Открыть глаза

Лечение началось

– Но я же вам все объяснил, – слегка вздохнул Колыхаев. – Без специальной процедуры подготовки это невозможно! А чтобы ее пройти, сначала необходимо было вколоть вам вакцину, которая ко всему прочему еще и адаптирует ваш организм к процессу подготовки. Давайте лучше закроем эту тему. Я понимаю, что все увиденное вызвало у вас шок и вам нужно оправиться. Садитесь за компьютер и немного отвлекитесь. Я считаю разговор оконченным. Не сядете сию минуту за компьютер, я буду вынужден использовать силу! – почти прикрикнул Колыхаев. – Непослушные пациенты мне вовсе не к чему и я не хочу зря отвлекаться от более важных проблем.

– Вы что, не понимаете! – заорал я. – Вы что, думаете, я идиот, чтобы сразу же поверить в то, что вы мне показали? Я не какой-нибудь свихнувшийся шизик, который подсознательно только и мечтает о подобном апокалипсисе! Нормальный человек никогда не поверит такому, пока сам не убедиться собственными глазами. Я ничего не помню. Моя память напрочь чиста, но мои мозги остались при мне! Вы слышите меня?!

Колыхаев молчал.

– А ну отвечай, – продолжал беситься я, схватив стул и еще раз запустив им в динамики, – жирный ублюдок!

– Еще шесть часов голодовки и перестаньте орать и швыряться стульями, если не хотите умереть с голода! – хладнокровно, но чуть дрожавшим голосом ответил Колыхаев и окончательно замолчал. Похоже, этот тип не терпит, если кто-то прохаживается по его внешности, мельком подумал я, поднимая стул с пола и снова усаживаясь за компьютерный стол.

Через три дня голодовки у меня в графине закончилась вода. Я берег воду как мог и пил совсем по чуть-чуть, но с каждым новым днем горло сохло все сильней и сильней и пришел момент, когда я выпил последние капли и языком облизал влажные края графина. До дна к моей досаде я дотянуться не смог. Через несколько дней я понял, что сильнее голода меня мучает чувство жажды. Голод тоже усиливался, но он время от времени притуплялся, правда, нарастая потом с новой силой. Жажда же всегда давала о себе знать, особенно когда я просыпался по утрам. За эти восемь дней (Колыхаев прибавил еще один день «лечебной» голодовки за то, что я на шестой день потратил свой последний заряд энергии, чтобы поколотить несчастным стулом об дверь и обозвать его толстой скотиной) я скинул весь лишний вес. На восьмой день я глянул в зеркало, в которое специально не смотрелся все эти дни для усиления эффекта; мысли о том, что я увижу через восемь дней в зеркале, были моим единственным развлечением, если не считать компьютера, и не узнал себя. Мое лицо помолодело лет эдак на пять-восемь. На меня смотрел бы чуть ли не худощавый подросток, если бы не щетина вокруг подбородка. Казалось, сама голова усохла и уменьшилась в размерах, руки и ноги стали тоньше, а живот прилип к самой спине, как у гончей. Так что голодовка отчасти пошла мне на пользу. Под конец меня уже тошнило от компьютера и я ненавидел его как мог. У меня уже не оставалось сил, чтобы лишний раз подняться с кровати. Слабость охватила все мои члены, и каждое движение давалось с трудом, но когда я лежал на кровати лишнюю минуту вредный Колыхаев через динамики грозился мне продлить голодовку еще на один день. Я, весь переругавшись про себя, сползал с кровати и самым вялым образом плелся к ненавистному монитору. Теперь, когда я вставал из-за стола, у меня начинала кружиться голова, и я еле добирался до кровати. В последние дни я двигался только по такому маршруту: кровать-компьютер-кровать. В ванную я не ходил, потому что у меня не оставалось сил, а в туалет мне ходить, так же как и чистить зубы, не было смысла. Я одеревенел, как снаружи, так и изнутри и полностью потерял чувство времени и реальности.

Но вот моя голодовка подошла к концу. Как-то утром, когда я сидел за компьютером и лишь для вида слушал музыку, бездумно уставившись в монитор (к тому времени я уже мало что соображал от голода и жажды и читать книжки, играть в игры или вникать в играющую мелодию, а тем более смотреть эти фильмы правды, как я их называл про себя, для меня было уже сверх сил), дверь открылась и в палату собственной персоной невозмутимо зашел Мизантропов. Он хмуро глянул на меня и закатил тележку с едой.

– Где-то я тебя уже видел, – тяжело дыша, вяло выдавил я из пересохшего горла, чуть проворачивая язык, и попытался изобразить улыбку. Слова словно склеивались и смешивались во рту. Я уподобил их порывам слабенького-слабенького ветерка, летевшего из раскаленной пустыни. – А-а-а… это ты… Мизантропов… Как здоровье?… Что это у тебя в тележке?… Там, в кастрюльках?… Как вкусно пахнет… Сам готовил? Чаю, смотрю, наливаешь… сладкого, вкусного… Подожди, подожди, – вдруг засуетился я и сделал героическую попытку подняться с кресла, но голова закружилась сильнее чем обычно и я обессилено упал обратно в сиденье; запах еды подействовал на меня крайне возбуждающе, но силы организма совсем истощились, – голодовка же закончилась… я считал… а ты мне только чай налил… Что и завтрак мой решил умять, а, обжорка? – последние слова к моему стыду получились чуть ли не ласкательно-просительными.

– Пей, что дают, 639, – проворчал грубый Мизантропов, укатывая тележку из палаты. – После голодовки вредно много жрать. Желудок сдохнет.

Мизантропов ушел, а я зачарованно смотрел на стеклянный стакан, наполненный чаем. Какой блаженный запах! Вот только как бы до него добраться? Я уперся дрожащими от упадка сил руками в ручки кресла и встал на ноги. С трудом сделал шаг, второй, но голова опять закружилась, и я бессильно упал на пол. Встал на карачки (меня чуть не опрокинуло вбок), затем на корточки и, опираясь на стену, приподнялся. Ноги и руки от напряжения дрожали все сильней и сильней. В глазах пошли разноцветные пятна и чуть ли не двоилось. Все вокруг было мутным и расплывчатым. Я, как пьяный, мог с усилием сфокусировать зрение только на какой-то определенной точке, но все остальное было для меня скрыто туманом. Я медленно прошел дверь и, если бы она не была заперта, то я точно бы вывалился в коридор, так сильно я об нее опирался. Затем немного постоял без движения, покачивая головой и приходя в себя, сделал последние шаги по направлению к столу и заглянул в стакан взглядом, достойным смотреть в Книгу Судеб. Вот, жмот поганый, чуть ли не половину налил. Ладно, полстакана вкусного, сладкого чая. Теперь осторожно протянуть руку и не надо так висеть над столом, а то сейчас прямо на стакан грохнешься. Вот оно. Совсем рядом, но мимо. Вот, вот… отлично. Я сделал последний шаг и остановился перед столом, продолжая жадно заглядывать в стакан. Только не нависать так, не на-ви-сать, я сказал. Я почувствовал, что теряю равновесие и в самый последний момент чудом уперся в стену и чуть не упал-таки прямо на стол и на вожделенный стакан. Меня прошиб пот, я сильно побледнел и теперь по цвету лица мог поспорить с второсортной серой бумагой. Спокойно. Теперь осторожно протянуть руку и постараться не промахнуться. Это самое главное. Никогда в жизни себе этого не прощу. Я крайне осторожно протянул дрожавшую слабую руку к стакану и попытался ухватить его, подобно тому неуклюжему слабосильному железному протезу, управляя которым, пытаешься вытащить мягкую игрушку из недр автомата. Последнее напряжение и я успешно захватил стакан всей пятерней. Холодненький. Чай опасно заплескался, достигнув почти краев стакана, но, к моему огромному облегчению, ни капли не пролилось. Теперь также осторожно, не торопясь поднести его к губам и медленно-медленно, растягивая удовольствие выпить этот божественный напиток. Если бы в моем организме еще оставалась влага, я бы точно прослезился. Край стакана коснулся моих губ и я, закрыв глаза, с чувством победителя, получившего заслуженную награду в труднейших испытаниях, сделал первый, столь долгожданный глоток чаю, предчувствуя величайшее наслаждение. Так, наверное, чувствует себя земля после длинного периода засухи, если вдруг на небе начинают собираться серые, густые грозовые облака и первые капли начинающегося дождя смачивают ее исстрадавшееся тело. Долгожданное радостное предвкушение чего-то большего. Чай разлился по моему горлу, оставив во рту какой-то странный вкус, на какой я и не рассчитывал! Я с долю секунды прислушивался к нему и тут же с отвращением выплюнул весь чай обратно в стакан. Чай был соленным, как морская вода! Мизантропов – мстительная сволочь! Паскуда, дрянь, ублюдок, нелюдь! Отомстил мне самым подлым и бесчеловечным образом, когда я совсем не ожидал этого! Я весь переплевался. Горло было смочено, но толку от этого мне было мало. Мне еще больше хотелось пить.

– 639, ведите себя поскромнее. Вам чай налили, а вы плюетесь им на пол, как неблагодарная свинья, – без всяческих эмоций раздался из динамиков голос Колыхаева. Видимо «толстая скотина» еще не давала ему покоя. – Еще одна подобная выходка и я лишу вас обеда, а то, глядя на вас, можно подумать, что вы чувствуете себя более чем превосходно и совершенно не хотите пить. Только капризничаете. Если вы уже позавтракали, то присаживайтесь к компьютеру.

– Хорош завтрак из одного соленого чая! – просипел я, неуклюжим пауком передвигаясь по стенке обратно к компьютеру.

– Не выдумывайте ничего, – холодно с какой-то непонятной гордостью в голосе сказал Колыхаев. – Я сам лично проверяю то, чем кормят пациентов. Чай был сладкий и слишком на мой взгляд.

Ничего себе, подумал я, суровый мужик этот Колыхаев, но вслух ничего не сказал, хотя вариантов ответа в голове возникло сразу несколько и все как один представляли собой непереводимую игру слов. Я дополз обратно к компьютеру и свалился в кресло. Вот что значит находиться на последнем издыхании. Сил не было и на отдышку. Что же в моей неравной борьбе с Мизантроповым счет: 1:2. Ничего, еще сквитаемся. Я добрых дел не забываю.

– Хочу вам сказать, 639, – немного промолчав, продолжил Колыхаев, – что теперь вы будете в основном общаться с доктором Зизимором. Я ознакомился с вами и теперь вижу, что вы собой представляете, но терять из виду я вас не буду.

Я решил не отвечать и стал подыскивать подходящую мелодию в проигрывателе. Ничего, ничего. Еще немного потерпеть и обед принесут, а там полдник и ужин. Ах ты, сегодня же вечерняя прогулка. Хотя, что это я. Она здесь каждый день, утром и вечером, просто я ее пропускал. Неужели, наконец, выберусь из этих застенок?! Еще несколько дней и мне будет казаться, что весь мир состоит из моей палаты, а голос Колыхаева из динамиков – голос самого Бога. Надеюсь, во время прогулки я смогу пообщаться с другими пациентами и очень сильно надеюсь, что прогулка, по мнению Колыхаева, не заключается в великом путешествии до лифта и обратно с кандалами на ногах, чтобы можно было передвигаться только маленькими шажками, строго по прямой и в сопровождении конвоя из двух санитаров, дышащих в спину и вооруженных синими дубинками.

К обеду мне до смерти надоело слушать музыку и я, бессильной головой опершись на ладонь бессильной руки, которая держалась лишь на одной кости, потому что мышцы полностью отказывались выдерживать собственный вес, выбирал какую-нибудь простенькую игру вроде «Кататриса», как услышал приближающееся повизгивание. Время от времени оно замолкало, а потом раздавалось вновь, уже немного ближе. Я догадался, что это Мизантропов катит по палатам свою тележку с обедом. Я облегченно и несколько судорожно вздохнул и с большим старанием принялся играть в «гоночки». Я представил, как Мизантропов закатывает свою тележку с обедом ко мне в палату, наливает суп в тарелку и тут раздается голос Колыхаева (не Зизимора, а именно Колыхаева), запрещающий мне обедать. Заливающийся довольным ржанием Мизантропов, выливает суп обратно в свои кастрюльки и быстро укатывает свою тележку прочь из палаты, на ходу ногой захлопывая за собой дверь и давая мне лишь понюхать райский аромат еды, а я умираю мучительной смертью от заворота кишок. Я почти истерично захихикал про себя. Действительно, где-то через четверть часа ко мне в палату зашел Мизантропов и закатил свою визжащую тележку.

– Здравствуй, друг, – тихо и как можно проникновенней произнес я. Эффект усилил слабый сам по себе от голода голос. – Я вот… тебя жду… Можно… только… поменьше соли. Врачи… не советуют. Говорят, для желудка вредно, если прямо… вот так натощак… бухать… не подумавши.

Мизантропов на этот раз не удостоил меня ответом и, налив мне супа и положив второго с компотом, молча укатил свою тележку. Я снова оказался один. В этот раз я решил не напрягаться и, легонько оттолкнувшись рукой от края стола, подкатился к обеденному столику на кресле. М-да… Два малюсеньких кусочка черного хлеба. Супу в тарелке было совсем немного, на самом донышке. Во второй тарелке виднелась пара ложек картофельного пюре. Зато компота – целая кружка, а когда мой взгляд упал на графин, то я совсем очумел от радости. Графин был наполнен до самого горлышка. Я осторожно снял пробку и чуть-чуть глотнул. Как хорошо-то, Господи! Освежающая, блаженная влага и, что самое главное, не соленная! Я схватил графин за горлышко обеими руками, отшвырнул пробку в сторону, которая упала и покатилась куда-то по полу, и, захлебываясь и давясь до спазм в горле и слез в глазах, стал с великим наслаждением шумно глотать воду самыми большими глотками, на которые только был способен мой зоб. Звуками, которые я издавал, можно было с успехом озвучить загнанную лошадь, пьющую из водоема. Я оторвался от графина, только тогда, когда выпил почти литр воды и хотел пить еще, но тут меня сильно и резко затошнило и я, оставив графин в покое, шатаясь и выставив вперед руки, чтобы с разгону не расквасить нос о какой-нибудь подвернувшийся ненароком угол, помчал в туалет рыгать водой. Немного придя в себя, я плюхнулся прямо на пол у унитаза и, приобняв его рукой, как самого надежного друга, подождал, собираясь с силами. Затем встал, вытерся туалетной бумагой и, бросив ее в мусорное ведро, поспешил к столу. Медленно, стараясь тщательно разжевывать пищу, поел и мой желудок, наконец, перестал нудно и противно ныть. По нему разлилась сытая истома. Выпив компота и переждав, чтобы насладиться счастливейшими минутами своей жизни, я перекатился на кресле к компьютеру и продолжил играть. Мое настроение значительно поднялось, и я был готов орать песни от счастья. Теперь я чувствовал себя способным на многое. Я физически ощущал, как мое измученное восемью днями голодовки тело вновь наполняется животворящей силой. Нет, теперь «кататрисы» меня совсем не интересовали. В ожидании прогулки и за неимением других занятий и развлечений, я порылся в папке «Мои игры», нашел какую-то стратегию и принялся в нее рубиться. Стратегия называлась «Земные войны». Время за компьютером летело незаметно, особенно когда можно было полностью сосредоточиться на игре и не отвлекаться на мысли о еде и воде. Игра оказалась настолько интересной, что я сильно удивился, когда в палату внезапно зашел Мизантропов и, вкатив тележку, спросил меня:

– Эй, жрать будешь?

Я как раз завершал уровень и бился с последней пехотой и остатками танковой дивизии противника. Вот еще что, на еду отвлекаться, подумал, было, я, но, видимо, после голодовки мною временно овладела какая-то животная жадность к еде и я, не отрываясь от экрана, сказал:

– Положи на столик. Я доиграю и поем.

Знакомство с другими пациентами

Мизантропов оставил еду и, дребезжа тележкой, молча удалился. Я закончил уровень и только усилием воли отказался сразу же начать следующий, с трудом оторвавшись от клавиатуры и монитора. Подошел к столику и наспех перекусил. Все мои мысли были об игре. Пока я ел, мне в голову пришла довольно интересная и забавная идея. А что если в самом начале постройки базы, отстроив необходимые здания, бросить все силы на укрепление защиты и выстроить по переднему краю базы двойной ряд боевых башен, как противовоздушных, так и против земной техники и пехоты? Да, точно, возможно в этом и заключается весь секрет игры! При следующей мысли я возомнил себя самым настоящим гением компьютерных стратегий. Зачем тратить деньги на постройку стен, защищающих базу, когда можно наделать вокруг пустых хранилищ энергетической руды, что будет намного быстрее и дешевле, так как хранилище занимает больше места, чем доступная за раз часть стены и обладает большим запасом прочности! Пораженный догадками, я не допил сок, бросился к компьютеру и вновь перестал существовать для окружающей реальности.

После ужина я по-прежнему сидел у компьютера и вовсю воевал на два фронта. Сложность уровня заключалось в том, что мои враги призвали себе на помощь внеземную расу, обладающую передовыми технологиями с самого начала уровня, и теперь последние с фантастической скоростью отстраивали себе базу и всячески вредили мне, уничтожая моих добытчиков энергетической руды. Мне все не удавалось уследить за ними и приходилось тратить руду на создание новых добытчиков, а ее у меня оставалось все меньше и меньше. Новых поступлений, соответственно, не было, так как добытчики гибли, не успев нагрузиться рудой. Позади уже два часа игры, а ситуация складывалась тупиковая. Начинать уровень сначала мне не хотелось. Когда очередной мой добытчик был самым скотским и издевательским образом уничтожен всего лишь одним гранатометчиком инопланетян, я в раздражении трахнул кулаком по столу так, что клавиатура и мышка подпрыгнули.

– И снова здравствуйте, 639, – промурлыкал голос за спиной.

Я огляделся. Увлеченный игрой, я и не заметил, как ко мне в палату вошел доктор Зизимор в сопровождении Мизантропова.

– Привет, – ответил я. – Вижу, решили вернуться к Мизантропову? Повторяетесь, доктор, стареете, – пожурил я его, снова уткнувшись в экран монитора.

– Я тоже рад вас видеть, 639, – сдержанно улыбнулся Зизимор. – Хочу вас предупредить, 639, чтобы вы, пожалуйста, сдерживали свои эмоции, иначе…

– Да, знаю, – широко улыбнулся я самой своей безумной улыбкой «Больного Макса». – Вы будете вынуждены прибегнуть к суровому, но справедливому наказанию. Хорошо, больше не буду.

– Вы – способный ученик, 639, – опять промурлыкал Зизимор. – Пожалуйста, отвлекитесь на время от компьютера и следуйте за мной. Сейчас идет вечерняя прогулка, и я покажу вам дорогу. Все уже на прогулке, – проговорил Зизимор таким тоном, что ему осталось только шутливо погрозить мне пальчиком. – Одни только вы остались, 639.

Мне как никогда захотелось переломать этот его пальчик к чертям собачьим. Теперь он начинал бесить меня одним только своим видом и мурлычущим голосом.

– Вот здорово! – воскликнул я. – Я увижу других пациентов и смогу играть с ними в игры?

– Увидите, 639, увидите, – приторно-сладким тоном произнес Зизимор, нервно улыбаясь. – А сейчас прошу следовать за мной, только переоденьтесь в обувь для прогулок. Она лежит под вашей кроватью.

Он как будто боялся, что я тот час же наброшусь на него. Впрочем, я уже зарекомендовал себя не с лучшей стороны, но и сам Зизимор производил впечатление склизкого вежливого подонка. С удовольствием бы придушил это насекомое и полюбовался на его перекошенную от ужаса физиономию. То, что он находился под постоянной защитой громилы Мизантропова, еще больше бесило. Но оставив свою искренность до лучших времен, я послушался и вышел из палаты.

Мы прошли по коридору и оказались в лифте.

– Надеюсь, 639, – заговорил Зизимор, пока лифт спускался на первый этаж, – вы учли вашу прошлую ошибку и больше повторять ее не намерены, так как понимаете, что в противном случае, наказание будет более жестким.