Царица Смуты Мария Фёдоровна Нагая

Царь Фёдор и «европейский выбор» боярской аристократии

Страх перед Грозным был так силен, что в его смерть долго не могли поверить. «Вспоминая лютость гнева его, они (подданные) содрогались, так как боялись поверить, что он умер, а думали, что это приснилось им во сне. И когда, как бы пробудившись от сна и придя в себя, поняли, что это не во сне, а действительно случилось, чрез малое время многие из первых благородных вельмож, чьи пути были сомнительны, помазав благоухающим миром свои седины, с гордостью оделись великолепно и, как молодые, начали поступать по своей воле. Как орлы, они с этим обновлением и временной переменой вновь переживали свою юность и, пренебрегая оставшимся после царя сыном Феодором, считали, как будто и нет его…,а вскоре все эти „силентиары“ (вельможи), побеждённые тем же рабом – Борисом, один за другим все погибли…»42

Коронация Фёдора открыла новые перспективы перед разгромленной его отцом удельной знатью: по последовавшей после интронизации амнистии все «поражённые в правах» вновь обрели свои земельную, имущественную и прочую собственность, а самые знатные – как князья Шуйские – увеличили и расширили её до невиданных ранее размеров. Как свидетельствуют источники, Шуйские получили гигантские земельные пожалования на западной границе, вплотную примыкавшие к владениям польской короны, что позже сыграло роковую роль не только в их судьбе, но и в истории России.

Новый царь смущал и раздражал своих подданных: тих, покладист, вежлив, очень впечатлителен и раним, как ребёнок, – разительная разница с его отцом. Фёдор мог заплакать прилюдно, оскорбленный чьим-то грубым замечанием в свой адрес, но обидчика не наказывал; он терпеть не мог государственной рутины, но не был трусом и сам возглавлял войска в военных походах; царь казался безвольной марионеткой, которой легко манипулировать любому желающему власти, но в страшных и смертельно опасных жизненных ситуациях Фёдор Иванович никогда никого не предавал и не шел на компромиссы со своей совестью. От рождения царевич не был интеллектуалом – в чем не его вина – но в глубине души он был глубоко порядочным человеком, которого не соблазняли властные амбиции и жажда бесконечного обогащения. В «мирской», а тем более дворцовой жизни такие качества были явно не в чести, как малопригодные к употреблению. В обыденном понимании это была прерогатива лиц монашеского звания, посвятивших себя только богу, но никак не главы государства на троне.

Внешность и характер у молодого царя-«пономаря» были тоже самые неподходящие: маленького роста, неизящно сложен, неловок, бесхитростен в разговоре, очень прямодушен и порядочен в делах. Он, и в самом деле, выглядел странно для привыкших к безудержной жестокости, произволу и цинизму подданных. Кажущаяся слабость нового самодержца бросалась в глаза и служила дополнительным соблазном к попыткам быстро и легко сменить власть – за глаза подданные крестили царя «дураком», а иностранцев поражало его вечно улыбающееся лицо43. Так Баркулабовская летопись даже уверяла, что именно царевича Фёдора, а не Ивана отец ударил посохом по голове, и в силу этого происшествия ум его повредился – «Великий князь Иван Василевич первей сына своего Фёдора посохом пробил, а потом сам и сын его старший умерли»44.

Фёдор очень старался оставить престолонаследника. Его жена – Ирина Годунова – постоянно рожала, но из-за неправильного строения костей таза дети появлялись на свет мёртвыми. Выжила только одна девочка – Феодосия. По совету Годунова царь даже готовил специальный указ, разрешающий наследовать престол дочерям, но малышка к великому горю родителей вскоре умерла. Годунов понимал, что проблема в здоровье сестры и даже попытался в 1585 году привезти ей опытную повитуху из Англии. Но кремлёвские оппозиционные ревнители православного благочестия завернули средневековую акушерку, добравшуюся уже до Вологды, обратно в Англию под благовидным предлогом, так что даже «всесильный» брат царицы ничего не мог поделать.

Собственно, именно в тот момент в российской правящей элите стала четко оформляться и набирать силу и привлекательность идея о передаче трона иностранцу и присоединения России к какому-либо европейскому государству. Разногласия были только в личных предпочтениях: Борис Годунов искал опоры у австрийских Габсбургов, продолжая линию Ивана Грозного, а «партия» Шуйских отдавала свои симпатии Речи Посполитой. Польские порядки очень импонировали «бОльшему» боярству из-за давних традиций «свободы», т.е. ограниченной монархии. Сенат обладал большими «вольностями» и даже избирал монархов, что было в глазах российских «принцев крови» огромным преимуществом перед отечественным обычаем земских соборов. Обе группировки вели тайные переговоры с австрийским императором и польским королем и активно обвиняли друг друга в «измене», когда всплывали какие-то подробности их деятельности.

Долгое время ситуация складывалась так, что ближе к успеху была многочисленная и потому более сильная «партия» Шуйских, возглавляемая царским регентом князем Иваном Петровичем. Ослабить позиции Бориса Годунова ей помог случай: в 1585 году царь Фёдор сильно заболел и, казалось, был на волосок от смерти. Борис, не теряя времени и пытаясь любой ценой сохранить престол за сестрой, начал срочные переговоры о её браке с представителем австрийского императорского дома. Царь выздоровел, а факт сватовства с помощью Шуйских был обнародован и предан огласке на заседании Боярской думы. Ситуация обострилась до такой степени, что осенью 1585 года Годунов обратился к английской королеве с просьбой о предоставлении политического убежища – ему и всей его семье. Вологодский флот Ивана Грозного был приведен в полную готовность и поползли слухи о том, что часть государственной казны уже вывезена на Соловки и приготовлена для бегства правителя из России.

Вопрос о престолонаследии вставал все более остро, и проницательный и осторожный Годунов начал «собирать камни», т.е. претендентов на престол, в своих руках, и первым делом он отправил гонца с тайным поручением в Ригу. «Мое путешествие началось из Москвы 20 августа 1585 года, вначале я прибыл во Псков в 600 милях от Москвы, затем в Дерпт в Ливонии, Пернов, Венден, Либаву и проч., затем в Ригу, столицу провинции, в которой я имел дело к королеве Магнуса, ближайшей наследнице московского престола; она жила в замке Риги в большой нужде, существуя на маленькое жалованье, выдаваемое ей из польской казны»45– так описал свой визит Джером Горсей к Марии Владимировне Старицкой. Племянница Грозного, находящаяся на содержании у польского короля Стефана Батория, могла превратиться в опасное политическое оружие, особенно в свете готовящейся войны против России. Бедной (в прямом смысле) женщине и её дочери было обещано достойное происхождению содержание и свобода, то есть гарантии от заточения в монастырь – «я знаю обычаи Московии, у меня мало надежды, что со мною будут обращаться иначе, чем они обращаются с вдовами-королевами, закрывая их в адовы монастыри, этому я предпочту лучше смерть»46. Королева всё же согласилась вернуться, и по приезду, действительно, была достойно принята. Племяннице Ивана Грозного оказывали полное уважение, но «неправильной» веры у её дочери не допустили и перекрестили девочку в Новодевичьем монастыре. Выполнила это государственное поручение старица Леонида Шереметева – вдова царевича Ивана Ивановича. «Чтобы кончить эту историю, скажу, что по моем возвращении из Англии (летом 1586 года) я нашел королеву в большом поместье, она имела свою охрану, земли и слуг согласно своему положению, но вскоре она и её дочь были помещены в женский монастырь, среди других королев, где она проклинала то время, когда поверила мне и была предана, но ни она не видела меня, ни я её. Я очень угодил этой услугой (Годунову), но сильно раскаиваюсь в содеянном»47 – так вспоминал об этом сам Джером Горсей.

Царствование тихого и порядочного Фёдора Ивановича вовсе не было приятным и спокойным времяпрепровождением. Он и его семья находились в постоянной смертельной опасности от собственных бояр, с увлечением юнцов игравших во власть. 1586 год начался очень бурно: было раскрыто сразу два заговора – против самого Годунова и семьи царя Фёдора, который не решился на открытое расследование дела и только усилил личную охрану, опасаясь покушения; и дело об отравлении царевича Дмитрия и его семьи в Угличе. Джером Горсей упоминает даже некий розыск по делу об отравлении семейства Нагих в Угличе: «Был раскрыт заговор с целью отравить и убрать молодого князя, третьего сына прежнего царя, Дмитрия, его мать и всех родственников, приверженцев и друзей, содержавшихся под строгим присмотром в отдаленном месте у Углича»48. Томас Смит упоминает, что жертвой покушения стала мамка царевича, погибшая от яда49. Заговоры против семьи царя и царевича, по всей видимости, следует отнести к февралю-марту 1586 года по современному летоисчислению50. Горсей не упомянул инициаторов заказных убийств, но заинтересованные лица вскоре сами начали совершенно открытую борьбу за власть.

В апреле 1586 года умер от инсульта пожилой Никита Романович Юрьев, один из регентов царя Федора, популярный в Москве боярин, поддерживавший Бориса Годунова, поручив его заботам своих детей. Воспользовавшись ослаблением противника, князья Шуйские и Ф. И. Мстиславский пошли в «наступление» и подняли в столице бунт, пытаясь скинуть, наконец, ненавистного временщика. Толпа бесчинствующих сторонников Шуйских ворвалась в Кремль и потребовала выдать им Годунова на расправу. Сообщение с внешним миром было прервано, и царь оказался в буквальном смысле заложником ситуации, в которой повел себя безукоризненно: он не выдал погромщикам Бориса Годунова. В конце концов, князю Ивану Петровичу Шуйскому пришлось собственноручно усмирять своих разбушевавшихся «сочувственников», так как нужного результата от царя он так и не добился, а поддерживать буйствующую чернь слишком долго было уже рискованно для самих князей. Толпу вывели из крепости, но Кремль, «затворившись», сел в мае в самую настоящую военную осаду.

Уже с первых месяцев царствования Фёдора Ивановича семейство Нагих активно участвует в мятежах и заговорах, почувствовав, что страх со смертью Грозного ушел, и наступило время перемен. Джером Горсей записал свои впечатления от приватной беседы с Борисом Годуновым летом 1586 года, когда тот вернулся из Англии: «Я был огорчён, услышав о заговорах родственников царицы, матери царевича Дмитрия и отдельных князей, объединённых с ним (Борисом Годуновым) в регентстве по воле старого царя, которых он, зная теперь свою силу и власть, не мог признавать как соперников»51. Соперниками на престол для царя Фёдора Ивановича могли реально быть князья Шуйские и Ф. И. Мстиславский, чьи права на тот момент выглядели куда более весомыми, чем у худородных Нагих, потому им приходилось входить в «политические альянсы» с теми или другими дворцовыми группировками.

В этом году противостояние Годунова и Шуйских достигло апогея – большая часть думы, выступавшая на стороне князей Шуйских, затеяла бракоразводный процесс царя Фёдора с царицей Ириной под предлогом бездетности брака. Был созван Земский собор во главе с митрополитом Дионисием, по итогам которого был написан «приговор», доставленный земцами царю. В нём рекомендовалось отпустить царицу в монастырь и «принять» второй брак, «чадородия ради». В невесты ему подобрали самую родовитую во всем государстве девицу – Ирину Ивановну Мстиславскую – родную сестру боярина Фёдора Ивановича. Но царь Фёдор неожиданно для всех проявил характер и категорически отказался разводиться, тем самым развязав руки Годунову, немедленно начавшего процесс против «изменщиков» -руководителей Земского собора: в сентябре были осуждены, а 13 октября 1586 года лишены сана и отправлены в ссылку митрополит Дионисий и его «собеседники», организовавшие этот земско-церковный собор. Неудавшуюся невесту срочно выдали замуж, но Шуйские и не думали сдаваться. Боярская оппозиция снова ответила беспорядками в Москве, начиная с сентября, столица опять бунтовала и осаждала Кремль.

Все эти бесконечные бунты и заговоры имели своей конечной целью передать управление Россией польской короне относительно мирным путем. В конце ноября глава заговора – князь Андрей Шуйский – был замечен на литовской границе, где под видом охоты вел тайные переговоры с польской стороной. А декабрь 1586 года стал переломным моментом в их борьбе с Годуновым за обладание московским троном. Летописи и донесения польских шпионов отмечают крупные волнения и беспорядки в Москве, зачинщиком которых единогласно назывался князь Андрей Иванович Шуйский. Этот заговор имел своей целью уже не просто устранение Годунова или насильственное пострижение царицы Ирины в монастырь, а свержение самого царя Фёдора в пользу малолетнего царевича Дмитрия, так как впервые в числе заговорщиков были прямо упомянуты царица Мария Нагая и её родственники. Шуйские решились на переворот еще и под угрозой неизбежной, как казалось, войны с Речью Посполитой, так как уже было известно о прошедшем тогда же в декабре заседании польского Сейма, обсуждавшего исключительно технические подробности нападения на Россию. Заговор был подавлен, и в конце декабря на Пожаре отрубили головы шести московским купцам.

Позже, в 1589 году, Годунов в разговоре с австрийским посланником Николаем Варкочем сказал про эту ситуацию: «…душеприказчики (Ивана Грозного) … стремились соединить Москву с Польским государством…»52. Таким образом, «измена» боярства, собственно, заключалась даже не в демарше с разводом, который послужил хорошим поводом для расправы над оппозицией царю, а в тайных переговорах Шуйских с польским королем Стефаном Баторием, готовившемся к войне с Россией. В них обсуждались все варианты мирного присоединения России к Речи Посполитой: смена одного царя на другого, полная замена династии, брак царицы Ирины (вдруг и кстати овдовевшей бы) с самим Баторием, переход бояр под власть польской короны добровольно и т. д. Все действия клана Шуйских были направлены на соблюдение в целости и сохранности своих новоприобретенных «землиц» на западной границе, которую и собиралась нарушить Речь Посполитая. Любые военные действия против Московии неизбежно разорили бы эти богатейшие торговые города и привели к уничтожению и насильственному перемещению населения на польскую территорию, что через 20 лет во время Смуты и произошло. Но в тот момент корыстные интересы Шуйских случайно совпали с государственным интересом в сохранении мира на западных границах. Уберегли от войны и разорения, впрочем, не кремлёвские «оппозиционеры», а опять же случай – 12 декабря 1586 года польский король Стефан Баторий внезапно умер. В Польше наступило междуцарствие, и царь Фёдор Иванович из «легкой добычи» для рыцарства Речи Посполитой вдруг превратился в одного из трех реальных претендентов на польскую корону.

Избрание короля было делом весьма непростым, так как положение главы Речи Посполитой только обязывало и ничего, кроме постоянных проблем с сеймом и вечно отсутствующими государственными финансами, не сулило: пример «беглого» польского короля – француза Генриха Валуа, бросившего королевство и тайно сбежавшего во Францию в 1574 году, даже не потрудившегося официально отречься от польского престола, – был еще свеж в памяти. К тому же, ни для кого не было секретом, что польский трон отходил к претенденту, сумевшему больше заплатить, поэтому «аукцион» проводился среди персон как родовитых, так, желательно, и состоятельных – русского царя Фёдора Ивановича, шведского принца Сигизмунда и австрийского эрцгерцога Максимилиана. По каким-то своим причинам Годунов не счёл присоединение Речи Посполитой к России делом стоящим серьезного внимания, и русские послы прибыли на заседание польского сейма… с пустыми руками. Так же обескуражили поляков и требования царя: столицей объединённого государства остаётся Москва, на гербе польскую корону поместят ниже шапки Мономаха и царь всегда будет православным. Естественно, не подкреплённые обильными финансами, эти «кондиции» были малопривлекательны, и, в конечном итоге, на польский престол взошел швед Сигизмунд.

В Москве же 1587 год начался розысками, казнями и ссылками заговорщиков, посягнувших уже на жизнь царя. Мягкий Фёдор Иванович не мог казнить знатную родню, и в январе потенциальный цареубийца князь Андрей Шуйский был выслан… в деревню. К лету уже все князья Шуйские были сосланы в «малую» ссылку – в свои имения – за участие в заговоре. Но даже «опала» никак не повлияла на их маниакальное стремление сместить царя Фёдора с престола. Однако, в стане противников царя не было согласия – по всей видимости, Шуйские начали конфликтовать с кланом Нагих, тем более это противоречие усилилось тем, что в Россию вернулись еще две женщины, которые оказались ближе всех к престолу – «королева Магнусова» с дочерью. Ситуация стала очень напоминать известную аллегорию о пауках в одной банке. Весной того же года находящийся в ссылке в своем селе Лопатниче регент князь Иван Петрович Шуйский, вступил в тайные переговоры со вдовой царевича Ивана Ивановича Еленой Шереметевой – «старицей» Леонидой Покровского монастыря в Суздале. Постриженная царевна даже покидала монастырь и наносила ему ответный визит. «Князь Иван Васильевич (Петрович) Шуйский, первый князь царской крови, пользовавшийся большим уважением, властью и силой, был главным соперником (Бориса) в правительстве, его недовольство и величие пугали»53. Годунов немедленно учинил розыск, в результате которого Шуйского отправили в Кирилло-Белозерский монастырь, где немедленно постригли под именем Иова. А через 4 дня – 16 ноября 1588 г.– он «преставился», будучи удушен едким дымом. Видимо, он пытался осуществить некий план, в котором бывшие жены из царской семьи могли создать немалые проблемы. Скорее всего, именно в 1587 году у князя Ивана Петровича впервые появилась идея о создании «тайного» наследника или наследницы престола от легитимной ветви династии, которую позже подхватил и воплотил в жизнь Гришка Отрепьев. Встреча со вдовой царевича Ивана Ивановича говорила о том, что «наследник» должен был по замыслу «происходить» от законной старшей ветви Рюриковичей (от какого-то сына от первых трех церковных браков царя Ивана Васильевича Грозного в отличие от его «союза» с Нагой). В другом подобном заговоре против царя Фёдора вновь принимало участие семейство Нагих, по всей видимости, находившихся в курсе, что Шуйские задумали создать конкурента-«племянника» царевичу Дмитрию, и потому резко активизировавшихся.

Углические «сидельцы» внимательно следили за новостями из столицы, где у них были свои глаза и уши, а также, как позже выяснится, вполне деятельные руки. Они ждали своего звёздного часа и растили мстителя за свои обиды – царевич Дмитрий уже весьма ловко управлялся с сабелькой, крови не боялся и знал на память поименно люстрационные списки врагов, в которые Шуйские, что не удивительно, не входили. Единственным недостатком было слабое здоровье – даже современники отмечали, что ребенок страдал падучей (тяжёлой формой эпилепсии). Для современного ребёнка эпилепсия – это уже не приговор. 400 лет назад болезнь медленно, но верно вела к специфическому слабоумию. И, надо сказать, гораздо более злокачественному, чем у безвредного старшего брата Фёдора. С чем были связаны такие патологии – вопрос будущих исследований. Представляются наиболее вероятными две версии: тяжёлые семейные генетические нарушения в семье Ивана Грозного (слабоумный дядя Глинский, глухонемой и «простой умом» младший брат Грозного Юрий Углический, слабоумие сына Фёдора, эпилепсия сына Дмитрия); последствия хронического отравления ядами членов царской семьи в нескольких поколениях (трудно даже сказать, кто не был отравлен).

Борьба за трон продолжалась, набирая обороты, стороны постоянно обменивались ударами: в 1588—89 годах угличские Нагие активно распускали «непотребные» слухи о скандалах и неурядицах в семье царя-дурака и попытках «окормить зельем» царевича Дмитрия. Слухи о попытке отравления не кажутся безосновательными. Естественно, «приоритетным» заинтересованным лицом всегда считался Борис Годунов, систематически «обезвреживавший» всех потенциальных претендентов на престол, даже женского пола. Можно даже предположить, что, узнав суть замысла И. П. Шуйского, Годунов начал охоту за всеми, кто был в ближайшем родстве с Грозным, но в этом случае кажется маловероятным проведения официального расследования московским «правителем» против самого себя. А поскольку Горсей утверждает, что розыск все же состоялся и имел какие-то результаты, то нельзя упускать из виду возможности «недобросовестной конкуренции» между потенциальными наследниками первой и второй очереди. Любопытно в этом свете, что Мария Владимировна Старицкая – двоюродная племянница Ивана Грозного – выданная им замуж за датского принца Магнуса, уже три года благополучно жившая в собственном имении, подаренном ей царём Фёдором Ивановичем, была внезапно пострижена с дочерью в Подсосенский монастырь в конце 1588 – начале 89 гг. Дочь вскоре умерла в монастыре (17 или 18 марта 1589 г.). По всей видимости, пострижение Старицкой и её дочери было связано с тем же делом54, в котором была замешана и одна из ветвей Нагих. Так Афанасий Фёдорович Нагой был арестован одновременно с заточением женщин в монастырь, а его сын Пётр был отправлен в известный тогда своей строгостью Антониев-Сийский монастырь под особый надзор, где и умер 21 декабря 1588 года.

К этому же периоду относятся слухи о попытках «окормить» царевича Дмитрия и его семью зельем – не исключено, что в этом случае могла быть прямая заинтересованность в его ликвидации руками подкупленных близких родственников именно Марией Старицкой, если не в свою пользу, то в пользу собственной дочери. Не избежала преследований и семья князя Василия Ивановича Шуйского, как потенциального наследника престола второй очереди. Его первая жена была насильно пострижена в монастырь вместе со старшей дочерью, а сам Василий Иванович получил прямой запрет на женитьбу55. По всей видимости, Василий Иванович знал об охоте на детей-престолонаследников. В монастыре его дочь умерла и была похоронена, но современные раскопки показали, что захоронение было ложным. Она выросла и вышла замуж, и уже ее сын и внук (внук и правнук князя Василия Шуйского) создали немало политических проблем царю Алексею Михайловичу Тишайшему, так как были более легитимными претендентами на престол. В том же 1588 году всё семейство Шуйских было арестовано и отправлено в настоящую «большую» ссылку по обвинению в заговоре против царя.

В чём была суть этого заговора можно понять из ответных мер: на оппозицию Нагих Кремль ответил официальным запретом в 1589 году поминать царевича в церковных богослужениях как незаконнорожденного в шестом браке (законными признавались только три). Так царевич Дмитрий был выведен из числа наследников престола. Все остальные дети-престолонаследники были уже к тому времени мертвы. Самый активный из оставшихся в живых заговорщиков князь Андрей Шуйский был казнён в тюрьме 8 июня того же года. Атака регентов-оппозиционеров на престол была отбита, ситуация начала затихать. Через год какой-то политический компромисс был найден, и в 1590 году Годунов возвратил князя Василия Шуйского с братьями из ссылок и тюрем, вернул конфискованное имущество и восстановил в чинах и в Боярской думе. К 1591 году в Кремле между «партиями» Годунова и Шуйских установилось более-менее прочное равновесие сил. Но ситуация складывалась явно в пользу царевича Дмитрия: царь Фёдор наследника так и не имел, здоровьем был весьма слаб и долго не протянул бы в любом случае. Дорога к престолу, после пострижения Марии Старицкой и смерти её дочери, была почти открыта.

Дворовая потеха

Все рухнуло в одночасье… Из материалов следственного дела о смерти царевича становится известно, что за неделю до гибели у него была целая череда сильных, почти непрекращающихся приступов. Естественно, он был сильно физически истощён. Накануне трагедии ему стало легче, и на следующий же день мать лично повела Дмитрия в церковь стоять обедню – мягко говоря, странный метод реабилитации – но родители всегда лучше знают, что полезно их детям…

15 мая 1591 года стояла настоящая летняя жара56 и после воздаяния Богу богова, утомлённая Нагая из церкви пошла сразу в палаты отдыхать и обедать, Дмитрия же отправили не на отдых, а гулять во двор. Там, в компании четырёх дворовых мальчишек и не сильно усердствовавшей в догляде мамки, царевич затеял играть в тычку в кольцо. На этой простонародной и давно забытой русской потехе нам придется остановиться отдельно.

Современному человеку «тычка» или «свайка» как игра почти неизвестна, поэтому в инциденте с царевичем ходовой стала более понятная «версия-лайт» – игра в ножички. Но в этой версии есть существенный недостаток – едва ли можно себе представить способ падения горлом на лезвие ножа, к тому же, каким-то волшебным образом, долго остающимся неподвижным и вертикально стоящим.