Девиация. Часть третья «Эльдар»

В свете нового знания Майя отошла к арьерсцене. Я с головой погрузился в набоковские миры. Благодаря тому же Пеперу, нашёл и вылакал «Машеньку», «Камеру обскура», «Весну в Фиальте». Но особую прелесть в мой сумеречный мир принёс тоскующий Цинциннат и безымянный пилигрим из «Волшебника», напечатанного в мартовском номере «Звезды» за девяносто первый год, который раздобыл Юрка в Киеве по моему заказу.

На волне неизведанных ранее дивных ассоциаций, из воскресшей души хлынули изумительные слова и звуки, в горячке стенографируемые на подвернувшихся бумажных обрывках корявым творческим росчерком. За пару лихорадочных ночей я подарил миру два рукописных поэтических сборника, впоследствии презентованных на внеочередных заседаниях Клуба.

Я ожил и теперь понимал, как мало нужно человеку для счастья: наплевать на предубеждения, отпустить разумность и попросту отдаться порывам души. А душа – от Бога, она мудрая, она знает, как лучше.

В созидательном упоении на землю ступила весна. Майя приезжала редко, но и эти визиты ничего не привносили в наши отношения. Мы, как дипломаты, встречались на нейтральной территории, потому, что ТАК НАДО. По умолчанию новогоднее грехопадение не вспоминали, о новом речи не заводили. Ритуально ткнувшись друг другу в щёки, обсуждали новости бестолкового осколка когда-то великой Страны.

Майя восторженно рассказывала, что Киев проснулся, кинулся строить капитализм: на республиканском стадионе создают восточный базар, а пока торгуют, где придётся. Купить можно любую заграничную одёжку, даже прозрачные трусики и парижскую косметику. А ещё много-много всего изменилось и так хорошо стало жить, так интересно – были бы деньги. Беда лишь в том, что этих самых денег не хватает на манящую жизнь, и все, как могут, зарабатывают-зарабатывают-зарабатывают. Представленные картины казались мне инопланетными пейзажами, фантасмагорическими картинами Босха под вибрации разбитого пианино из шниткианской прелюдии к первому Большому концерту.

Однако в мире людей, кроме всеобщего помешательства, был Набоков, а значит – жизнь обретала смысл.

Не утерпел, на очередном свидании восторженно поделился с Майей открытием набоковской Вселенной.

Майя пренебрежительно скривила губы. Оказывается, сейчас культурные люди читают Костенко, Стуса и прочих украинских диссидентов, а ЭТОТ…

– Своей книгой он оскорбляет порядочных людей, – непререкаемо заключила Майя.

– Ты о «Лолите»? Он много написал.

– Достаточно одной.

– Читала?

– Я ерунду не читаю. Слышала. Там мерзкий тип совращает двенадцатилетнего ребёнка, а Набоков детально и растянуто описывает процесс этой мерзости, – Майя брезгливо фыркнула. – Говорят, что у него с головой было не в порядке: ТАК писать, о ТАКИХ вещах, может лишь ЭТИМ увлечённый человек.

– Нельзя судить о книгах, не читая.

– Ты его защищаешь, потому, что сам такой. Я поняла в новогодние праздники – хотела сюрприз сделать, а ты! – Майя отвернулась, ступила пару шагов, остановилась.

Такой! – хотел ответить. Промолчал.

Я не такой, к сожалению. Не дано мне по-набоковски писать, разве что – чувствовать.

– Если тебе по душе тот извращенец, – обернувшись, примирительно сказала Майя, – не удивлюсь, если в школе с ученицами заигрываешь. Тем более, сейчас такая молодёжь!

– А ты не молодёжь?

– Я всегда была серьёзной, и не допускала…

– Это плохо. Юность создана для любви.

– Мне не до любви. Мне учиться надо. А потом, может, о любви подумаю.

Так мы свиданьичали. Не знаю, как Майе – мне наши встречи радости не приносили. Я опасливо ждал её визитов в Городок, подленько хотел, чтобы приезжала реже, а она так и делала. Возможно, навещала родных, но я об этом, к счастью, не уведомлялся. Лучше в уютной келье Набокова читать да новый диск Дольского слушать, где, с высоты зрелой мудрости, бард советовал иметь достаточно покоя, избегнув этой суеты.

Весна одевалась зеленью, золотила голубоглазое небо щедрыми солнечными лучами. Начался май, который прошёл без Майи. Зато судьба подарила мне очередное приключение, увлекая только ей известным лабиринтом.

Май 1992. Городок

После майских праздников заболела одна из учительниц младших классов. Её деток хотели между остальными младшеклассницами распределить. Те, необъятные дамы предпенсионного возраста, запричитали, закудахтали, сославшись на май и огороды. Директор созвал педсовет и мне, как наименее загруженному, поручил принять 3-Б класс до конца учебного года.

Особого энтузиазма я не проявил – он закончился вместе со Страной, сейчас товарно-денежные отношения в почёте. Но обещали доплатить за уроки, плюс премию. Поёрничал для приличия и согласился – куда было деваться.

Поначалу не заладилось. Девятилетние девчонки и мальчишки до конца урока впадали в апатию от объёма материала, поданного основательным учителем истории. Лишь тренькал звонок на перемену – гоготливая орава с облегчением вылетала из класса, подальше от занудного дядьки. Потому вечерами, вместо медитации над набоковским «Даром», приходилось повторять детскую педагогику и писать планы уроков, упрощая их до невозможности. Ничего путного не вышло.

Промучившись неделю, отложил заумные теории, вспомнил свои желания в девять лет и решил поступать с третьеклашками так, как хотел, чтобы поступали со мной в том возрасте.

Отныне проверка домашних заданий и объяснения нового материала занимали меньше половины урока. Остальное время мы говорили: о прошлом и будущем, о книгах, фильмах, жизни, смерти и любви.

В девять лет меня особо занимала любовь. Я очень хотел быть самым-самым нужным. А ещё, чтобы меня любили все девочки, и даже тёти-учительницы и тёти-чужие.

Потому я старался полюбить девчонок и мальчишек из 3-Б, не притворно – по-настоящему. Всех без разбору: отличников, отстающих, симпатичных и не очень. Я неустанно повторял каждому, какие они прелестные, нужные, неразгаданные Вселенные. Особенно девочки, для которых восхищение и любовь – живая вода.

О, как изменились наши отношения! Не всегда получая внимание дома, третьеклашки с детской простотой льнули ко мне, как мотыльки к огню. Уроки пролетали незаметно. Увлечённые историями с собою в главных ролях, они не слышали звонка на перемены, заворожено не сводили очей с лицедея, возводившего их в центр Мирозданья.

После уроков мальчишки наперебой вызывались проводить меня домой, чтобы выведать по дороге недосказанную развязку закрученного сюжета. А девочки…

Мои девочки обретали женскую природу, не подверженную ни возрасту, ни времени: эти неумелые, очаровательные ужимки, глазки, полутона, вздохи; это ощущение будущей власти над тающей мужской природой.

Я их полюбил и стал любимым. Из занудного дядьки, который требовал хорошего поведения и знаний, я перешёл в почётную категорию тех, кто с ними играет.

Утром, выходя из дому, я встречал возле парадного полкласса своих деток, живущих в километре, а то и двух от моего дома, которые приходили пораньше, чтобы пройти со мной майскими улицами. Остальная половина класса встречала на подходах к школе, и мы вместе шли на урок.

Когда потеплело, на выходных, а то и после уроков, голосистая ватажка 3-Б, вместе со старшим САМЫМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ, уходила за город. Я брал гитару. Под изгиб гитары жёлтой мы исследовали потаённые заросли ближних лесов, выискивали ещё нерасцветшие, первые весенние цветы. Я учил плести венки, превращавшие девчонок в заповедных мавок, а ребят – в отважных индейцев и следопытов.

Под конец похода мы разжигали костёр, пекли картошку и сало на прутиках. Мавки обседали меня, норовили прижаться горячими, набеганными телами, оказаться под рукой, которая бы их, вроде случайно, погладила. Порою из-за места возле моей персоны разыгрывались нешуточные баталии в лучших традициях ревнивых разборок. Приходилось хитровать, чтобы все оказались поглаженными.

Чаще таким хитростями были игры, вроде «догонялок» или «угадайок», когда одному завязывали глаза, и он, поймав неудачника из разбежавшихся остальных, на ощупь определял – кого поймал.

Обычно, по единогласной девчоночьей воле, глаза завязывали мне. Я водил, широко расставив руки, слегка подглядывая в щёлочку от съехавшего платка, наблюдая, как распатланные, разрумяненные мавки, дрожа от предвкушения, светясь изнутри манящим нимфеточным пламенем, которое превращало их в пылких нетерпеливых мотыльков, сами бросаются под руки – как на огонь, самозабвенно отдаваясь, желая быть пойманными. Меня пьянила их детская чистота, из-под которой проступала извечная женская природа, такая притягательная в своей беззащитности.

Июнь – июль 1992. Городок

Закончился учебный год, но большинство моих третьеклашек, ставших уже четвертоклашками, не желали прекращать совместные походы по окрестным лесам, каждодневно ожидая меня возле дома.

Вдобавок они приводили друзей и подружек из других классов, и даже приехавших на каникулы. Совместные игры лишали меня всегдашнего чтения, подготовки к экзаменам и иных подобающих занятий, вроде ритуальных встреч с Майей, но глядя в их преданные глаза, отказать не смел. Как никогда понимал я Маленького Принца, который был в ответе за приручённую Розу.

В июне девяносто второго я поехал на летнюю сессию в чудном настроении. Наполненный удивительными впечатлениями, я не думал об экзаменах, не вспоминал о Майе, озабоченной зачётами больше, чем женихом, не боялся встречи с Миросей. Я жил памятью о верных нимфах и фавнёнках, которые проводили ДРУГА на бесконечные десять дней и обещали преданно ждать, отмечая зарубками на дубе каждый пустой день без меня.

Будучи в Киеве, я два раза, соблюдая необходимый ритуал, краткосрочно встретился с Майей, обсудил результаты сессии. Взбалмошенно, безответственно сдал два экзамена, которые мне засчитали, лишь бы не портить «Зачётную книжку».

В свободное от экзаменов и лекций время, я искал подарки маленьким друзьям. Впервые, уезжая домой, не загрузился книгами, истратив купоно-карбованцы на жвачки, заколки, резиночки, фломастеры и другие детские сокровища. Угодил всем.

На целое летом девяносто второго я переместился в беззаботное ребячество, словно древнеегипетский фараон, окутанный дыханием юных наложниц.

Однако, владея набоковским знанием, я не стал Гумбертом Гумбертом. Я больше походил на Льюиса Кэрролла в обрамлении юных подружек. Как в заповедном детстве.

Глава третья

У меня было три детства. Они переплетались в дивном единстве, побуждая пытливое тело вспоминать прошлый опыт. Я вбирал земной мир пятью чувствами и мириадами тончайших эмоций, рождаемых живущими во мне сущностями.

Мир людей представал чудным, немного страшным, немного стыдным, и от того ещё больше желанным. Однако, не новым. Порою мне, как и каждому в детстве, казалось, что ЭТО со мною уже происходило. Нужно только вспомнить.

Три детства свились в триединую ипостась, создав меня настоящего.

1974 – 1981. Городок

Первое детство – школьно-книжное. Вернее – книжно-школьное, поскольку я начал читать задолго до первого звонка. Не помню, чтобы меня намеренно учили. Разве что дед, играючи, растолковал значение основных кириллических символов.

Где-то между четырьмя и пятью, дождливым октябрьским вечером, возле дедовой печки листал я иллюстрированное Гранвилем «Путешествия Гулливера», разглядывал неведомые сочетания литер, и вдруг, как воспоминание, мне явилась их цельность. Дед лишь довольно покряхтел, когда я, спотыкаясь, по слогам расшифровал: «Из-да-те-ль к чи-та-те-лю», а затем: «Ав-тор этих путе-шест-вий…».

С тех пор безмолвная речь неизвестных богов вошла в мой мир недостающим пазлом, отравив сакральным ядом эскапизма последующее существование. Я читал много, читал везде: дома, во дворе, за обедом, ночью под одеялом с фонариком после насильного укладывания спать.

Когда пошёл в школу, читал на уроках и вместо домашних заданий, что не замедлило сказаться на успеваемости по остальных предметах. Особенно пострадала царица наук – математика, низведённая в моём детском мире к досадному, но необходимому недоразумению, вроде рыбьего жира или взрослого «надо», когда не хочется.

В библиофильском опьянении, после «Кондуита и Швамбрании» Кассиля, я придумал страну Леанду. Назвал её так, поскольку это имя походило на таинственное слово «лепота», которым Дед называл лес и красивый вечерний закат.

Я нарисовал карту Леанды, придумал флаг и гимн. А ещё создал герб в виде трёхзубой двухцветной короны. Правая половинка её, по линии центрального зуба, была чёрной, а левая – белой.

В той стране проживали Дон Кихот, Робинзон и Гулливер, а также образы всех, кого любил, особенно девочек. Я малевал их на разноцветных картонках, вырезал и хранил в заветном альбоме.

Со временем альбом раздулся. К пятнадцати годам между его страниц помещались сотни любимых литературных героев и десятки стилизованных девчонок. С девочками было проще, поскольку мои симпатии часто менялись.

Девочки, не оправдавшие чести находиться в альбоме, сжигались над ритуальной свечой, пройдя перед этим обряд инициации остро отточенным карандашом: красным, почётным – кого безвинно разлюбил; синим – которые разлюбили меня; чёрным, позорным – кто меня обидел, посмеялся над сокровенными чувствами.

Я был самодержцем Леанды – мог карать и миловать по своему хотению. Они, сердешные, даже не знали, чему подвергались в застенках моего разноцветного воображения. А я знал и усмехался, вспоминая их мольбы о пощаде и предсмертные судороги над огнём, который превращал разноцветные картонки в скукоженные серые хлопья.

Порой игра переменчивых чувств заставляла воскрешать былые образы, воплощать их в материальные картонные оболочки, и тогда возрожденные из пепла девочки помещались на прежние места.

Сейчас бы попеременные сожжения и воскрешения производились над Майей, доживи мой альбом до этой поры. Однако к восемнадцати годам, перед службой в армии, я отправил альбом и его обитателей в архив, торжественно инициировав почётным красным карандашом всех небезразличных мне девчонок. Библиотекаршу Алевтину в том числе.

Юрка, рассекретивший меня во время одного из обрядов, после смертной клятвы был допущен к его проведению, но сакрального смысла не понял, голословно обвинил властного в своих действиях тирана в захождении шариков за ролики. Ему было интереснее в футбол с пацанами гонять, а мне – дивная Леанда. Так проходило моё первое книжно-школьное детство.

К десяти годам я перечитал большинство книг из отцовой библиотеки. Ещё тогда завёл «Читательский дневник», куда дотошно записывал прочитанное, с обязательными рецензиями, восхищением, а порою критикой неправильных, на моё разумение, поступков героев и героинь.

Когда с домашними интересными книгами покончил, стал завсегдатаем двух городских библиотек – детской и взрослой. В выходные, позавтракав, шёл в детскую библиотеку. До обеда бродил по книжному залу, выискивал самое интересное – список загодя готовил. Выбрав шесть приглянувшихся книг (больше не разрешали брать на абонемент), спускался в «Чайную» возле Дома культуры. Там перекусывал пирожками, ожидая самое замечательное – посещение районной библиотеки для взрослых.

Записали меня туда в виде исключения, по просьбе матери – библиотекаря в Доме культуры, потому что маленьким, до четырнадцати лет, ходить во взрослую не разрешалось. Запрет наложили по указке районного начальства, во избежание засорения неокрепших детских мозгов описанием любовных сцен, которыми бесстыдно изобилует мировая литература. Но для меня, тогда одиннадцатилетнего, эта тайна была давно раскрыта, притом в подробностях, которые и не снились слоноподобным тётушкам в отделе культуры райкома Партии.

В том мире взрослых книг моему пытливому сердцу настало раздолье! Дух захватывало от общения с людьми прошедших времён, которые, как Декарту, сообщали лучшие свои мысли. Пьянея от книжного духа, я бродил меж высоченных полок, вынюхивал, доставал понравившуюся книгу, порою подставляя особую лесенку, раскрывал наугад, зачитывал пару абзацев. А затем, млея от восхищения, откладывал в специальное лукошко, как отобранную, которую хочу прочитать, потому, что непрочитать её невозможно!

К закрытию библиотеки я еле тащил тяжёленную корзину, наполненную двумя десятками избранных. А затем, сидя возле библиотекаря, разрывая сердце, выбирал заветные шесть, чтобы записать и взять домой. Здесь, как и в детской, больше шести не давали.

Поначалу библиотекарша взрослой библиотеки относилась ко мне с удивлением и опаской: почему странный мальчик ходит полдня между полками, листает, нюхает? Но особенно невзлюбила меня, когда пришлось взять без проса неразрешённый и вредный для детского ума «Декамерон». Записать в абонемент его отказалась, да ещё пригрозила сообщить в школу и отцу, какими книгами интересуюсь в пятом классе: все, мол, в таком возрасте о межзвёздных полетах читают да путешествиях, а он – бесстыдник! Я тоже читал о полётах и путешествиях, но страх как хотелось разузнать подробности о соловье в руке юной Катерины, которого обнаружил, пролистнув несколько недозволенных страниц.

На следующие выходные пришлось запрятаться за полками и сунуть толстенный жёлтый том в склизкой суперобложке за пояс. Но поскольку в ту пору я фигуркой походил на мультяшного Маленького Принца, то фолиант из серии «Библиотека всемирной литературы» выпирал из-под пиджачка, превращая воришку в беременного карлика. Книгу обнаружили и нещадно изъяли, а меня, покусившегося на запретный плод, позорно отлучили от библиотеки.

Само собой рассказали отцу. Тот пожурил, особенно за кражу, которая есть постыднейшим поступком, сродни предательству. Я дал честное пионерское слово, что больше никогда-никогда ничего-ничего чужого брать без спроса не буду. Покаянную голову меч не сечёт, и мне разрешили читать классическую литературу для взрослых, как сказал отец – для общего развития.

Это было ещё до Алевтины Фёдоровны. С её приходом моя библиотечная жизнь наладилась. Я мог брать любые книги, даже анатомические атласы листать, где между страшных картинок бескожих мышц и сухожилий встречались вполне правдоподобные рисунки голых теть.

Мой отец, позволивший сыну в двенадцать лет читать взрослые книги, был в Городке человеком известным – директором местного Дома культуры: книгочеем, словоблудом, любителем вин и прекрасного пола, личностью образованной, неординарной, как на своё время и место обитания. Он музицировал на всех имеющихся инструментах, писал сценарии торжественных мероприятий, сам их ставил, раздавая лучшие роли симпатичным студенткам из местного техникума, которые взамен платили восторженным вниманием.

Доставалось того внимания и мне, когда отец разрешал прийти к нему на работу. Задорные юные хохотушки обнимали меня, угощали печеньками и говорили: «Какой хороший мальчик!», обещая выйти за меня замуж, когда выросту. Отец недвусмысленно переглядывался с девицами (мол, папа тоже интересен – зачем ждать так долго!), а я смущался, краснел и хотел потрогать их за проступавшие под кофточками груди. Конечно же, не трогал, потому что стеснялся.

Зато дома, владея совершенно секретным детским опытом, я перед сном поглаживал себя ТАМ и воображал какую-нибудь из папиных студенток рядом на кровати. Представлял: как она трогает меня, даже целует писюна, чтобы он стал твёрдым. А потом мы долго целуемся письками.

Я в ту пору ещё не видел наяву взрослых писек, но предполагал, что они устроены так же, как девчоночьи, только поросшие волосами. Мне об этом сельские подружки рассказывали.

Мой неординарный отец, как и многие провинциальные служители культуры того времени, был подвержен профессиональному заболеванию. Он стремительно жил и странно помер в марте восемьдесят шестого, после бурного праздника, посвященного Международному женскому дню. От отца остались книги, испещрённые пометками на полях, груда сценариев да пару тетрадок заведомо непубликуемых стихов.

1974 – 1987. Лес неподалёку Городка

Кроме книг, которые наполняли заоконный мир образами и смыслом, у меня был дед – мамин отец. С ним связано второе детство.

До школы и в младших классах меня к деду отпускали неохотно, пеняя на неустроенность и бродячих зверей. Зато, когда мама запретила ездить на каникулы к отцовым родителям (ввиду разоблачения стыдных приключений), а оставаться летом на городецком асфальте я не хотел, то меня отвозили к деду в лес.

Мне полюбилось гостевать у деда. Он не поучал, не заставлял запоминать, не требовал толкований и ответов. Дед лишь рассказывал и объяснял обычное необычным.

При этом никогда не говорил о своей жизни, и мама о ней не говорила. Зато от людей я слышал (от того же Юрки), что дед у меня в прошлом офицер НКВД. А ещё – ведьмак. Разные штуки тайные знает, может лечить, а может и убить. Побаивались деда, не занимали без повода. Он тоже никого не занимал.

Но меня в ту пору не особо интересовало – ведьмак он или не ведьмак. С ним было забавно и безопасливо. Чувствовал: пока я возле деда – никакая беда не затронет. А даже если и задумает тронуть (лишь задумает!), то предназначенное мне зло сторицей назад возвратиться.

Каждый день на рассвете дед запрягал старого мерина в телегу с деревянными колёсами, охопленными стальными обручами, и отправлялся по лесничим делам. Я же в это время был посвящён себе: умывался у колодца, пил оставленное дедом, ещё не остывшее парное молоко и отправлялся исследовать таинственный лес.

Когда был младше, от избы не отходил, опасаясь лесной живности и нехороших людей. Зато после четвёртого класса, соорудив лук из дикого орешника, забредал всё дальше. Я впитывал лесной мир, открывал его дивный порядок, который во сто крат согласованнее людского мира. Мне давали уроки лесные колючие травы, муравьи в кореньях дубов, пекущие слепни и мелкое зверьё, забредшее полакомиться у кормушек, построенных дедом.

Углубившись в лес, порою я встречал лосей, косуль и диких свиней. Пугаться их меня не приучили, а звери, не чувствуя моего страха и угрозы, меня не трогали, с интересом наблюдая за детёнышем двуногих, который не желал им зла.

Узнав о дальних походах, дед научил меня чирикалкам и жужжалкам, чтобы отпугивать бешенных собак или злых людей. Лишь предупредил: слова эти страшные, их нельзя запросто говорить, потому как зверь или человек могут испугаться, заболеть, даже издохнуть. Я знал, что против зверья никогда дедовой науки не применю, а вот против злых людей – это запросто. Не любил я взрослых дядек и тёток, которые думали одно, а говорили совсем другое.

Я даже хотел, чтобы браконьер какой с подстреленной косулей мне попался, или лесной ворюга со срезанным молодым дубком. Зачесались бы тогда чушки вшивые, рожи паршивые, чёрным меченные, грыжей мученные, червями точенные… Плохие люди мне не попадались. Все окрест знали, что не стоит с лесом деда-ведьмака связываться, потому как досочки из украденного дуба в самый раз на гроб сгодятся.

А ещё дед учил из воска или глины лепить куклы, которые называл смешным словом «вольты». То название напоминало мне электрические лампочки, но взаправду куклы предназначались для наведения порчи на обидчиков. Если при лепке напихать в них волос, ногтей и разной гадости от плохого человека, окрестить его именем, а потом вызвать заклинанием из дедовой Книги рогатого бога Гернунноса, то мёртвая глина обратиться чувствующим подобием врага, которую можно колоть и резать магическим ножом, даже убить, если угрожающее или причинённое зло не прощаемо. Дед говорил, что такое возможно совершить лишь в крайнем разе, по справедливости, когда другого выхода не найти, потому как неправедное отмщение – страшный грех и возвратиться колдуну сторицею.

Порою дед брал меня в объезд на дальние стражи. Эти поездки были занимательными путешествиями, во время которых я узнал гораздо больше, чем на будущих уроках биологии, географии и прочих ботаниках. Вот только математики дед не любил, считая её наукой Князя мира сего (как непонятно объяснял). Я тоже не любил, хоть не знал тогда ещё о Князе и его правлении.

Но больше всего с той поры мне запомнились вечера, проведённые возле костра, если была хорошая погода, или возле печки в избе. Там я впервые услышал о Робинзоне и Дон-Кихоте. Однако самое важное, чему учил меня дед: чувствовать за реальным нереальное. Особенно хорошо это получалось у костра, когда мы сидели на вырванном из темени маленьком островке, а вокруг простирался беспросветный мрак. В том мраке двигались неясные силуэты. Я поначалу их боялся, но дед пояснил, что невидимые силы сами по себе не более враждебны, чем вода или огонь. Если мыслями и поступками их не притягивать, то они людей не тронут.

А ещё дед рассказывал, что мы жили на Земле много раз. И ещё будем жить. Никто не умирает, а сбрасывает тело, как конфетную обёртку и возвращается Домой – на небо. Что моя бабка, дедова жена, не умерла, а вернулась к родным душам, отбыв земной строк. Возможно там, Дома, мы с нею встречались до моего рождения, и ещё встретимся.