HOMO CARCERE. Человек в тюрьме

Вечер в хату

Вот это и есть, наверное, самый страшный

сатанинский соблазн – решать чужие судьбы

Аркадий Вайнер, Георгий Вайнер

«Петля и камень в зеленой траве»

Почему так? Я не знаю.

Меня осудили по статье 159 часть 4 УК РФ2. Заключили под стражу после оглашения приговора в зале суда и отправили в камеру. Когда началась ночь, нацепили наручники и препроводили в автозак.

Мой адвокат, по пути в суд, утверждал: максимум, что мне грозит – «условка».

«При любых, самых неблагоприятных раскладах, – говорил он, – будет условный срок, но, скорее всего, оправдают».

Я трясусь на жёсткой скамейке зарешечённой камеры-обскуры автозака и не знаю, куда деть руки.

«Почему так?» – спрашиваю я себя.

Сейчас я не в силах сопоставлять какие-то события. Конечно, обвинение мне предъявили не вчера. Были и странные обыски, и мера пресечения в виде домашнего ареста. Маховик правосудия раскручивался постепенно. Но ведь и я не сидел, сложа руки. Позже я расскажу вам подробности дела и моей борьбы за свободу, но это произойдёт не сейчас. Потому что сейчас я задыхаюсь от сигаретного дыма – попутчики-заключённые нещадно смолят, – выхватывая в коротких проблесках хлопающей дверцы автозака ночное небо. Нас возят по судам, ИВС и СИЗО по какому-то неведомому маршруту всю ночь. Выводят из одного автозака и пересаживают в другой. Так – почти до бесконечности. В сигаретном дыму сменяются лица – разные: перекошенные, отстранённые, серые, безликие, с признаками вырождения, всякие. Внутрь пихают всех подряд, без разбора: разные статьи, разные возрасты. Моя прострация накладывается на изматывающую усталость, я зыркаю исподлобья, но, со стороны, видимо, мало отличаюсь от остальных.

– Какие короткие строчки? – с вопросительной интонацией шепчет мой сосед, судя по всему, у него ломка. 228-я «народная» статья, по которой гребут всех подряд. Подкинуть малюсенький пакетик – раз плюнуть. Могут засадить любого. Но этот парень явный «нарик». Губы шевелятся у пацана почти непрерывно, похожие на двух полумёртвых червей. С носа свешивается неприятная прозрачная капля. Он бредит и повторяет бесконечно одно и то же. «Какие короткие строчки?», «Какие короткие строчки?», «Какие короткие строчки?». Иногда, на мгновенье замерев, и явив в своих зрачках хоть какую-то тень осмысленности он добавляет: «А?». Но огонёк тут же тухнет, и он продолжает свой бессмысленный речитатив.

Его выводят на очередной остановке и теперь рядом со мной интеллигентного вида мужчина. Скорее всего, мой «коллега» по экономической статье. Кажется, он собирается дремать, и я ему завидую. Сам я не спал уже больше суток, но даже мысль о том, что в таких условиях можно отключиться, мне смехотворна.

Автозак подбрасывает на кочках, натужно ревёт движок и всё повторяется. Переезд до очередного ИВС, выход, пересадка и снова кочки.

Когда в 4 утра нас, наконец, привозят в СИЗО, я полностью опустошён. Я ничего не чувствую, голова словно набита ватой. Внутренности изолятора как декорации кинематографического арт-хауса. Только вот атмосфера не та: воздух давит!

Нас, десятерых, размещают в отстойник. Камера полтора на три метра с дыркой под туалет. Мы ждём. Ждём. И снова ждём. Изредка лениво открывается дверь камеры (пока это ещё дверь, завтра – уже «тормоза») и очередного «счастливчика» уводят на оформление.

Приходит и мой черёд. Вертухаи обшманывают мои вещи, раздевают догола. Внимательно осматривают, не проношу ли я чего в себе. Потом угрюмый доктор берёт у меня кровь на ВИЧ и мазок на КОВИД. После процедур мне выдают матрас.

В 7 утра я оказываюсь в камере. Опускаюсь на шконку и «закидываюсь» феназепамом, чтобы не слететь с катушек.

Почему всё так? Я не знаю.

Спросите любого заключённого, за что он сидит? И услышите в ответ – ни за что. Наверное, так было всегда; данный ответ своеобразный образчик лагерного фольклора. Но существуют специальные независимые исследования, которые проводили очень уважаемые и профессиональные люди. Неофициальная статистика нашей страны для официальных людей. Их выводы неутешительны: 30% осуждённых невиновны, 30% сидят не за то. Остаются те самые 40%, определённых «в места не столь отдалённые», что называется, за дело. Вдумайтесь в эти страшные цифры! На дворе вовсе не 1937 год. С тех пор прошло более 80 лет! Россия – оплот демократии и гражданских свобод, о чём нам регулярно сообщают, чтобы не забывали, вывешивая лозунги на растянутой праздничной ширме. А за той самой ширмой отбывают сроки тысячи невиновных людей. Кому нужно такое правосудие?

Знаете, каков процент оправдательных приговоров в Российской Федерации? Существует статистика в открытых источниках. Уже несколько последних лет она колеблется возле 0,3%! Аж три человека на тысячу из тех, кто угодил в лапы судебной системы России, выходят из зала суда свободными. Любой здравомыслящий человек понимает, что такое невозможно при наличии объективного расследования. Да в таких делах статистическая погрешность будет больше! Что же это получается? Попав в систему правосудия в качестве обвиняемого (не важно по какому делу, даже исключительно высосанному из пальца) ты почти со стопроцентной вероятностью будешь осуждён. В правовом государстве! В разгар двадцать первого века!

Ты будешь осуждён ещё и потому, что ни в одном сегменте судебной вертикали нет заинтересованных лиц для прекращения твоего дела. Каждый оправдательный вердикт, вынесенный судьёй – риск поставить пятно на репутации. Расчёт очень простой – продвижение вверх по карьерной лестнице зависит у судьи, в том числе, и от количества отмен. Этот показатель важен всегда – при любой жалобе, при апелляциях (а их прокурор подаёт автоматически в случае оправдательного приговора, и такое представление чаще всего удовлетворяют в высшей инстанции). То есть получается, что судья при отмене ручается своим личным благополучием за подсудимого, за совершенно незнакомого человека, который ему никто. Как думаете, многие пойдут на такой риск? Ответ очевиден – он в статистике.

А каково приходится следователям, что вели дело? При оправдании подразумевается, что они некачественно выполнили свою работу со всеми вытекающими. Вот и получается, что на одной чаше весов подозреваемый, читай – подсудимый, а на другой – повязанные круговой порукой представители «смежных» силовых ведомств. Отсюда и стрелка весов очень далека от срединного положения, где написано «справедливость».

И ведь вопрос – «Почему так?» не только к силовикам, но и к законодателям. С их молчаливого согласия продолжается беспрецедентный судебный беспредел в огромной стране: никто и не собирается раскачивать лодку и бороться с ветряными мельницами, вернее, жерновами правосудия, отправляющих невинных людей пачками в земной ад.

Зато, какие пламенные речи нам толкают с трибуны! Как «первые люди» страны делают вид, что «поддерживают» бизнес, какие наказы декларируют главам силовых ведомств!

А реальность окунает нас в зазеркалье.

Три года назад Президент вещал, что необходимо снижать статистику по экономическим преступлениям, не следует окончательно изводить малый и средний бизнес. Глава МВД берёт под козырёк. В 2019 году по 159-й экономической статье садят 280 тысяч человек, в 2020–330 тысяч, 2021–380 тысяч.

И все делают какой-то вид, что всё в порядке. Держат холёную мину на лице и продолжают рапортовать об успехах. Они, безусловно, есть. С таким-то КПД правоохранительной системы – 99,7% осуждённых. И мышь не проскочит. Театр абсурда. Театр теней.

Добавляет кошмара осознание того, что 159-я и 228-я – статьи «народные». За экономическое преступление (как и за всё, связанное с наркотиками) за решётку может отправиться абсолютно любой человек. Это не художественное преувеличение. Механизм отлажен и смазан. Никаких осечек. Перешёл кому-то дорогу – будь добр отправиться на нары. Что-что? Справедливое правосудие? Не смешите. Если ты поставил подпись под каким-то экономическим документом – ты уже потенциальный кандидат на «в особо крупном размере». А если у тебя завелись друзья предприниматели, то и «по предварительному сговору». Работает всегда и всюду на территории Российской Федерации. Без исключения.

Как пел Высоцкий:

«… Никто поделать ничего не смог.

Нет, смог один – который не стрелял!».

Если только так.

Но и этим не закачивается фантасмагория.

Я повидал за время заключения самых разных людей. Убийц, насильников, налётчиков. Так вот, многие из них – осуждены на пять, шесть, семь лет. Люди же, порой криво сопоставившие дебет с кредитом, отправляются за решётку и на восемь, и на девять, и на десять лет. Что это? Как такое возможно объяснить?

Монстры, определённо опаснейшие для нормального общества, отбирают человеческие жизни, калечат судьбы, и отбывают себе свою «пятёрку» на казённых харчах. А фигуранты многочисленных дел, обворовавшие государство на пару миллионов рублей, получают «десятерик»! Вместо того, чтобы быть наказанными рублём, как во всех цивилизованных странах. Ну какая польза от интеллигента, шьющего шапочки в колонии? Пусть отдаст сворованное в двойном размере и получает «условку». Чем не наказание (такое уж точно не забудешь) и для государства перекрывающая компенсация ущерба. Что мешает законодателям принять такие меры? Генетическая память? Страх? Инерция? Кому тогда нужны такие законотворцы? Риторический вопрос.

Первые двое суток я веду себя в камере, как зомби. Хотя это внешнее впечатление, внутренне я, как мне кажется, коммуницирую, говорю слова, совершаю определённые физические движения. Но всё – самообман. Я зомби. Единственное осознанное действие – периодическое закидывание в рот таблеток. Ребята потом не преминут пошутить на эту тему – мол, очередной «нарик» под веществами. Они же мне потом и скажут про «зомби». Но пока сокамерники особо меня не трогают. Понимают, не впервой, сами проходили.

Внутренне осознать несвободу крайне тяжко. Этому противится мозг, как чему-то неестественному, невозможному. Сознание отторгает случившуюся ситуацию, как злокачественное новообразование. Но ничего не может с этим поделать. Никто не может. И я не могу.

СИЗО-7 в Капотне – «красный». Сие значит, что власть в изоляторе «принадлежит» администрации. Таких учреждений в исправительной части пенитенциарной системы России сейчас подавляющее большинство. В чистом виде «чёрных» зон, где правят воровские понятия, а контролируют порядки «положенцы», практически не осталось. Да и само звание «положенца» – тюремного смотрящего сходит на нет. В том числе и потому, что за такое «налаживание» тюремного быта могут впаять прицепом 210-ю – от 12 до 20 лет срока – «организация преступного сообщества», мало кто обладает такой жертвенностью.

СИЗО в Капотне относительно новый, «хозяйка» периодически делает обход лично, что встретишь не так уж часто. Но общие тюремные нравы неизменны. Крайне пренебрежительное отношение к заключённым, бесправие «подопечных», несоблюдение их прав. Выживай как хочешь.

Несмотря ни на что в нашей камере номер 201 то и дело раздаётся смех. Пожалуй, у нас самая весёлая обстановка на всём этаже. До поры до времени, конечно, но тем не менее.

Я уже «оклемался». С удивлением слушаю рассказы сокамерников про себя самого. Того себя, что с пустым взглядом вошёл в хату и завалился на нары.

– Зомбак конкретный был, – снова подтверждает Макс, глядя на меня своим блестящими глазами. – Ещё и колёса жрёшь горстями.

Фактически он прав. Феназепам, который я купил ещё перед судом – по сути, совершенно случайно – и распихал в карманы, помог мне на первых порах удержаться на плаву сознания. Не знаю, справился бы мой мозг без этих таблеток с новой окружающей действительностью. Препарат меня оглушил, размыл рамки происходящего и сгладил извращённость реальности. Притопил внутреннюю боль, позволил совершать какие-то необходимые автоматические действия. Чтобы время от времени выныривать на поверхность в мутной слизи наступившего кошмара и делать пару глотков воздуха. Чтобы продолжать дышать.

Поэтому я не спорю, ребятам виднее. Главное сейчас, что в хате не какое-то сборище монстров, а вокруг меня люди, всякие, осуждённые по самым различным статьям, но люди. Можно сказать, обычные.

Вот, например, на соседних нарах дед Ваня, хрестоматийный пожилой мужик, чем-то неуловимо напоминающий мне моего отца. Простой, хозяйственный, «от сохи», ещё той, советской закалки. Ему 65 лет, а история его поистине удивительная. Он сидит за убийство по 105-й и, единственное, о чём сожалеет, что может не успеть понянчить внучат.

Пятнадцать лет назад, они с коллегами по работе – вчетвером – поехали в очередную командировку. Как водится, вечером завалились в какое-то кафе посидеть, отдохнуть. Во время одного из перекуров, зацепились в перепалке с другой компанией таких же подвыпивших ребят. Слово за слово, всё закончилось дракой. В какой-то момент увидели, что один из оппонентов не дышит. Недолго думая, скинули труп в овраг и на следующий день из города улетели. Дальнейшая судьба четвёрки сложилась по-разному. Один уехал за границу, второй умер через пять лет после инцидента, третий загремел в психушку, видимо не справившись с произошедшим, а дед Ваня жил себе потихоньку, работал, ждал появления внуков. И вот, через пятнадцать лет после той драки, один из фигурантов, тот, что коротал оставшиеся дни в дурдоме, вдруг разоткровенничался настолько, что наши доблестные служители закона возбудили дело. Следователя не смутила ни давность, ни текущее состояние заявителя: материалы подняли из архива, стряхнули с папок пыль и пустили в производство. Понятно, что в этот момент дед Ваня был уже обречён. Его быстро взяли «под белы ручки», впаяли шесть лет и отправили на соседние со мной нары.

– Одного-то успел понянчить, – доверчиво говорил он мне. – А вот внучку нет. А так хочется. Сам пожил, детей поднял, а вот с ней не успел, да и боюсь, что не успею, кто знает. А чего ещё-то желать, Виталя? Чего ещё?

Я смотрел в его открытое, «крестьянское» лицо и меня поражала простота и в то же время глубина высказанных им фраз. В заключение начинаешь совершенно иначе относиться ко времени. Каверзная, страшная субстанция – время. Невидимый, но осязаемый тёмный спрут с тысячью щупальцев, которые с чавканьем присасываются к твоему мозгу, извлекая из тебя целые куски жизни. В стенах камеры время течёт совершенно не так, как на воле.

Пребывая в заключении, я перечитал очень много «умных» книжек. Было любопытно (несмотря на окружающие обстоятельства) примерять такие советы на моё текущее местопребывание.

Например: «На всякий случай скажу: никогда не бывает слишком поздно — или, в моём случае, слишком рано, быть тем, кем хочешь быть… Можешь меняться или оставаться прежним. Тут нет никаких правил». Цитата из Йэна Ашера («Человек, который продал жизнь на Ebay»), который в свою очередь декламирует фразу из фильма «Загадочная история Бенджамина Баттона».

Актуально, учитывая какие перипетии случались со временем в этой фантастической постановке. Потому что, еще раз – в тюрьме время течёт по-особенному. И теория относительности в этом случае ни при делах. Дело в восприятии арестантом нового усечённого пространства. В искривлении прежней парадигмы такого восприятия. В ненормальности окружающих законов, как на холстах Сальвадора Дали.

После слов деда Вани я немедленно вызываю из сознания образ моей дочки Павлы и сразу же начинаю задыхаться от чувств. «Всё ради неё, – думаю я. – Моя жизнь только в ней».

Дед Ваня коротко вздыхает. В его глазах – тихая затаённая грусть.

– Может, успею всё-таки, – произносит он совсем тихо, но я слышу в его словах только обречённость.

Наш разум сопротивляется настоящему.

Несмотря на ту самую обречённость, у каждого – в своей собственной степени – мы, сокамерники, ведём себя порой парадоксально. Возможно, это неявная защита организма на физиологическом уровне. Мы отпихиваем подальше навязанные ограничения, стараясь вести себя естественно в предложенных обстоятельствах. Мы непроизвольно цепляемся за осколки обычности. Мы травим байки и иногда смеёмся над ними до самого утра. Будто, мать вашу, мы собрались посидеть в гараже за бутылочкой с крепкой. Защитная реакция. Не более того.

Мы шутим, мы балагурим, мы прикалываемся.

– Ты смотри там, – шепчет мне Макс, страшно округляя глаза. – Дедок-то не простой, «стопятый». Зенки зажмуришь, а утром не проснёшься, пришьёт.

Я отпихиваю его рукой – вот балабол!

Но, словно подхватывая правила игры, после пробуждения, окликаю деда Ваню, который уже шуршит по хозяйству в хате.

– Спасибо, Петрович, за то, что даёшь пожить.

Дед, ухмыляясь, крякает и машет рукой: ну что взять с дурачков?

Ближе к вечеру Валя Эргарт, молодой ещё парень, напяливает на голову смятую в треугольник подушку. Удерживая её в равновесии, он пытается заложить ладонь «за лацкан» и чеканным шагом идёт по хате.

– Я Наполеон, – заявляет он, высокомерно оглядываясь по сторонам. – Бонапарт, бля. Я тут главный! И буду командовать парадом! Всем ясно?

Всем ясно и все ржут. Почему-то тут очень хорошо заходят незатейливые шутки. Стоит кому-то хоть «отчебучить», и все покатываются с нар от смеха. Ещё один признак квазисвободы: мы будем смеяться, а не плакать.

Эргарт сидит по 158-й: кража. Причём у него вторая ходка. Удивительно, а так и не скажешь. Нормальный парень. Понимающий. Позитивный.

– Всё нормально будет, – поддерживает он меня. – Всё пройдёт, пройдёт и это.

И он так ко всем. Подбодрит, подскажет, поможет.

Иногда Эргарт начинает петь. Ужасно фальшиво и, судя по всему, какие-то самопальные песни.

– «…И тя-я-я-я-нется срок,

– скрипуче выводит он, встав в позу Карузо.

– Уходит в песо-о-ок.

С собой забирая года-а-а-а…

Я так одино-о-о-о-к

У трасс и доро-о-о-о-о-г

Мне так не хватает тебя-я-я-я-я…»

Восприятие запертых с тобой в одном помещении людей, обостряется. Ты начинаешь замечать то, на что не обратил бы внимания в обычной жизни.

Например, я вижу, какие по наивному добрые глаза у Алишера. Данный факт никак не вяжется ни с остальной внешностью парня, ни уж, тем более, с причиной его заключения. Алишер бывший спецназовец. Команда Альфа. Спецподразделение при ОМОНе.

Осуждён по 163-ей за разбойное нападение. Причём, он какое-то время скрывался от правосудия в Грузии, но по ряду обстоятельств ему пришлось вернуться на родину, в Осетию, где его и повязали.

Добродушный здоровяк, самозабвенно рассказывающий нам легенды про свой род, фантастические фольклорные осетеинские истории и свято верящий в эти сказки.

Ну как? Какой ещё вооружённый налёт? Что за параллельная реальность?

Часто дискутируем ещё с одним моим сокамерником, с которым мы «в теме». Его фамилия Росляков, на воле он числился начальником Волоколамского стройнадзора. Принимали какую-то ГЭС, не достроили на двадцать лямов, но ему вменили пятьсот миллионов (сметная стоимость всего объекта). Почти «коллега».

Интеллигент, отец двоих детей, интеллектуал. Начитан, вежлив, самодостаточен. Мне всегда интересно общаться с такими людьми. Мы с Павлом Андреичем главные книгочеи в хате. И порой засиживаемся за разговорами допоздна.

Андрей Садыков, мальчишка-программер, несостоявшийся хакер. По глупости своей «погоревший» на первом же деле. Компьютерный гений, сумевший взломать базу Сбера, и додумавшийся выставить её на продажу на одном из сайтов. Воистину, бытовая недалекость некоторых гениальных людей настолько же весома, насколько и их талант. Теперь Андрюшкой занимается Главное Следственное Управление Российской Федерации. Которое предпринимательские навыки Садыкова расценивает соответствующе своему безжалостному реестру.

Кстати, не раз и не два слышал и от адвокатов и заключённых, что московские суды – самые жестокие. Адвокаты всеми правдами и неправдами стараются «увести» дело из столичной юрисдикции. Хотя бы в область. Московские суды «лепят» по максимуму за очень редким исключением. Аналогичные процессы где-нибудь в Омске и в Москве – две большие разницы. В столице никакого снисхождения обвиняемому. Карающий меч правосудия не знает пощады. Вот ещё один выверт системы. О какой компетентности, а главное, справедливости может идти речь? Схема работает на государственном уровне. Все всё знают и все всё понимают. Вопрос в том, что тех, кто создал эту инквизиционную машину, такое положение дел устраивает. Потому что поддерживает их интересы. Неугоден – проследуй за решётку без шанса на оправдания. Удобно? Ещё бы!

И что пугает больше всего – тенденция к закручиванию гаек. Мы добрым шагом маршируем в средневековье. Пытки уже чуть ли не поставлены на конвейер, серые личности шныряют вокруг нас, принюхиваясь и выискивая неблагонадёжных. Осталось узаконить современную Супрему – наделить полномочиями людей в чёрных тогах и с капюшонами на головах. Добро пожаловать в правовое государство! И в общество гражданских свобод!

Я пытаюсь намылить тело. Время в душевой ограничено. Десять минут на всё про всё. Раз в неделю. Из гуся хлещет почти кипяток, никто не станет заморачиваться и подбирать тебе водичку с комфортной температурой. Я только что ошпарился, кое-как намочив свои чресла, теперь сную обмылком туда-сюда по коже. Тяжёлый пар застит глаза. Надо ведь ещё как-то смыть мыльную плёнку с себя и не обвариться. И умудриться вымыть голову. Десять минут. Раз в неделю.

После душевой нет ощущения чистоты, словно ты не помылся, а прошёл этап санитарной обработки. По большому счёту, так и есть.

После того, как мы вваливаемся в хату, розовые от экзекуции, узбек Дастан, вдруг неестественно, рывком, опускается на скамью. Глаза его тухнут, потом закатываются. Ребята, те, кто находился рядом, подскакивают, не дав телу сокамерника распластаться по полу.

– Перегрелся, удар тепловой, – бормочет Валя, пытаясь растормошить Дастана, но руки того безвольно висят, а кожа лица начинает приобретать пепельный оттенок.

Другие парни подскакивают к тормозам и начинают колошматить что есть силы.

– Помогите, суки! – срывает голос Валя. – Человеку плохо!

Несмотря на усилия ребят, удары кулаков по тормозам глухие, негромкие, словно извлечённый звук впитывается обратно в стены.

Это мой третий день в хате, поэтому у меня сердце подскакивает к самому горлу, я растерян от происходящего и не знаю, как поступить. Сейчас – не знаю. Потому что непроизвольно перед глазами возникает случай из моей студенческой юности. Я тогда учился на первом курсе Гродненского университета, но уже играл в местном театре. И вот не гастролях в Польше (да-да, мы умудрялись уже в те годы гастролировать за рубежом!) в общем умывальнике произошёл пугающий инцидент. Одна девочка-студентка вдруг совершенно неожиданно захрипела и упала навзничь. Её тело забилось в судорогах, а изо рта полезла пена. Все окружающие поймали конкретный столбняк – замерли, совершенно растерявшись. А у меня в мозгу включился некий «автомат». Я схватил подвернувшуюся под руку зубную щётку, вставил её в зубы бедняге и перевернул девочку на бок, чтобы не захлебнулась. Ни разу в жизни я не проделывал такой процедуры, но почему-то был уверен, что так и надо поступить. И оказался прав, приступ удалось купировать без всяких опасных последствий для пострадавшей. Хотя я не сделал абсолютно ничего сверхъестественного, меня немедленно записали в герои. Позже высинилось, что у студентки действительно была эпилепсия, но последний припадок случился с ней в возрасте пяти лет, поэтому она и сама не подозревала о своём недуге. Девушка в благодарность позже принесла мне бутылку вина и как я не отнекивался («Да ты что, я ничего такого не сделал же!») заставила меня с ней пригубить. В тот раз я впервые ощутил на себе навязчивое внимание окружающих и отнёсся к этому двояко: с одной стороны было очень приятно чувствовать себя особенным, но с другой, такая слава обременяла, и накладывала дополнительную ответственность.