Неизвестный Сергей Иванович Вавилов. Штрихи к портрету

؂

Дневник «15 июня 1910 г.

Сегодня уезжаю в Германию и Италию. Хочу поехать не с пустым сердцем, хочу пощупать руками историю, искусство жизни» [4].

Открытка «9 июля 1910 г.

Сейчас из Равенны. Город маленький, вроде Ростова. Тишь да гладь, да Божья благодать. Божьей благодати церквей – сотни.

СВавилов» [3].

Открытка «Рим, 12 июля 1910 г.

Вот тебе, Леня, папу, остригись и переходи в католики, может быть, и сам папой сделаешься. Сегодня уезжаем из Рима.

СВавилов» [3].

Открытка «Мюнхен, 16 июля 1910 г.

Живу в Мюнхене, вспоминаю незабвенного Самуила Петровича, хожу по музеям, по погребкам и т. д. Начинаю подумывать о Москве.

СВавилов» [3].

؂

Дневник «27 июля 1910 г.

Вот я в Москве: минувшее проходит предо мною…

Давно ль оно неслось, событий полно…

Теперь оно бесславно и спокойно.

Я устал от этого путешествия и теперь, очутившись в Москве, за своим столом, со своими книгами, в своей кровати, я наслаждаюсь и отдыхаю» [4].

Дневник «15 августа 1910 г.

Скоро месяц, как я приехал, но мысли мои в путешествии.

Сны переносят меня куда-нибудь во Флоренцию или Мюнхен, облик каждого города выступает реально. В этом отношении я доволен, заграница произвела на меня громадное впечатление.

Приближается сентябрь с экзаменами, а главное – с новыми занятиями. Нынешний год у меня должен быть чрезвычайно важным – я должен сделаться физиком, до сих пор я им не был. Мне нужно будет читать, столько читать, а главное – переводить, что прямо голова кружится» [4].

С. И. Вавилов

؂

Дневник «12 марта 1911 г.

Вчера мне исполнилось 20 лет. Треть жизни, по крайней мере, прожита. До поставленной мною задачи – “ученого” – в эти 20 лет я еще далеко не достиг, все еще в тумане, и иногда берут даже сомнения, достигну ли когда-нибудь. Последние два года я, несомненно, поворачиваю, и даже довольно круто, кривую моей жизни. В сущности, я всегда был частью поэтом, мечтателем или ученым, философом. Это я помню отлично. Теперь задача в том, чтобы сделаться ученым всецело. Этот и будущий год для меня многое решит. Может очень многое преобразиться.

Настроен я сейчас пессимистически, но стараюсь самому себе не верить» [4].

Дневник «5 июня 1911 г.

Я сейчас нахожусь в среде, где поминутно слышу фразы об оставлении при Университете, о профессорах и пр. Я знаю только, что без науки мне одна дорога либо в литературу, либо в Ад.

Как бы хорошо сейчас освободиться от лишнего груза 20 лет бытия и оставить только физику. Я чувствую, что сделать мне едва ли по силам, я отдаюсь течению, куда оно меня вынесет» [4].

Дневник «20 июня 1911 г.

«Куда вот оно и вынесло, я еду за границу на 3 недели: для чего, никто не знает, подул ветер, и я полетел. А у меня только начало налаживаться с физикой. Посмотрим» [4].

Дневник «27 мая 1912 г.

Мой характер похож на характер героев Достоевского: почему у меня такой характер? Мне кажется, что во мне больше поэта, чем научного характера. У меня талант сомневаться в том, в чем совершенно нельзя сомневаться. Я уезжаю в третий раз за границу. Посмотрим, что я там увижу. Мои экзамены я сдал не очень здорово, но достаточно хорошо, и почиваю на лаврах» [4].

Открытка «Париж, 29 июня 1911 г.

Живу сейчас в Париже. Париж раз в 5 больше, да раз в 20 шумнее, чем Берлин, так что впечатление сильное.

СВавилов» [3].

Открытка из Флоренции «23 июня 1912 г.

Dear Алексей Алексеевич!

Путешествие наше подвигается. Идет пока все как по маслу.

Б.М. вошел во вкус и увлекся Боттичелли, Микел Анджело, Кьянти и Джелатти и пр. Завтра или после завтра едем в Рим.

СВавилов» [3].

Открытка «Милан, 28 июля 1912 г.

Покидаем завтра Италию, все, что надо, видели и высмотрели и, как заверяет Б.М., «не станет ни умения пересказать тебе, ни сил». Из Неаполя в Геную ехали 2 дня морем, приятно и спокойно.

Дня через два тронемся, вероятно, по Рейну, а недели через 2 будем, если на то будет соизволение судеб, в Москве.

СВавилов» [3].

؂

Дневник «3 февраля 1913 г.

Дом наш опустел. Николай отъезжает, Лидия Ивановна стала мадам Макарова, А.И. уехала[3]. Отца редко видно. Я с матерью остался. Тишина и одиночество. Во всяком одиночестве есть доля скуки, печали и благородства. “Ты царь, живи один”. Быть одним – это высшее благородство и высшая печаль. У меня друзей кроме книг нет. По себе я человека не нахожу, думаю, найдется» [4].

В 1919 году С. И. Вавилов посещает пушкинские места.

Дневник «2 июня 1919 г.

Троицын день… Ехали сегодня на дребезжащей, безрессорной таратайке, подвергаясь истинным мукам, чтобы поклониться великому праху. Поклонился, как хорошо. Чудный, необыкновенный для России пейзаж Святых Гор, старая могучая церковь новгородской архитектуры, и рядом под прекрасным большим памятником почиют останки поэта. Закатное солнце, грозно выглядывая из-за туч, озаряет мрамор памятника. Величественно и грустно. На уме пушкинские фразы, пушкинские слова…

Для меня Пушкин – вечная надежда.

“Когда я буду погибать”, я, быть может, одной рукой схвачусь за Евангелие, другой, несомненно, за творение Пушкина. Какая сила в этих кристально твердых и прозрачных стихах. Сила магическая, беспрекословная и несомненная. Пушкину я верю, и Пушкина я люблю» [6].

Дневник «3 июня 1913 г.

Был в Михайловском и Тригорском, у источников пушкинской лиры. Пушкин стал мне родным, это не Гете и Шекспир, это дорогой Александр Сергеевич. Знаю, что все преувеличено, но Пушкина люблю, его фразы стали законом.

Кругом обычная чепуха, “престарелые” в усадьбе вечно юного Пушкина… разодетые аптекарши и трактирщицы и рядом святая святых русской красоты и духа – Пушкин» [6].

Дневник «5 июня, в поезде

С. И. Вавилов в доме на Пресне

Вскоре после посещения пушкинских мест С. И. Вавилов опять отправляется за границу.

Дневник «25 июня 1913 г.

Иду в тучах и под тучами. В тучах только сыро, дождика почти нет.

Шел я сегодня почти 6 часов… Там начался снег. Чувствовал себя [как] в декабре, руки и ноги мерзнут, глаза слепит. Даже стадо, напуганное снегом, собралось на дороге. Остановился в гостинице. Страна уже полуитальянская. По-немецки понимаю плохо и говорят на каком-то энгадинском наречии, помесь французского, немецкого и итальянского. Дождь льет, картина тоскливая» [6].

Дневник «27 июня 1913 г.

Ну вот я и в Италии. Сижу в какой-то полуразбойничьей [гостинице], куда меня нелегкая занесла взять комнату. В комнате висят старые гравюры, иллюстрации к байронскому Мазепе с подписями на французском и, кажется, итальянском языках… Ну и переход же сегодня я сделал, больше 8 часов, на ногах, кажется, нет ни одного вершка в порядке, все гудит и ноет» [6].

Дневник «Милан, 23 июня 1913 г.

Сегодня день тоже довольно пестрый… Утром ходил по [городу], смотрел собор, помесь всех стилей от 8 до 18 веков[4]: поразительного и гениального в нем, пожалуй, и нет, но есть интересность. Посмотрел на памятник Вольты[5], несчастный опирается на свой столб (похожий на стопку блинов), нет, на тросточку, и изображен каким-то древним римлянином» [6].

Сергей Вавилов в Италии (1913 г.)

؂

Дневник «30 июня 1913 г.

Чем меньше музей, тем меньше в нем предметов, тем продуктивнее его посещение. Да, впрочем, пора бы мне, может, и плюнуть совсем на картины и заняться физикой. Там единственно несомненное, важное, серьезное и святое и интересное» [6].

Дневник «Верона, 2 июля 1913 г.

Я сидел в верхнем ряду, один, наверху сияла почти вечная луна, внизу расстилался грозными силуэтами город, а подо мной лежала громадная воронка арены с горсточкой народа, на громадной арене самой выделили маленький кружочек для представления.

О, античное! Как оно было колоссально и умно. Весь прогресс был вчера здесь на арене, от тоги или туники до фрака. Остальное еще мельче и несчастнее» [6].

Дневник «3 июля 1913 г.

Верона с высоты арены мне предстала в проекции времени.

Меньше всего на свете меняются люди; меняются одежда и дома, но люди совершенно те же. Готизм, классицизм, барокко – вот оно, искусство, и как далеко оно от величавой простоты и силы науки; в ней нет ни стиля, ни времени. Классическая наука, безусловно, ниже науки современной. О чем другом можно это сказать, кроме науки? Формы жизни, то есть искусства, не прогрессируют, только наука вечно несется.

Это все по тому поводу, что, несмотря на весь свой архаизм, Верона современна. И пусть фрески XII века выглядывают из-под фресок XV века, пусть стоят грозные памятники Скалигеров, мосты и башни – все это было, и все это будет. Я не могу увлечься наукой Аристотеля, но я люблю и увлекаюсь венецианцами Беллини, Джорджоне и пр., и уже потому они современны» [6].

В Италии. 1913 г.

؂

Дневник «Венеция, 5 июля 1913 г.

Опять я в этом диковинном городе парадоксов. В прошлом году он был прямо логической основой моему эстетизму. Раз есть такое место на земле, чистый эстетизм возможен и мне нужен.

“Теперь уж я не тот”, но чудо вновь покоряет, вновь грация и лень Венеции протягивают за мною свою руку. Даже в дождь, как в сказке. Какое-то заколдованное место. Роскошная, сладкая, нахальная и красивая Венеция» [6].

Дневник «Венеция, 7 июля 1913 г.

Я пока ничего не сделал… и сделаю ли я хоть что-нибудь, не ходячая ли я драма? Мое горе, что и самого себя я не знаю. Я – человек науки и, право же, для настоящей жизни не способный.

Всякие гадости на меня как на Макара валятся. Скорее всего, несмотря на всю мою антипатию к философии, я философ. Вообще-то я уравнение неопределенное.

Notes