает. От взгляда и почти невесомого прикосновения в животе просыпаются бабочки. Настоящие, с широкими крыльями, переворачивающие весь внутренний мир вверх тормашками!

– Я боялся, ты не придешь, – шепчет он, склонившись. По коже бегут мурашки. Может, сегодня случится несбыточное? Новогодняя ночь – идеальный момент для первого поцелуя! Может, под бой курантов, когда…

Алан кашляет, привлекая внимание.

– Такси задержалось…

Так себе оправдание. Но не говорить же, что вчера я до поздней ночи фантазировала о нашем общем будущем, а сегодня проспала до обеда и лишь благодаря усилиям старшей сестры стала больше похожа на человека, чем на домовенка Кузю?

– Извини. Я ничего не пропустила?

– Все еще впереди. – Алан окидывает меня долгим взглядом. С непривычки – на меня еще никто не смотрел вот так! – хочется спрятать дряблые руки под спасительной толстовкой. Впрочем, это желание проходит, стоит Алану сказать, что я красивая. В эту минуту не думаю уже ни о своих недостатках, ни о тревоге из-за неожиданного появления среди одноклассников, с которыми толком не общалась.

Ведь я буду с ним.

Его дом – идеальное воплощение мечты любого подростка о том, как нужно встречать Новый год. В коробке у входной двери ждут своего часа фейерверки. У окон стоит пушистая елка, до самой макушки усыпанная игрушками. Музыкальная группа зажигает толпу знакомой новогодней песней в рок-обработке. А мерцающие желтым огоньком гирлянды наполняют душу уютом и теплом.

Когда Алан приглашает меня на танец, рваная мелодия меняется на робкие звуки гитары и знакомый голос вокалиста. Предвкушение снова тревожит бабочек и заставляет сердце биться быстрее. Вечер уже идеален!

Был.

До тех пор, пока я не ловлю на себе обжигающий взгляд человека, чье имя предпочла бы забыть.

Бывший лучший друг, глупая детская любовь, заметив меня, прищуривается, и в карих глазах появляется нахальный огонек. Чувствую, Дар хочет посвятить мне новую глупую шутку. Юмор у него всегда был бесячим. Вот и сейчас одним взглядом он умудряется заставить меня вспыхнуть волной жгучей злости, при этом продолжая петь так чувственно, что сердце невольно пропускает удар.

Я не виделась с Дарием несколько месяцев и надеялась, что его издевки в прошлом. Но вот он снова напротив, ухмыляется и одними губами шепчет:

– Зачетное платье, пончик!

А затем подмигивает, довольный тем, как с легкостью великана втоптал мою едва зародившуюся самооценку в Марианскую впадину. Ну кто его просил вспоминать глупое детское прозвище? Всегда он так! Появляется внезапно и ведет себя гадко.

Прижимаюсь к Алану и сладко улыбаюсь. Пусть смотрит сколько хочет! Я не позволю Дару снова разрушить мою мечту о первом поцелуе.

Однако музыка больше не настраивает на романтичный лад, а злит, так что жалких десять секунд спустя я сдаюсь.

– Может, пойдем?

– Постой… – просит Алан, бросая взгляд мне за спину. Но взглянуть в ту сторону не дает, сжав подбородок пальцами. – Сейчас идеальный момент…

Под магией теплого взгляда я таю. Забываю о Даре и его извечной шутке, намекающей на лишний вес. Начинаю припоминать, как описывала первые поцелуи в книгах, и сердце замедляет темп. Прикрываю глаза. Алан проводит шершавой ладонью по моей щеке и… отстраняется.

– Прости, – шепчет он. – Я не мог отказать сестре.

– Что?.. – хрипло отвечаю я, несколько раз моргнув. Вся магия тут же покидает тело, предвкушение сковывает льдом.

Что он имеет в виду?

– Ты реально думала, что мой брат будет встречаться с тобой? – Слышу за спиной высокий голос Аллы. Алан шагает назад, уступая место сестре, держащей в руках мой заветный блокнот.

Только в этот момент понимаю: за всю неделю я не задумалась о его пропаже! Как после занятия с Аланом убрала блокнот в сумку, так и не вспоминала про него и писательство, так погрязла в любви. А теперь он красуется в руках одноклассницы. Пушистая обложка свалялась, и даже в закрытом виде видно помятые страницы.

– Нам всем было интересно, что там строчит наша ботаничка, – ухмыляется она. – Вот я и попросила братишку очаровать тебя.

– Отдай, – тихо прошу, робко протянув ладонь.

Алла хмыкает.

– Эй, ребят, вы готовы?

Делаю шаг вперед и почти касаюсь Аллы, но меня внезапно хватают за руки и заводят их за спину. Оглянувшись, я вижу некогда ласковые, а теперь безразличные глаза Алана и всхлипываю. Народ собирается в круг, а Алла во весь голос начинает цитировать отрывки.

– Пожалуйста, – молю я. Алан в ответ крепче сжимает запястья. – Останови ее!

Подружки Аллы разыгрывают сценки, которые их заводила читает, будто древние анекдоты. Смеются все, включая Алана, и от этого на душе становится паршивее. Не веселятся лишь музыканты, перестав играть и уставившись на нас. Даже Дар замер, прекратив улыбаться.

– А лучшее… – чуть похрюкивая, продолжает Алла и зачитывает вслух то, от чего мне хочется провалиться под землю. Сцену с первым поцелуем, в которой я описала, каким вижу однажды свой.

Который случится, вероятно, теперь в следующей жизни.

– Ее губы… Как там? – хохочет одна из девчонок. – Малиновые?

– Ага! И они «касаются его губ робко, с надеждой», – пафосно выдает Алла, и хохот снова оглушает меня. – «А с неба падают пушистые хлопья, укрывая их невесомым одеялом, пряча от целого мира».

Щеки пылают, сил вырываться больше нет. Хоть бы этот концерт скорее закончился! Может, это сон? Скоро я проснусь, пойму, что вечер еще не наступил и Алан не слабак, а все тот же чудесный парень, которого я знала?

Но кошмар не прекращается.

Почему они продолжают хохотать? Почему никто не пытается заступиться?.. Неужели у них нет мечты? Может, и наивной, но самой важной в жизни!

– Хватит… – снова молю я. – Прекрати, это не смешно.

– Посмотри, всем смешно, – парирует Алла и снова переводит взгляд в блокнот.

– Всем, кроме меня. – Низкий голос оглушает и заставляет замолчать толпу. Все, включая меня, ошарашенно оглядываются по сторонам, не понимая, кто это сказал. Лишь пару секунд спустя я узнаю усиленный микрофоном голос Дара.

– Любишь сопли, чувак? – хмыкает Алан, а мое сердце падает в пропасть. Бабочки окончательно умирают, превращаясь в пепел и застилая им все, что когда-то звалось любовью.

– Отпусти ее, – приказывает Дар. Алан не двигается, и тогда Дарий откладывает микрофон и спускается, быстро сокращая расстояние между нами. Хватает его за запястье. Алан морщится, но тут же отпускает меня.

– Обалдел? – вскидывается Алла и бьет Дара блокнотом по плечу. Розовая обложка ломается, окончательно разрушая мир, который я творила несколько лет. – Мы твоей группе за концерт заплатили – иди на сцену и стой там!

Карие глаза теперь кажутся вовсе не насмешливыми, а опасными. Выхватив блокнот, Дар подходит к Алле вплотную, заставляя ее испуганно пятиться назад:

– Мы уходим. Деньги вернем. А концерт ты сама устраиваешь с куда бо́льшим успехом, – громко и четко, чтобы все слышали, заявляет он. Идет к группе и говорит что-то друзьям, после чего они кивают и начинают собирать инструменты. Лишь тогда Дар возвращается ко мне, касается плеча:

– Пойдем, пончик. – И, приобняв, ведет прочь.

Я слышу шепот и смешки за спиной, глаза жжет от подступающих слез, а ком в горле не позволяет ответить. Дару это и не нужно: он заботливо застегивает мое пальто, натягивает на уши свою смешную шапку с помпоном и, обмотав шею шарфом, снова становится шутом и просит не сморкаться в него, если зареву. Его друзья прощаются и уходят первыми. А следом и мы покидаем дом, где рухнули мои надежды на счастье.

Несколько минут идем в тишине. Я жду, когда он начнет колко разбирать все, что слышал, но Дарий молчит. И я молчу, кусая губы, чтобы не дрожали. Лишь под ногами шуршит снег, и где-то вдалеке слышны радостные крики.

– Держи. – Он нарушает тишину первым и протягивает потрепанный блокнот. На трещину, рассекающую розовый мех посередине, падают снежинки. С губ срывается всхлип. Я качаю головой и сжимаюсь. Моя жизнь разрушена. Теперь я посмешище школы.

– Выброси его.

– Это еще зачем? Здесь же все твои идеи! – Дар снова хмурится.

Непривычно видеть его таким… во взгляде – беспокойство и застывший вопрос. Я снова хлюпаю носом, вспомнив, как нежно Алан смотрел совсем недавно.

Дарий мрачнеет.

– Эй, ты что, ревешь? Ну, чего ты, пон…

– Не зови меня так! – кричу я и прячу лицо в ладонях. Слезы душат, выжигая все внутри. Дышать тяжело. Хочется исчезнуть, стать кем-то другим, чтобы обо мне все забыли. Желательно навсегда.

Слышу, как Дарий вздыхает, и готовлюсь к тираде, но он притягивает меня к себе. Обнимает крепко, совсем как в детстве, не давая вырваться. Я и не пытаюсь. Реву так же, как когда потеряла свою коллекцию бабочек.

Сейчас я потеряла сразу сотни.

– Да ладно, тебя так задевает это прозвище? – растерянно шепчет он и даже гладит по волосам. Кладет голову мне на макушку, будто укрывает в кокон, не позволяя внешнему миру снова меня обидеть. Раньше он всегда так делал. Прежде чем разорвал этот кокон и уничтожил все, что между нами было.

Пытаюсь вытереть соленые дорожки, но это так же бесполезно, как унимать снегопад. Буря, в которую я уже попала, не исчезнет по щелчку пальцев. Но я не одна. Пусть и ненадолго, но в безопасности.

– Конечно, – судорожно вздыхаю и кладу голову ему на грудь. Его сердце звучит гулко и ритмично, как барабан. – Ведь это значит, что я… я… толстая!

Секунду Дар молчит, а потом заливается смехом.

– Пончик, ты такая балда! Что ты себе придумала? Ты поэтому со мной не общалась? Решила, что я считаю тебя толстой?

Его слова заставляют задуматься. Это я не общалась? Это он начал прикалываться надо мной! Он разрушил нашу дружбу своими шутками, он, не я…

– Ну же, – умоляюще шепчет Дар, прекращая смеяться. – Ты не можешь злиться на меня за это… Помнишь, когда я впервые тебя так назвал?

Помню. Но молчу, упрямо всхлипывая, хотя слезы уже почти высохли. В голове проносятся картинки из детства. Я много чего помню. Как мы играли в снежки и лепили снеговиков, как часами смотрели на падающие с неба хлопья. А потом он вырос, и все это стало ему не интересно.

Так я считала. Но, кажется, у него есть своя версия.

– Дело же не в весе, – вздыхает он. – Просто в тот день на тебе была майка с пончиками. Вот и все.

– Майка?

Он кивает и смущенно улыбается.

– Прости, если я тебя обидел. Ты всегда мне нравилась, а я был придурком и не мог сказать это нормально.

Я застываю, не отрывая взгляд. Дар выглядит таким взволнованным! В карих глазах ни капли веселья, лишь тревога.

Бабочки не оживают. Их будто вовсе нет, но… в воспоминаниях вспышками проносятся наши последние встречи. Несмотря на подколы, за которыми я прежде не замечала ничего хорошего, Дар всегда оставался прежним. Придерживал дверь, отдавал свой кусок торта, защищал, пожертвовав заработком для себя и своей группы.

Он всегда рядом… даже сейчас. Снова обнимает и кладет голову на макушку, начав напевать нашу любимую песню из советского новогоднего фильма, качает в медленном танце, а я слушаю это неожиданное признание в любви, и слезы снова застилают щеки.

На этот раз счастливые слезы. Ведь когда-то я ждала любого намека на то, что мои детские чувства взаимны.

– Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен…

– Мир, где мы с тобой друг другу не нужны, – заканчивает он тихо, и за нашими спинами взрывается первый залп салюта, окрашивая небо яркими красками. – С Новым годом, пончик. Разрешишь мне вернуться в твою жизнь? В качестве подарка…

Страшно верить в его серьезность после поступка Алана, но я слабо улыбаюсь сквозь слезы и киваю. Кому верить, если не ему?

– Вот и славно. И давай договоримся: не забывай о своих мечтах. У тебя есть талант, – просит он. – И если не сдашься, через пару лет эти придурки будут стоять в очереди за автографом и всем рассказывать, что учились с тобой. Поверь мне!

– Всегда тебе верила, – шепчу, сжав его плечи. – Наверное, поэтому тогда расстроилась. Мне казалось, ты надо мной смеешься! А ведь ты мне тоже… всегда нравился.

В небе разноцветными искрами вспыхивают новые огни, а Дар улыбается, совсем как в детстве, искренне и счастливо.

– Вера, можно тебя поцеловать?

Я замираю, неуверенно глядя на него. Моргаю, но он не исчезает, не смеется, а все еще смотрит с надеждой.

– Лет с тринадцати мечтал это сделать, – признается Дар и, лишь дождавшись короткого кивка, целует.

В душе взрывается фейерверк. Кусочки пазла, раскиданные по закоулкам души, магнитом тянет друг к другу, и они собираются воедино. Мир перестает трещать по швам. Ведь это тот самый идеальный поцелуй, нежный, трепетный, полный чувств и тепла, о котором я писала. Теперь он настоящий, мой, наш!

Бабочки вновь не оживают. Но появляется неожиданное чувство, будто я дома, где всегда в безопасности. Его губы обещают спасение, тепло и поддержку, и теперь я верю, что будущий год будет не таким уж и плохим. Что рядом с ним я смогу перерасти страх и продолжу заниматься любимым делом. Снова влюблюсь в пончики и буду зачитывать Дару свои отрывки, даже самые волнительные, не боясь осуждения и насмешек. Разговаривать, учиться любить, совершать ошибки и оставаться собой.

А с неба, как я и мечтала, падают пушистые хлопья, укрывая нас невесомым одеялом, пряча от целого мира.

Новогоднее желание

Рина Райт

– Давайте вместе позовем Дедушку Мороза! За-сра-нец! – выкрикнула со сцены Снегурочка в почти пустой зал.

На первых двух рядах мягких сидений лениво развалилась небольшая группа молодых людей. В центре первого ряда ровно сидела серьезная руководитель в очках, неодобрительно хмуря брови. Сонные вожатые с листами, закрепленными булавками на футболках, обозначающими их роли в спектакле, тихо рассмеялись.

– Милка, давай по тексту! – все же позволила губам легкую улыбку суровая девушка.

– Да че он, не знает, что его выход сейчас? – взмахнула планшетом с листами сценария Милка.

– Мой выход, когда дети позовут вместе со Снегуркой, – фыркнул из-за кулисы высокий парень с палкой от швабры, обмотанной мишурой, – просто напоминаю, это ты.

На Деда Мороза он похож не был от слова «совсем». Слишком высокий, в слишком хорошей физической форме и… слишком засранец.

– Вот-вот. Так, через десять минут полдник, все в отряды! – скомандовала строгая вожатая, хлопая в ладоши.

Елочки, снежинки и прочая новогодне-лесная нечисть без костюмов вереницей потянулась к выходу. Недовольная Милка села на край сцены, не торопясь в отряд, и уставилась в сценарий.

Из всех шестнадцати вожатых на всего пять отрядов, и это если не считать ведущих кружков и старших педагогов, на роль Деда Мороза определили именно этого заносчивого, неопытного в вожатстве парня. Быть Снегурочкой ей, конечно, хотелось, но рядом с таким напарником… Увольте!

– Ань, ну че за бред? – недовольно спросила Милка строгую девушку. – Дед Мороз добрым должен быть.

– Марк хороший, в отличие от тебя. – Аня выгнула бровь, намекая на не самый дружелюбный характер коллеги.

– Да, Милка, Марк хороший. – На край сцены, свесив ноги, опустился Марк, уже без старого серого халата и палки от швабры с мишурой. – Учись, пока я здесь.

– Раз великий Дед Мороз здесь… почему мои желания еще не исполнились? – Снегурочка закатила глаза, спрыгнула со сцены и направилась к выходу. – И для тебя я Милана. Мы не друзья.

– Как скажешь, Снегурка. Но с тарелкой макарон на голове ты была краше, – прилетело ей в спину.

Девушка с силой хлопнула дверью актового зала. Марк выводил ее из себя с первого дня их знакомства, когда на обеде до приезда детей опрокинул ей на голову поднос с остатками еды. И хоть все очевидцы свидетельствовали о случайности происшествия, детектив-жертва была уверена в том, что Марк сделал это специально. Ну какой нормальный человек будет проносить поднос к мойке через голову другого человека? Правильно, только тот, кто намеренно хочет опрокинуть макароны. Спасибо, что не суп.

Свежий блестящий снег скрипел под зимними кроссовками, а колючий мороз обдавал холодом нос и щеки. Милана поежилась, небрежно откидывая от лица покрывающиеся инеем светлые волосы. Да, между корпусами всего пара десятков метров, но стоило бы накинуть куртку поверх серой толстовки.