Час ангела. Роман о странностях любви
- -
- 100%
- +
– Ты будешь? – на всякий случай поинтересовалась у Нины Таня.
– Буду!
– О! Наш человек! – засмеялся Серёга.
Водка имеет волшебное свойство: от неё душа разворачивается во всю ширь и сворачиваться никак не хочет.
– Витёк! Давай гитару, сбацай что-нибудь, – угадал общее настроение Серёга.
Витёк начал с весёлой песенки:
Железный шлем, деревянный костыль,Король с войны возвращался домой.Солдаты пели, глотая пыль,И пел с ними вместе король хромой.И разогретые слушатели, от всей развёрнутой души, заголосили припев:
Тарьям-тарьяри-там-тарам, тарьям-тарьяри-татарам,Тарьям-тарьяри-там-тарам – трам-пам-пам.Румба-пумба, пумба-пумба,Румба-пумба, пумба-пумба.[8]Но развёрнутая душа требовала не только веселья, но и романтики:
На пирсе тихо в час ночной,Тебе известно лишь одной,Когда усталая подлодкаИз глубины идёт домой.[9]– Тише! – прервал дружный хор Василий. – Колян свистит. Комвзвода с замполитом из деревни возвращаются.
– Это чё, с ночного политзанятия что ли? – пошутила Таня.
Но курсантам было не до шуток.
– Полундра! Туши костер! Все по местам!
– Нинка! Снимаемся с якоря! Бежим! – продолжала Таня веселить подружку. – Да тихо ты, не смейся так, всю конюшню разбудишь. Потом наших кобылиц до зари не уконтрапупишь[10].
Утренняя линейка, на которой обычно подводились итоги прошедшего дня, началась не с похвал передовикам и намыливания шей лодырям, а с разборок. Комсорг курса Саша Перов пылал праведным гневом:
– Этой ночью случилось…
– Страшное! – вставила словечко Таня, округлив глаза.
Студенты захихикали.
– Симонова! Не страшное, а позорное! Кто-то украл и съел гусака.
– Убийство?! – продолжала скоморошничать Татьяна. – И ты, Перов, говоришь – не страшное? Подлое убийство бедного несчастного гусика!
Курс уже грохотал.
– Не вижу ничего смешного! – попытался укоротить смешливых Перов. – Нам доверили ответственное дело. И мы, представители городской интеллигенции…
Теперь начнёт нудить о смычке города с деревней. Всё в порядке – занудил. А сейчас – совесть… комсомол… Ага, добрался, наконец, до морального облика строителя коммунизма. Пора заканчивать.
– В воспитательных целях необходимо наказать виновных. Кто это сделал?
Студенты молчали. Он что, дураков ищет?
– Да это не мы! – брякнула простодушная Мила и покосилась на Нину с Таней:
– Девчонки, а куда вы ночью хо… – увесистый Танин тумак в бок заставил Людмилу прикусить язык.
Хорошо, что Перов не услышал её последних слов. Подружки вздохнули с облегчением: обошлось. Но съеденный гусак сильно подмочил репутацию городских. Селяне провожали студентов хмурыми взглядами, что-то бурчали себе под нос. Не получилось смычки с деревней.
* * *Появление в их общежитии Василия Стрельцова, Татьяниного ухажера, всегда было ожидаемо и сильно одобряемо, потому что Вася редко приходил один. Субботними вечерами крепкий мужской дух заполнял всё пространство комнаты, заставляя блестеть девичьи глаза, из бездонного курсантского портфеля выпрыгивали на стол бутылки вина с иностранными наклейками, дополняя съедобный натюрморт.
Вино румянило девчонкам щеки, вынуждало их смеяться и кокетничать. Юные тела скоро начинали требовать движения, энергия била через край, и под забористый твист жалобно скрипел и ухал видавший виды деревянный пол. Вечер заканчивался в полутьме романтическими танго.
Нина старательно пыталась попасть в такт, заданный её партнёром, Гариком, чувствуя себя неуклюжей цаплей рядом с ним. Мало того, что Игорь ростом не удался, так ещё и медведь ему на ухо наступил. Уж какая тут романтика! Девушка едва сдерживала смех. Но смеяться было нельзя. Неудобно обижать ребят.
– Тань, почему твои подводники все такие мелкие? – спросила Нина сонным голосом, лежа после романтического вечера в кровати.
Таня, закручивая перед зеркалом волосы на бигуди, не спеша ответила, фыркнув носом:
– А ты представляешь, что будет, если в подлодку влезет какая-нибудь оглобля[11]?
– А что такое оглобля? – встряла в разговор Мила.
– Милка, твоим образованием я потом займусь, – пообещала Таня и продолжила:
– И что, на карачках там этому верзиле ползать? Он же башкой обшивку потолка, или как там у них это называется, разнесёт, будет зенками[12] лупать вместо перископа. Ладно, попрошу Василька, чтобы привёл кого-нибудь для тебя с другого факультета.
И Василек привёл. Такого красавца, что вся общага ахнула. Валера был божественно красив: античный профиль, фигура Атланта. Голова – мечта любого скульптора, роскошные тёмные, по уставу короткие кудри, а уж эти завитки на висках… Глубокие карие с поволокой глаза, заманчиво очерченный рот. Зачем природа так расщедрилась? Столько отдала одному-единственному?
Как оказалось, отдать-то отдала, только не всё. После симпатичного вечера с рекой вина и танцами Валера горячо шепнул Нине на ухо:
– Я остаюсь у тебя.
– Не поняла?
– Ты мне очень нравишься, я остаюсь.
– Оставайся. Видишь коврик у порога? Поместишься?
Курсант недоуменно округлил глаза: чтобы его отвергали?! Шутит, что ли, эта девчонка? Или цену набивает? Смеётся. Нет, что-то пошло не так. Ладно, никуда она не денется. Такая же, как все. Сначала ломаются, а потом бегают, как собачонки.
Но, видно, смелость Нины всё же произвела впечатление на Валеру. Через неделю он явился вновь:
– Выходи за меня. Я тебя люблю.
– Тебя что, совсем не интересует, люблю ли тебя я?
Курсант растерялся: такого с ним ещё не было. Эта пигалица его отшила? Ярость бросилась Валере в голову, он вылетел из комнаты, шибанув дверью так, что посыпалась штукатурка. Нина от страха аж присела. Вот это кавалер! С темпераментом.
И началась осада. Кавалер закусил удила и решил добиться своего во что бы то ни стало: не хватало, чтобы из-за какой-то девчонки над ним смеялось всё училище. Гордое курсантское прозвище «Валера бля***тый» ко многому обязывало. Вот только девчонка не сдавалась.
Валера уже битый час сидел с друзьями в комнате Глухаревой. Нина не появлялась.
– Где она?
Таня промолчала.
– Она что, прячется?
– А ты как думаешь? Что вы устроили здесь в прошлый раз?
– Ничего особенного. Ну, погорячились. А что мне оставалось делать? Пришел, как дурак, с цветами. А она – «нет». Вышел в коридор, а тут студент какой-то. Вежливо ведь попросил.
– Это называется «вежливо»? Я слышала! «Эй ты, пацан, иди сюда, дай закурить»!
– Он первый меня послал.
– И правильно сделал! Драться было зачем? Устроили тут ледовое побоище! Пол-общаги переколотили.
Валера потрогал большим пальцем передний зуб: вроде не качается.
– Что, швиштящий шломали, а кутний выбили? – насмешливо фыркнула Татьяна.
Курсант в ответ довольно улыбнулся: славная была потасовка. Помять-то их, курсантов, конечно, помяли – всё же численный перевес – но не победили. Вот только где эта чертовка? В очередной раз уходить ни с чем?
Комната уже спала, когда Нина вернулась к себе.
– Нин, – прошептала Татьяна, – больше я не выдержу. Надо что-то делать. Валера такой злой уходил. В следующий раз опять ведь драку устроит.
– Не устроит.
– Еще как устроит! Его имя идиот, его мама так зовёт. Хоть бы его сдуло, обалдуя.
– Ладно, перебесится, отстанет.
Глава 4
Татьяна никак не могла успокоиться:
– Чтоб я ещё пошла на психологию… Совсем уже сдурели со своим Фрейдом. «Анальная фаза развития…» Тьфу! Дрянь какая. Он же больной! А психоанализ! С психами-анализаторами.
– Ясно же, что тот, кто позволяет залезть к себе в нутро, становится управляемым, зависимым от своего эскулапа. Конечно, есть клятва Гиппократа «Не навреди», – между прочим, я долго путала Гиппократа с гиппопотамом, для меня это было одно и то же, – рассмеялась Таня. – Скажешь, они же специалисты. Но если до сих пор неизвестны механизмы работы мозга, то кто возьмет на себя смелость сказать, что разбирается в механизме работы души? Вот и нечего там ковыряться кому попало и как попало.
– Удивляюсь твоей дремучести, – попыталась Нина защитить австрийца. – А как же быть с душевнобольными? Не лечить?
– Так же, как всегда. Изолировать. Их никогда не лечили и не лечат. Не умеют. А может, и вылечить невозможно. Так Фрейд ведь со своим психоанализом достает всех! В том числе и здоровых! Попробовал бы такой эскулап залезть ко мне в душу и расщепить или хотя бы пощипать ядро моей личности – так бы огрела, мало не показалось бы! Подумаешь, депрессия! Пахать надо! И депрессий не будет.
– Психоаналитики помогают людям разобраться в себе. И не стыдиться своих темных сторон.
– Да, помогают. Окончательно сойти с ума. Оказывается, если ты негодяй, то виноват не ты, а комплексы. Детские обиды и переживания. Бред сивой кобылы!
– А мне интересно.
– Нинка, глуши мотор. И не лезь в эти дебри. Там тебе точно делать нечего.
– Как же у Тани всё легко и просто, – с унынием подумала Нина. – А вот она совсем запуталась. Три года – одно и то же. Как же ей надоело быть «своим парнем» и «доброй девочкой»! Не добрая Нина Глухарева, нет! Просто глупая. Напридумывала себе. Конечно, надо же было хоть как-то оправдать Андрея. Не до любви ему и серьёзных отношений – это ясно. Вечно на подработках пропадает, а потом спит на лекциях. Вот и решила подождать.
–Чего ждать? Когда он по дешёвым девкам намотается? – подняла все же злость голову.
– А что ты хотела от него? Андрей не монах. И то, что сейчас с ним происходит, естественно. Это физиология, госпожа биолог. В двадцать три года молодому человеку нужна женщина. Женщины. Причем без всяких обязательств. Звучит паршиво, но Это – просто гигиеническая процедура, не более. Но потом наступит время… Время настоящей любви.
–Почему не сейчас? Неужели он не замечает, как ты расцветаешь при одном только его появлении? Что глаза твои всегда ищут Романовского, где б ты ни была?
– Но что же делать! Им с Андреем ещё учиться и учиться. Семью они не потянут – отдельное жильё и прочее. Поэтому Андрюша так сдержан! Только поэтому!
Глава 5
Был день как день. Нина с Андреем возвращались после лекций в общежитие, торопились в столовую, до закрытия которой оставалось тридцать минут. И тут навстречу им из-за угла выпорхнула стайка первокурсниц. Девчонки, видно, решили по городу прогуляться, полюбоваться красотами Ленинграда.
Ради выхода в свет вновь испечённые студентки изрядно потрудились: завили в локоны волосы, подкрасили глаза. Нарядные платья и туфли на каблуках подтверждали намерения девчонок покорить мир.
Нина невольно придержала шаг, любуясь вчерашними школьницами, ведь совсем недавно она сама была такой. Ещё по-детски округлые лица, жадно распахнутые глаза, милый девичий щебет, улыбки. Так улыбаются в ожидании счастья, зорко вглядываясь, оглядываясь по сторонам: ты моё счастье? или ты? а может, он?
Взор Нины остановился на одной из девушек. Высокая, тоненькая, в легких туфлях на плоской подошве, она шла, как будто не касаясь земли. Летящая походка в туфлях без каблуков дана немногим, очень немногим. Глухарёва знала это. А каблуки для того и придумали, чтобы отрывать юных и не очень юных особ от поверхности, заставлять их вытягиваться ввысь и парить – ведь женская плоть, женская натура тянет к чреву матушки-земли.
Но удивительной в этой девушке была не только походка. Светлая лавина волос, синие глаза, чуть вздернутый нос, так счастливо нарушающий безупречность красивого лица, яркий рот при полном отсутствии косметики создавали впечатление необыкновенно притягательной свежести и чистоты. Юная пастушка! Её бы на луг, венок из цветов на голову.
Нина оторвала глаза от пастушки, повернула голову к Андрею и оторопела: как Романовский смотрел на эту девушку! Никогда и ни на кого он так не смотрел! У Нины сжалось сердце, ревность больно хлестнула её, уцепилась за горло, перекрыла дыхание. Кровь пульсировала в висках, жаром заливала щёки: как он смеет?! Зачем ему глупая наивная девчонка? Она ведь ещё ребенок!
* * *Андрей с трудом пришёл в себя. Вот это зигзаг! Циник и ходок Романовский ослеплён вчерашней школьницей? И что в ней особенного? Свеженькая – да, хорошенькая – да, пожалуй, даже красивая. Её и курносый нос не портит, наоборот, придает лицу девчонки особую прелесть и оригинальность.
Но… почему Андрею показалось, что он давно знает эту симпатичную девчушку? Её изгиб бровей, милую манеру морщить в улыбке губы, как будто владелица их смущается и осторожничает – чтоб не растянуть рот до ушей и не расхохотаться во всё горло, как во вчерашнем беззаботном и безоглядном детстве. И почему он так долго не мог оторвать от юной незнакомки глаз? Наверное, так же грезивший о далёком прекрасном крае путешественник с восторгом разглядывает волшебный город: грёзы оказались бледнее действительности!
– Так что, Романыч, ты тоже мечтаешь об Ассоль? – усмехнулся Андрей.
–А кто не мечтает?
– Дела… А она точно Ассоль?
–Не сомневайся.
– Откуда ты это знаешь? И когда успел?
–Достаточно одного взгляда, чтобы это понять.
Вот только не готов был Андрей к этому зигзагу. Учиться ещё два года. Серьёзные ухаживания не входили в его планы. Не мог пока он себе это позволить. Дома, в Североуральске, больная мама и сестра-школьница. У Андрея каждая копейка на счету. Спасибо Нине, вытягивает его сессия за сессией, если бы не её помощь, не видать Романовскому стипендии, как своих ушей. А так – степуры[13] ему вполне хватает, а заработанные деньги можно отправлять маме.
Но сердце Андрея не хотело слышать никаких доводов. Он должен видеть её, ощущать запах волос, чувствовать вкус губ… Сейчас, немедленно и всегда! Каждый день, каждый миг! Эта девушка создана для него, и больше ему никто не нужен!
…Как же долго он шёл к любви! Хотел её, ждал. Ведь были девчонки, к которым он тянулся. Но – не время, нужно подождать. Вот отслужит в армии, окончит институт… Какая любовь, когда за душой ни гроша! Не на что девчонку в кино пригласить. Три года в одних и тех же брюках, ботинках. Да ничего ещё ботинки, лишь бы не развалились.
–Так ты решил появиться перед Ассоль нищим оборванцем? Не испугаешь?
* * *Нина с трудом узнала Андрея. Как же он изменился! Перед ней был другой человек, красивый и совсем чужой. И денег ведь где-то достал на вельветовый пиджак, песочного цвета брюки и в тон им туфли.
Хотя деньги понятно откуда: в стройотряде заработал. Но ведь он должен был жить на них весь учебный год… Подстригся, побрился. Незнакомец. Исчез раздолбаистый и охламонистый Андрюша, небрежно одетый и редко бритый. Но тот был родной, а этот… Холодный, отстраненный. Что, все валентные связи оказались заняты?
На лекции Андрей, как всегда, сидел с Ниной, но его не было рядом. Смотрит куда-то перед собой, и вдруг глаза оживают таким светом…И весь он начинает лучиться. Лицо становится мягким, губы невольно улыбаются. Проклятая девчонка! Что она с ним сделала! Заглотила этого влюбленного болвана вместе с ботинками. И пиджаком.
– А, сколько уже было таких Стелл, – постаралась успокоить себя Нина. – И эта исчезнет, как и другие Андрюшины мимолетные «любови».
Конечно, она чувствовала, что на этот раз всё намного серьёзнее. С его стороны. А Стелла… Ей всё весело и смешно. Очаровательное дитя. Нина хорошо знакома с таким типом девиц. Приличная девушка из хорошей семьи, обречённая на счастье, и внимание воспринимает как должное.
Так обычно ведут себя те, кого обожают близкие. Заласканные, избалованные и непуганые, они позволяют себя любить, а вот сами-то любить умеют? Большой вопрос. Только кавалеры такими вопросами не задаются. Прутся напролом и в остервенении стучат рогами, олени.
Судя по всему, Андрюша тоже готов вступить в схватку за олениху. Хорошо бы, чтоб ему там обломали рога. И намяли бока. Может, образумится, поймет, что Стелла пассивна, как всякая добыча. Пресная и неинтересная.
И ведь никому не указывает на дверь: хорошо воспитанная девочка не может никого обидеть. Сегодня согласна идти в кино с Сашей, завтра с Димой. Интересно, Романовский тоже ждёт своей очереди? Идиот.
Как же мужики глупеют, когда влюбляются! Конкуренты лишь подстёгивают интерес и теребят ретивое: ты ж победитель! лучший! она должна быть твоей! И долго у Андрея это будет продолжаться? С его опытом – не понять, что к чему? Что в одночасье придёт какой-нибудь, предложит девчонке всё и сразу и увезёт в счастливую жизнь – в ту жизнь, к которой она привыкла.
Мужчины – тщеславный народ. Каждый из них влюбляется и добивается именно той девушки, которая, по мнению кавалера, чем-то лучше других девчонок. Чтобы все друзья-приятели обзавидовались. Мужчине нужно восхищаться своей избранницей: ах, она балерина! Или – ах, она музыкантша! У сильной половины не бывает так, как у дам: «она его за муки полюбила». Молодой человек никогда не полюбит серенькую неудачницу. Они такие, мужчины.
А вот Стелле достаточно быть просто Стеллой, пастушкой, чтоб за ней гонялись все кому не лень. Как же глупо устроена жизнь. Да пусть гоняется, кто хочет! Только чтоб не Романовский.
* * *Ко всему была готова Глухарева, только не к этому. Они с Татьяной вышли из кинотеатра и на углу столкнулись с Романовским и Стеллой. Каким счастливым выглядел Андрей! Как нежно и бережно он держал за руку свою спутницу, как восторженно глядел на неё… Сердце Нины дрогнуло и упало во тьму – во тьму злобы и отчаяния.
– Нин, ты что? – испугалась Таня. – У тебя сейчас такое лицо было… Помнишь, ходили на спектакль «Медея»[14]? Так ты была прямо как Медея, когда узнала, что Ясон женится. А что это за бледная немочь? Ты её знаешь? Откуда вылетела эта моль?
Горячим толкнуло в сердце Нины: «Милая Танька! Верная подружка! Готова покривить душой, лишь бы её поддержать. Но все зря. Битва проиграна».
Только дома, в общежитии, Нина дала волю своим чувствам.
– Ну, хватит уже, не смотри на меня, как больная собака! Не стоит этот засранец таких мук! – рассердилась Таня.
– А кто стоит?
– Никто не стоит! Пусть они рыдают!
– Тебе хорошо говорить, у тебя Василий.
– Удивляюсь. Как ты терпела… Три года.
– А что мне оставалось делать? Вешаться ему на шею, как дешевые девки? И потом делать вид, что ничего не произошло? А по ночам выть в подушку? Я хотела, чтоб он меня любил! Как ты не понимаешь! Ждала. Дешёвых девок в расчёт не принимала. Это гормоны. Как у вас в деревне говорят? «Играй, гармонь?» Играй, гормон. Да, он мне никогда ничего не обещал, даже намёка не было, мы просто дружили. Но я же ему нравилась! Я видела, чувствовала это. Андрею приятно было наблюдать, как на нас все смотрели. Ему льстило внимание мужчин ко мне, их зависть.
– Еще бы! Такую девку урвал! Ну, и скотина же он! Собака на сене. Ты говоришь – ничего не обещал? Но ведь и не подпускал к тебе никого! Три года топтался рядом, глазки пучил, бычок, чтоб ему пусто было!
Нина попыталась рассмеяться:
– Ты уж определись, кто он: бычок, собака или просто скотина.
– Скот! – рявкнула Таня в её опрокинутое болью лицо. – Он же намеренно держал тебя при себе! Потому что выгодно было. Если б я только знала, что этим всё закончится…
– И что бы ты сделала?
– Ошпарила бы пару раз кипятком, чтоб облез и неровно оброс да заодно дорогу в нашу комнату забыл.
Нина усмехнулась:
– Членовредительство карается законом.
– Жаль, что душевредительство не карается этим законом. А Андрюху есть за что наказывать. Какой негодяй! – не могла успокоиться Таня. – Но если рассудить здраво, и хорошо, что так получилось. Или тебе не терпелось откусить с ним солёной краюхи? Вот только вместо соли в той краюхе была бы твоя слеза горючая. Все, складывай свои шикарные брови на подушку! Спи!
* * *Андрей уже второй час сидел в комнате Стеллы, ждал. Она опять забыла о назначенной встрече, гуляет с подружкой по магазинам. Что с неё взять – ребенок ещё совсем. Ребенок-то ребенок, но с характером. Сразу дала понять, что приехала в Ленинград учиться, а не амуры крутить. Даже поцеловать не позволяет. Что ж, он потерпит. Хотя поделать с собой ничего не может, его постоянно тянет к ней, на второй этаж. Ему и нужно всего ничего – просто видеть Ассоль.
Начиналось всё хорошо. Хотя… всего три свидания. А всё остальное время просидел в комнате Стеллы, стараясь понравиться её подружкам – в надежде, что замолвят за него словечко.
Первокурсницы сначала офигели – такой мэн подвалил, но быстро смякитили: Романовский на всё готов ради Стеллы, вот пусть и впухает. В три утра встретить Сашу, подружку Ассоль, на вокзале? – Нет проблем. Сгонять ночью в дежурный магазин – девочки проголодались – ноль проблем. Принести-отнести, встретить-проводить, починить. Что ещё? Девчонки Романыча уже обожали, вот только Стелле его подвиги были по барабану.
Время шло, Андрей мрачнел. Наконец, Стелла появилась, с «подружкой» – с не известным Романовскому парнем.
– Знакомьтесь, мой одноклассник Виктор, – жизнерадостно сказала Ассоль. – У нас билеты в БДТ[15]! Идём на Татьяну Доронину!
Да, Андрюха, тебе указали на дверь. Зря старался. Не оценила. Не поняла.
* * *Романовский опустился рядом с Глухаревой:
– Привет! Что у нас первой парой?
– Привет. Семинар.
– А эта что так сияет? – покосился Андрей на Нину. – Чему радуется? Узнала о его размолвке с Ассоль?
Уж от кого-кого, а от Глухарёвой он такого не ожидал. Друзья всё-таки. А тут – откровенное злорадство. Или девчонки все одинаковые? Любят создавать себе свиту из друзей-вздыхателей, нужен-не нужен – пусть будет. На всякий случай. А как только кто-то отколется – ревность: как он посмел! Глухарёва тоже такая? Да нет, на безмозглую кокетку она не похожа. Значит, он до сих пор ей не безразличен? А ведь казалось, что всё в прошлом. Да и кем нужно быть, чтобы три года на что-то надеяться.
Он-то думал, что эта дурь у Нины прошла. Неужели нет? С её умом не понять, что если парень не захмелел от девчонки сразу, то не захмелеет никогда. А, кто их поймет. Но Нинка классная и по-своему дорога ему. Такого друга, настоящего друга, и среди парней не часто встретишь. А все остальное перемелется.
Глава 6
Долго же до неё доходило. Дошло наконец: Андрей потерян. Бесповоротно. Безнадежно. Это следует принять и жить дальше. Говорят, чтобы кого-то разлюбить, нужно найти в нём недостатки и замечать только их. Нина честно пыталась это делать. Искать недостатки у Романовского? Что тут искать, она по пальцам может пересчитать.
Радует то, что пяти пальцев хватит, чтоб их перечислить: самовлюбленный эгоист, потаскун, не очень способный к наукам… Что еще? – Какая разница, если Нине плевать на эти недостатки, даже пороки! Потому что она полюбила Андрея всего и разом!
Началась «высокая болезнь» под названием преодоление любви после того, как исчез Романовский. Исчез из её жизни. Произошло это не сразу. Андрей то уходил, то возвращался. Нина старательно делала вид, что ничего не изменилось, чтобы не отвечать на глупые вопросы однокурсников. Только от Тани ничего не скроешь.
– И где он гарцует, наш казак уральский, яицкий[16]? Опять за Стеллой гоняется? Ну-ну. Не переживай, там ему ничего не обломится. Приползет как миленький.
Через месяц Андрей подошел к Нине, как ни в чем не бывало.
– Нин, я тут подзапустил всё, выручишь?
– Романовский, у тебя совесть есть? – наехала на него Татьяна. – Выкручивайся сам!
– Нет-нет, Таня, успокойся, помогу, конечно. Заходи.
– Вы посмотрите на него! – бушевала Таня. – Явился – не запылился. Спасите, помогите! Сума перемётная![17] То туда, то сюда. Нинка, сколько можно! Гони ты его, больше ценить будет.
– Разве ты не видишь, что ему плохо? – урезонила Нина подругу. – Он же на себя не похож.
– И пусть! Так ему и надо! Молодец Стелла! Гони, говорю, гони!
– Он же вылетит из университета.
– Отлично! Туда ему и дорога, перестанет хоть твою кровь пить.
Но Глухарева ничего не слышала: Андрей снова с ней! А потом он… просто стал проходить мимо, как будто они не знакомы. Тот, кто не нужен, становится прозрачным? Что это?! Нина была потрясена: как так можно? После стольких лет… Она Романовскому больше не нужна? Таня была права? Андрей её просто использовал? Как же больно…
Нина чувствовала себя поверженной, раздавленной. Какая же она глупая… Разве можно было вот так ронять себя… Всё прощать, на всё закрывать глаза и верить, верить, верить, что он придёт к ней – раз и навсегда.
При одних только воспоминаниях о бесконечном унижении жар заливал лицо, ярость тяжело давила грудь. Как она могла так низко пасть! Он предпочел ей какую-то глупую девчонку! Чем Стелла лучше неё? – Да ничем! Почему тогда, почему? Почему так несправедливо устроена жизнь?