Дерлямбовый путь Аристарха Майозубова

– Ну это вряд ли…

– Я так не привыкла, – уже по-серьёзному разозлилась Яна, всё ещё думая, что происходящее какая-то неудачная шутка. Её напористая манера поведения диктовалась огромным деловым опытом, поэтому даже личные отношения рассматривались, как некая сделка, пусть немного нестандартная, но всё-таки, сделка. Тем более, что она уже всё для себя решила и уснула только под утро, с вожделением вспоминая неутомимого юного любовника.

– Ладно, чего ты хочешь? – решив, что с неё, как обычно пытаются тянуть деньги, с вызовом спросила решительная женщина.

– Понимания и ничего больше, – улыбнувшись, ответил интеллигентный Аристарх, оценивая реакцию гостьи. При всей присущей ему раскрепощённости и чрезвычайной уверенности, он ещё не имел достаточного опыта общения с противоположным полом. В эти удивительные, новогодние дни, такой опыт только начинал накапливаться, поэтому возникшая ситуация стала казаться весьма любопытной. Впрочем, нахальная гостья по-прежнему казалась неуместной и даже странной. Еле сдержавшись, чтобы не рассмеяться поэт раскрыл тетрадку и написал несколько строк:

Кошки крутят хвостами

И рвут коготками шёлк,

Ты ж, улыбаясь смотришь,

Ища в этом смысл и толк,

Что нужно им, ты не знаешь,

Греша на кошачью суть

И всё-таки, обнимаешь,

Успев глубоко вздохнуть…

Оторвав взгляд от тетрадки, Майозубов увидел, как Яна резко встала и вышла из кухни. Аристарх слышал, раздражённое ворчание женщины, когда творил, но в те секунды произносимые гостьей слова не имели никакого существенного значения. Сейчас же, вдруг, что-то щёлкнуло, правда, не на уровне сознания, а скорее на уровне инстинктов и, поддавшись неожиданному импульсу, поэт торопливо направился к успевшей надеть пальто Яне. Через мгновение скрученное в комок пальто валялось на полу, а ещё через два с половиной часа, задыхающаяся от реализованной страсти Яна, нежно спросила: «Почему ты себя так странно ведёшь, Аристаша»? Тот лениво посмотрел на лежащую рядом обнажённую женщину, самовлюблённо улыбаясь тому, какой яркий эффект производит его спортивное тело и некоторая важная анатомическая подробность. До этого момента, Майозубов не казался себе каким-то особенным, считая, что именно рвущийся из него поэт, позволяет чуть смелее и проще смотреть на столь привлекательный женский пол.

– Яна, ты должна понимать, я гений современной поэзии и если ты хочешь быть рядом, то должна служить мне, трепетно улавливая нюансы моего настроения и иногда чем-то жертвовать, обречённо понимая, что единственное, что ценно для поэта – вдохновение. Знаешь, таланту требуется не столько женщина, сколько Муза или, возможно, даже Музы.

– Для меня это новая вводная, Аристаша, – лениво потягиваясь, съязвила Яна.

– Но, поверь, это именно так… Другого между нами не было и уж точно не будет.

– Ладно, – спокойно произнесла гостья, а про себя, в привычной ей меркантильной манере, подумала, что при такой постановке вопроса любовник может обходиться намного дороже. Впрочем, странные закидоны молодого человека не имели никакого значения, её полностью всё устраивало. Главное состояло в том, что она могла получать то, что ей требуется. Причём, удобный роман с дерзким поэтом никак не мешал устоявшейся семейной жизни, а прямолинейность молодого любовника удивительным образом заводила.

Двухтысячные только начались и мало кто давал себе отчёт в том, что грядущие перемены приведут к глобальным изменениям. Впрочем, все подспудно ждали перемен, правда мало кто понимал, какими они должны быть. Уход никчёмного Ельцина подвёл черту под мрачными девяностыми, предрекая неизбежную ломку устоявшихся правил и договорённостей. Огромная страна стояла перед выбором дальнейшего пути развития и поиском нового общественного баланса.

По Кутузовскому пролетел кортеж мэра Лужкова, который, в свойственной большим начальникам манере, царственно излучал мудрость и самодурство, давая налево и направо указания, удивительным образом противоречившие предыдущим. Ну, в общем, всё, как мы любим. Аристарх вовсе не был очарован популярным в среде пенсионеров городским главой. Однако, считал того скорее положительным героем, так как на фоне других «друзей» Бориса Николаевича, Юрий Михайлович выделялся доброй улыбкой, простецкой кепкой и некоторым продуманным альтруизмом, щедрые брызги которого, периодически орошали серые будни уставших от суеты москвичей.

Поэт предчувствовал великие перемены и горел восторженной душой, он, как и все, не знал, что и как должно быть, понимая лишь одно – всё должно быть иначе. Осмыслив это, поймавший ветерок вдохновения Майозубов, перевернул Яну на живот, положил на спину женщины блокнот и стал записывать крутящиеся в сознании строки:

В бешенном ритме столицы,

Крутятся слесарь и мэр,

Добрые светлые лица,

Помнят большой СССР.

В битых осколках отчизны,

Что разлетелись в грязи

Ползают мерзкие слизни

Жрут – всё у них на мази…

Знаю, грядут перемены,

Знаю, несчастье пройдёт,

Коли величием Веры,

Слизней зачистит народ.

– Надеюсь, стихи о любви пишешь? – рассмеялась разомлевшая Яна.

– Скорее наброски для будущей поэмы, – игнорируя неуместный флирт подруги, ответил поэт. Ему совсем не хотелось говорить о своих предчувствиях, а когда Яна взяла блокнот, чтобы прочесть написанное, грубо на неё лёг и поимел со всей классовой ненавистью идейного революционера.

– Можно, конечно, и так, Аристаша, но мне интересно почитать твои стихи о любви, – прерывисто дыша, сказала Яна.

– Настоящие поэты не пишут о любви.

– А мне казалось, что как раз наоборот…

– Это потому, что ты не в теме… Знай, настоящие поэты пишут о страсти. Ведь в любви совсем нет поэзии, там есть только ровное притяжение, а страсть, она кипит, генерируя мощные энергии, яркие чувства, сумасшедшие поступки и секс. Любовь же – просто монашка на этом фоне.

– И всё-таки, Аристаша, женщина хочет, чтоб с ней говорили про любовь.

– Ну, может… Впрочем, ведь мы же договорились, что ты вовсе не женщина, а Муза.

– Милый, а разве Муза не хочет любви?

– Муза, лишь глоток вина, который должен пьянить, смысл её существования – вдохновение поэта.

– А как же любовь?

– Для любви у тебя есть муж. Дерзай!

– Ты невероятно наглый и грубый…

– Почему же? Скорее честный! И брось притворяться, ты же всё прекрасно понимаешь, тебе и самой так куда проще.

– Аристаша, ты даже больший циник, чем я, а тебе всего-то двадцать два года.

– Вот это вряд ли, моя похотливая дорогуша, до тебя вовек не дотянуться…

– И вот опять из тебя лезет эта подростковая дерзость… Ты, конечно же, жуткий нахал, юноша, но мне это нравится, так что, так и быть, сочту твои слова за комплимент.

– Прекрасно, а теперь приготовь мне чего-нибудь, я дико хочу есть.

Возраст – почти всегда ещё и образ мыслей, потому что связан с реализацией кучи желаний и потребностей, а ещё – путь во времени. Люди, рождающиеся на Земле, далеко не равны: все мы имеем уникальный набор талантов и недостатков, непохожие нервные системы и, конечно же, опыт, накопленный благодаря множественным воплощениям. Мы приходим в этот мир разными и за разным. Поэтому тотальное непонимание – часть общей картины мира, от чего, покрытое пылью предание про Вавилонскую башню, кажется вполне себе разумной историей. Ведь даже если мы говорим на одном языке, то, в силу своей разности, совсем не понимаем друг друга, поэтому бесконечно злимся, сея враждебность и разобщённость. Правда, есть немногочисленное исключение из этого сурового правила – гении. Они способны объединять силой своей энергии, точностью слов и букетом талантов, но таких уникумов чрезвычайно мало, а что хуже всего, про некоторых мы так никогда и не узнаем, так как гении часто скромны, не амбициозны и уж точно не крикливы. Гении стесняются общества, так как совершенно ни на кого не похожи, им невдомёк, что они рождены не для того, чтобы следовать за кем-то, а совсем наоборот, вести за собой и лишь немногие набираются смелости, прямо заявляя о себе, обогащая цивилизацию ярким, как солнце даром, которым светит через них сам Господь.

Аристарх знал своё предназначение, хотя и не понимал, как гений от поэзии может влиять на цивилизацию, которая находится в духовном и интеллектуальном упадке, поэтому просто писал стихи, не задумываясь, что это может дать окружающим и ему лично:

Когда уже взведён курок,

И смысл исчерпан в разговорах

Засох пустых надежд цветок

Душа черна, погрязши в спорах

Стою, Создателя моля,

Чтоб дал немного оптимизма

В котором б слились вы и я,

Любовь, Служенье и Отчизна.

Тетрадь привычно впитывала стихи, а обёрнутая в полотенце Яна что-то сосредоточенно готовила. Она любила готовить, но не чтоб каждый день, а в особых случаях, как сегодня, например. Женщина чувствовала себя на десять лет моложе, испытывала недоступную доселе эйфорию по женской части и даже что-то себе надумала про духовность, которая, в её понимании, ассоциировалась исключительно с понятием красиво. Её манила заманчивая дымка уютного либерализма, направляющая капризное эго ко всевозможным удовольствиям многообразного материального мирка.

Яна трезво смотрела на жизнь и поэтому иногда пила, ведь служа телу, часто идёшь на компромиссы с собой, что, ой, как не просто. Сами знаете, хочешь или нет, настаёт тот момент, когда от компромиссов уже воротит, и вот тогда приходится прибегать к помощи коньяка. Судьба сделала её обеспеченной дамой, поэтому разбалованная бизнесвумен предпочитала исключительно дорогие и редкие сорта благородного французского продукта. Неожиданная, но такая сладкая измена мужу, ставшая очередной сделкой с совестью, срочно требовала своей отдельной рюмашки, тем более, познавшая новые грани удовольствия женщина прекрасно знала, что эта измена очень и очень долгая история. Понимая данную неизбежность, она искренне наслаждалась и едва заметно улыбалась, прислушиваясь к нежным пульсациям своего восторженного организма.

Устойчивая привычка моментально получать желаемое, чрезвычайно точно характеризовала её пылкую до страстей природу и вот сейчас, накрывая стол, она заботилась об изысканных деталях, хотя давала себе отчёт, что неутомимый молодой любовник вряд ли их оценит. Впрочем, как и всегда, это делалось прежде всего для себя и просто потому, что хотелось именно так. Как бы там ни было, скромное обаяние буржуазии, в свойственной этому явлению полноте, захватило пространство отдельно взятой московской кухни.

Голодный Аристарх, увлечённый мыслями о предназначенности поэта, непринуждённо ел поданное, а из-за того, что на столе стояла бутылка с алкоголем, подспудно искал вездесущего Ельцина. Как ни странно, тот не появлялся, хотя, казалось бы, всё для этого есть, ведь чарующий алко комплект красуется на самом видном месте, хищно взывая к важнейшей составляющей прямолинейной природы бывшего гаранта.

– Выпей со мной, – требовательно сказала Яна и протянула рюмку.

– Думаю, что лучше не надо.

– Да брось, когда ты ещё продегустируешь такой дорогой коньяк?

– Я, вообще, никогда не пил коньяк.

– Тогда начни с самого лучшего, – капризно настаивала женщина. Ей хотелось разделить столь изысканное удовольствие с любовником и даже стать гидом в увлекательный мир жизнерадостного Диониса.

– Хорошо, немного попробую, – нехотя согласился Аристарх. Он, как ни старался, так и не увидел призрака Бориса Николаевича, по причине чего полностью расслабился, наивно полагая, что сумасшедшее наваждение безвозвратно развеялось, причём, само по себе. Через волшебные десять минут внутренние ограничения полностью разбились о естество восхитительного напитка, а трепетная природа поэта, под воздействием уникального алкоголя, кардинально сменила свою идеологическую полярность, отчего ищущий Создателя патриот превратился в наслаждающего плотскими радостями либерала, а успевшая опьянеть Яна с удивлением поняла, насколько их взгляды на жизнь начали совпадать. В какой-то момент ей почудилось, что Аристарх читает её мысли, поэтому, потеряв всякую разумность, снова и снова наполняла рюмки. Коньяк ублажал своим вкусом, Майозубов казался абсолютно восхитительным, и она твёрдо решила, что обязательно введёт молодого любовника в круг своих либерально настроенных знакомых. Ей ужасно захотелось похвастаться своей новой «игрушкой», а ещё через полчаса парочка совокуплялась прямо на столе, причём Аристарх совмещал этот увлекательный процесс с написанием стихов. Он положил на грудь Яны тетрадь и не забывая ритмично двигаться, увлечённо творил:

В поисках телесных наслаждений,

Прихожу на эти берега

Мне не надо тягостных томлений,

Балерин писавшего Дега

Не хочу условностей традиций

И не жажду плена аксиом,

А границы пошлых дефиниций

Разрушаю, как пустой фантом…

Дорога мне лишь одна свобода,

Та, что бесконечно хороша,

Вопрошаю «проклятого бога»

Разве эго – это не душа?

Аристарх самозабвенно совмещал всё то, что ему безумно нравилось – секс и творчество, и если бы не досадный звонок мужа Яны, то наслаждался бы этим бесконечно долго. Впрочем, неожиданная помеха мало что изменила, Яна, делая свой голос максимально трезвым, коротко донесла супругу, что сейчас закончит одно важное дело и сразу перезвонит, а потом умоляюще взглянула на Майозубова и приоткрыла рот, чтобы что-то сказать. Галантный поэт, прямо из бутылки, аккуратно плеснул туда коньяк, а затем отхлебнул сам. После чего требовательно заявил, что ему нужно ещё, как минимум двадцать минут. Конечно, совсем не хотелось менять вечность на эти быстротечные минуты, но правила игры в любовников диктовали именно такую стратегию, ибо обманутый муж должен быть максимально спокоен, дабы не мешать маленьким женским радостям и не ощущать куст ветвистых «рогов» на своей голове.

Поэт почувствовал, что немного вымотан, поэтому закрыв за убегающей Яной дверь, лениво поплёлся на кухню, чтобы что-нибудь по-быстрому перехватить. На кухне его ждал страшно довольный Ельцин, который заговорщицки улыбался и предлагал добить оставшийся коньяк.

– Понимаешь, Аристарх, такой коньяк надо выпивать сразу, а то он, подлец, выветрится.

– Как скажете, Борис Николаевич, – гостеприимно отреагировал удовлетворённый Майозубов. Его дико обрадовало, что у него столь дорогой гость, поэтому поэт шустро помыл рюмку Яны и поставил перед знаменитым собутыльником.

– Какой ты вежливый, Аристарх, вот всегда бы так, – саркастично усмехнулся Ельцин.

– А как иначе, Борис Николаевич, вот люблю вас от души.

– Ну раз любишь – наливай. А у меня для тебя, кстати, подарочек есть.

– Какой подарочек?

– Завтра узнаешь какой, а теперь вздрогнули…

Глава пятая. Игры со временем.

Как удалось доползти до кровати, Аристарх не помнил, но сложилось впечатление долгого непрерывного процесса, из которого, правда, выпало несколько важных составляющих. Вот он пьёт с Ельциным, а теперь, перескочив сквозь нежданно возникшую черноту, с трудом открывает слегка отёкшие глаза. Казалось, промежуточный кусок жизни полностью стёрся из сознания. Это не радовало, но и не печалило, будучи обыденным переживанием нового опыта. Однако, некая растущая тревожность всё-таки присутствовала. Природа набирающего силу беспокойства ощущалась пока не акцентированно, впрочем, сонный мозг фиксировал пугающие странности и несостыковки, которых, в связи с переходом в стадию бодрствования, становилось чрезвычайно много. Так много, что полностью проснувшийся Аристарх не хотел верить тому, что видит. Во-первых, сначала почудилось, что он лежит не в своей комнате, но внимательнее приглядевшись, понял, что это не так. Квартира однозначно точно его, однако, новый, дорогущий ремонт и модная мебель привносили нотки чужого, незнакомого пространства. Впрочем, по-настоящему ошарашило совсем другое – он явственно увидел, что за окном лето. Когда Майозубов ложился спать, без любых сомнений царствовал январь, а с ним снег, холод и прочие «радости» бесхитростной московской зимы. Гений русской поэзии злился и отказывался верить тому, что фиксировали глаза и, конечно же, знал, что не спит. Аристарх никогда не путался между явью и сном, полагая, что подобное недоразумение – банальный атрибут нетребовательных женских романов.

Непонятно откуда взявшийся ремонт, изменил квартиру полностью, но несмотря на это, всё воспринималось настолько привычно, что вконец обалдевший Аристарх, почти на автомате принял душ и, зайдя на кухню, налил в маленький термос кофе. Безусловно, то, что он увидел после того, как проснулся, ввело в лёгкий ступор, поэтому срочно требовалась прогулка, так как без приятного уху городского шума и свежего воздуха не хотелось предпринимать никаких попыток столь необходимого осмысления. Молодой человек нуждался в чём-то знакомом, но нейтральном, чтобы, зацепившись за это, попробовать понять, что же, всё-таки, произошло.

На улице действительно бушевало лето, жара чуть затормаживала течение привычной городской суеты, подсознание, то тут, то там отмечало изменения в хорошо знакомом пространстве, а Аристарх, с сомнением посмотрев на термос, удивлённо подумал о том, что никогда не имел привычки прогуливаться и пить домашний кофе. «Охренеть», – тихо произнёс обескураженный поэт и поплёлся к набережной Москва-реки, надеясь отыскать хоть какую-то ясность и прохладу.

Пока поэт шёл к набережной, с ним дважды поздоровались совершенно незнакомые люди. Аристарх удивился, даже кивнул в ответ, но не придал приветствиям особого значения. Мир, в котором он проснулся, поставил столько куда более серьёзных вопросов, что думать о том, с чего это с ним вдруг здороваются незнакомцы, вовсе не мечталось. Почему-то безумно захотелось кофе, а тот, что был с собой, показался самым вкусным, который он когда-либо пробовал. «Отлично, теперь мне хоть понятно, почему я гуляю с этим дурацким термосом», – подумал Аристарх и удовлетворённо улыбнулся, ведь был найден первый ответ в свалившемся на него фантасмагорическом квесте.

Состояние, захватившее поэта, можно охарактеризовать короткой фразой: и привычно, и не привычно. С одной стороны, всё до боли знакомое, с другой, масса того, чего, казалось, не видел никогда. Майозубов снова отхлебнул кофе и обратил внимание на то, какие на нём вещи. Одеваться пришлось второпях, по привычке, всё идеально село на фигуру, но, чтобы у него была такая одежда Аристарх не помнил. Наблюдение поначалу сильно смутило и даже создалось впечатление, что шмотки чужие, однако, внутренний голос подсказал, что всё совсем не так. Одежда в стиле кэжуал выглядела дорого и немного выпендрёжно, но полностью соответствовала врождённому вкусу и стилю. Сомнение в происхождении вещей ушло так же быстро, как и появилось, оставив лишь лёгкое послевкусие недосказанности, в которой, очевидно, скрывалось нечто самое важное. Но думать об этом Аристарх уже не мог, так как, подняв глаза, оторопел, увидев лоснящиеся небоскрёбы «Москва-сити», выпорхнувшие неведомым миражом на противоположной стороне реки.

Сказать, что увиденное поразило – значит, ничего не сказать. Поэт понял, что ремонт в квартире, шмотки и даже неожиданно наступившее лето объяснить ещё можно, а вот торчащие стеклянные громадины необъяснимы никак. Чтобы хоть немного прийти в себя, Майозубов допил кофе, потом вздохнул и замер в оцепенении.

– Здравствуйте, Аристарх, – неожиданно раздалось за спиной.

– Здравствуйте, – чуть отстранённо отреагировал удивлённый поэт и развернулся, чтобы посмотреть на того, кто его поприветствовал. Перед ним стояла стройная, довольно высокая девушка лет двадцати пяти, её красивые чёрные локоны падали на оголённые худые плечи, а большие карие глаза светились неподдельным восторгом.

– Мы с вами знакомы? – с непонятной надеждой в голосе, спросил Аристарх.

– Нет, но я ваша поклонница.

– Поклонница? Ничего не понимаю.

– Не скромничайте, ведь вы же поэт Аристарх Майозубов?

– Вроде, да…

– А, я вас понимаю, вы сейчас в состоянии поиска вдохновения или, как вы говорите: вселенского потеряшки.

– Очень может быть, – озадачено ответил поэт, удивившись насколько точно девушка описала его нынешнее состояние. Впрочем, скорее всего, он зацепился за слово потеряшка.

– Значит, я угадала? Вы даже написали по этому поводу несколько строк:

Заблудившись в пространствах

Вселенских чертогов,

Глядя прямо в глаза самого Сатаны,

Постараюсь молчать, в мире из монологов

Только Вечность, Надежда и чувство вины…

– Вероятно, это не лучшие мои стихи, – почему-то застеснялся Майозубов, понимая, что сейчас, больше всего на свете, ему нужен разговор с этой потрясающе привлекательной девушкой.

– Но вы же сами говорили, что не бывает ни лучших ни худших стихов, а есть только путь поэзии.

– Думаю, что так и есть – существует только путь поэзии, по крайней мере для меня точно, – утвердительно кивнул Аристарх и спросил: «А почему вы так и не представились»?

– Меня зовут Эвелина Шиманская…

– Эвелина? Странное имя. Оно настоящее? – непонятно почему вырвалось из уст поэта.

– Да, настоящее…

– Звучит как псевдоним проститутки, – забыв о вежливости и такте, неуместно произнёс Аристарх.

– Но меня так назвали в честь бабушки…

– Твою бабушку звали Эвелина? – смутившись, от осознания собственной бестактности, переспросил поэт.

– Нет, её звали Анна…

– Совсем ничего не понимаю и даже кажется, что схожу с ума…

– Не сходите, так получилось, что моя бабушка реально была валютной проституткой и одновременно работала на КГБ, Эвелина, как вы выразились – её псевдоним. Тут всё нормально, как есть и ничего с этим не поделать, просто история семьи. Маму она родила довольно рано, сразу после школы, а когда той исполнилось одиннадцать лет, неожиданно исчезла и с тех пор мы о ней ничего не слышали. Впрочем, есть и продолжение той истории, – словно бы сдав сложный экзамен, выдохнула Шиманская, неожиданно замолчав.

– Эвелина, пожалуйста, продолжайте свою историю, я сильно заинтригован, – в восхищении глядя на новую знакомую, попросил Аристарх.

– Хорошо. Буквально через день после моего рождения, к маме подошёл неизвестный и сказал, что бабушка жива и немного рассказал о её непростой судьбе. Он не стал говорить, где та сейчас, но попросил моё фото. В общем, поэтому и Эвелина.

– Удивительная история, – сочувственно вздохнул Аристарх и ещё раз с интересом посмотрел на новую знакомую. Ему понравилось, что та не обиделась на непреднамеренное хамство и была удивительно откровенна. Искренняя открытость собеседницы сделала поэта чуть неуверенным, он что-то долго мямлил, но в итоге, собравшись с силами, пригласил девушку в гости, а та, как ни странно, согласилась.

Они неторопливо шли по набережной, привлекая удивлённые взгляды прохожих. Восхитительная Эвелина волшебным образом отвлекла от неожиданных проблем и вопросов, однако вездесущие мелочи, типа диковинной плитки под ногами, новых зданий и чуть футуристичных машин, понемногу возвращали к осознанию резко изменившейся реальности. Непонятного накопилось так много, что получать ответы уже не хотелось, шло вынужденное привыкание, перемешанное с некоторым удивлением и апатией.

– Может быть перейдём на ты? – неожиданно спросил спутницу Аристарх.

– Давай, – улыбнувшись согласилась та.

– Тогда скажи какой сейчас год?

– Две тысячи двадцатый.

– Двадцатый? – чуть слышно переспросил Майозубов, будто бы не расслышал сказанного.

– А число?

– Двадцатое июня, – смеясь ответила девушка. И тут поэту стало по-настоящему страшно. Ещё вчера, в начале двухтысячного, он пил с ушлым Бориской, а сегодня вот это безобразие – практически двадцать лет жизни улетели в тартарары.

Открыв дверь квартиры, Аристарх немного успокоился, ведь, как не крути, а всё-таки, дома. Собственные стены – что-то надёжное, даже несмотря на неузнаваемую из-за ремонта обстановку. С одной стороны, изменилось абсолютно всё, причём дизайн характеризовался лишь одним словом – шикарно. С другой, сердце учащённо застучало от ощущения чего-то до боли знакомого. Впрочем, определять благостный источник успокоения пока не хотелось, так как внимание прагматично переключилось на поиск зеркала. Ведь, если судить по дате, названной Эвелиной, он не видел себя около двадцати лет, то есть, ему сейчас сорок два и, естественно, волновало то, как реально выглядишь.