«Последняя зима на Корге»

В низкое, заиндевевшее окно постучали. Сухой, дробный стук заставил учителя вздрогнуть. На пороге стояла Таисья. Из-под натянутой до самых бровей старой шерстяной шали испуганно блестели темные, глубокие глаза. Она отчаянно замахала руками в пуховых рукавицах, показывая в сторону реки, а затем прижала ладони к щеке — старый, понятный без слов знак большой беды.

У реки уже стоял Семен. От него, как всегда, пахло перегаром, кислым хлебом и сырой овчиной. На заросшем жесткой бородой лице горели лихорадочные, мутные глаза. Он безумно смотрел на бурлящую кашу из льда и воды, где еще вчера была их единственная ниточка к материку. В руках он сжимал пустую бутылку, словно оружие.

— Всё, Андрееч, отбегались! — хрипло, надсадно закричал Семен через рев ветра. — Отрезало начисто. Рации хана, вчера генератор залило, движок словил клина. Мы в капкане, понимаешь? В глухом заколоченном склепе! Никто не прилетит, пока лед в океане не встанет в три обхвата!

— Не волнуйся, Семен, — тихо, но твердо сказал учитель, поправляя воротник старого пальто. — Склад с мукой сухой, керосин в бочках есть. Сети целы. Перезимуем. Господь не оставит.

— Перезимуем?! — Семен зло сплюнул под ноги, в грязную пену. — Ты святошу из себя не строй, учитель! Мы тут все смертники, все до единого. Кто добровольно на Коргу жить полезет? Ты от чего сбежал, а? Думаешь, я не знаю, что ты от своего горя забился под эту корягу?

Александр Андреевич ничего не ответил на этот выпад. Он лишь крепче перехватил рукоять деревянной лопаты. Семен не знал, да и не мог знать, какая тектоническая тишина стояла теперь в душе бывшего учителя. Первые два года на Корге Александр Андреевич действительно жил как в склепе — глухой, ожесточенный, запертый в своей обиде на всех и вся. Он не молился, не смотрел на заброшенную Смоленскую церковь, а лишь глубже зарывался в сугроб своего одиночества.

Всё изменилось ровно год назад.

В ту ночь полярная куржа так густо облепила стекла, что изба казалась замурованной изнутри белым войлоком. Этот дом, ставший последним ковчегом для трех израненных душ, когда-то принадлежал председателю процветавшего здесь рыболовецкого колхоза. Срубленный еще в довоенные годы из отборной, просмоленной лиственницы, пятистенок стоял на высоком песчаном подклете, словно капитанский мостик, приподнятый над вечной мерзлотой и береговыми штормами. Время окрасило его наружные бревна в суровый, свинцово-серый цвет, но внутри дом оставался крепким, монолитным, не поддающимся ни лютым январским «хиусам», ни давлению вековых снегов.

Сердцем дома и его главной защитой была огромная русская печь, сложенная посреди пятистенка из тяжелого привозного кирпича. Она не просто грела — она разделяла пространство дома на три изолированные, глухие комнаты, выходившие дверями в общую просторную кухню. Стены-перегородки были толстыми, бревенчатыми, проконопаченными сухим тундровым мхом, что позволяло каждому запереться в своем одиночестве, как в отдельной камере.

На общей кухне, служившей суровым преддверием к их уединению, стоял массивный дощатый стол, сколоченный из плавника. Поверхность его была испещрена глубокими шрамами от ножей и топоров — следами прежней, шумной рыбацкой жизни. У окна стояла длинная лиственничная лавка. На стене, прямо над столом, на ржавом гвозде висел старый отрывной календарь, застрявший на дате трехлетней давности, и тускло поблескивала жестяная керосиновая лампа со слегка закопченным стеклом.

В первой комнате, принадлежавшей учителю, царил строгий, почти монастырский порядок. Узкая железная кровать с серым солдатским одеялом, колченогий табурет и стопка спасенных из прошлой жизни тетрадей. В самом углу, на божнице, устроенной из обрезка доски, покоилась потемневшая, треснувшая от сырости икона святителя Николая Чудотворца. Перед ней всегда стояла жестяная баночка из-под чернил, приспособленная под лампаду. Это был единственный угол в доме, где не пахло запустением; здесь пахло сухой чагой и старыми книгами.

Вторая комната, за печью, была прибежищем Семена. Сюда почти не проникал дневной свет из-за наглухо забитого старой фуфайкой окна. Там пахло перегаром, прокисшим тестом и сырой, невыделанной овчиной. На грязном деревянном топчане валялись рваные бушлаты, под которыми метеоролог прятался от своих ночных кошмаров. На полу в углу темнела батарея пустых бутылок, а на маленьком прикроватном столике лежала сломанная тангента от сгоревшей рации — символ его окончательного отрыва от человечества. Это была берлога человека, который сознательно заживо хоронил себя в темноте.

Третья комната, самая маленькая, с окном, выходящим прямо на серебряный лемех Смоленского храма, досталась Таисье. Она обустроила её по-таежному, чуждаясь мужского быта. Вместо кровати на полу лежал толстый слой пушистых оленьих шкур, источавших густой запах тундры и дыма. С бревенчатого потолка свисали пучки засушенного брусничного листа, зверобоя и болотного багульника — её единственное лекарство и защита. На подоконнике лежали обточенные океаном белые камушки и птичьи перья, разложенные в строгом, понятном только ей порядке.